Трещины

Сережа зажмуривается и сдерживает всхлип, когда левая щека взрывается болью. Хлесткий звук такой правдоподобный, будто кто-то в самом деле отвесил Сереже затрещину. Разумовский неприятно цепляет пальцами его подбородок и заставляет поднять голову. — Не смей, — разъяренно шипит Сереже в лицо. — Не смей притворяться мной, — тот выпрямляется, замахивается и бьет еще раз. Сережа все-таки всхлипывает и отползает назад, упирается лопатками в стену. — Чтобы впредь такого не было. Ты меня понял? Сережа смаргивает навернувшиеся на глаза слезы и отворачивается, упрямо смотрит в пол. Сердце ошалело бухает в груди, плотно сжатые губы предательски дрожат. Тянет разрыдаться, но он знает: это Разумовского выбесит еще сильнее. Он думал, его жизнь треснула и превратилась в непонятный кошмар, когда Гром бросил перед ним досье Олега. Нет, черт возьми, даже оглушающее осознание, что под Олеговой личиной целый год разгуливает другой — Птица, как зовет того Разумовский, — ничто по сравнению с тем, как паршиво ему после лечебницы. Сначала казалось, все плохое позади: Олег жив, пришел за ними. Больше никаких смирительных рубашек, транквилизаторов, непонятных лекарств и пыток. Они в безопасности, Олег о них позаботится. Когда Сережу выбросило в реальность в первый раз после спасения, он долго не мог поверить своим глазам, не давал Олегу даже выйти из комнаты и трясся в истерике, без остановки сжимая тому руку: казалось, разожмет пальцы — и тот растворится, как мираж. Олег заботливо прижимал к себе, гладил по волосам и по спине, шептал что-то успокаивающее. Как любезно растолковали Сереже позже, Олег тогда не знал, что после очередной порции транков, которыми их накачали перед самым штурмом лечебницы, очнулся не Разумовский, а… Всего лишь он. Когда Разумовский впервые попытался растолковать, что к чему, Сережа не поверил. Олег не может его не знать. Безумие, бред. Он же… Он — такой же Сергей Разумовский, просто… — Ты не я, — дрожащим от раздражения голосом процедил в тот раз Разумовский. — Это не твое тело, и воспоминания тоже не твои. Кроме того года, когда вы с Птицей хозяйничали вместо меня, — этими воспоминаниями можешь хоть подавиться. Но к Олегу не лезь, вы с ним друг другу никто, не знакомы даже по сути. Сережа слушал с нарастающим ужасом и отказывался переваривать эту информацию. Олег — единственное хорошее и светлое, за память о котором он судорожно держался все это время, чтобы окончательно не рехнуться, — ему чужой? Невозможно, так не бывает. Сережу все эти недели, пока он был в сознании, почти выворачивало от ощущения неправильности. И настоящий ужас состоял в том, что по самому Олегу было видно: Разумовский не врет. От этого хотелось удавиться. — Даже не думай, — сердито прошептал Птица, когда в один из вечеров накрыло так сильно, что Сережа дрожащими руками схватился за рукоятку ножа. — Не будь таким слабаком. Сдался тебе этот Волков. Не нужны нам они: ни один, ни второй. И без них отлично справлялись. У них с Птицей, конечно, кардинально разное понимание слова «отлично», но нож Сережа все же выпустил из рук. Осел по стенке за холодильником и, сжавшись в комок, беззвучно разрыдался. Птица ничего не говорил и не делал. Сережа чувствовал, как тот наблюдает за ним из угла сознания, словно боится, не попытается ли он снова схватиться за нож. Птица с возвращением Разумовского растерял былой гонор. Или решил придержать при себе до лучших времен, потому что, как оказалось, они оба находятся в этом теле на птичьих правах: Разумовский с легкостью возвращает контроль над телом, буквально вырывает их обоих из реальности, отправляя в глубокий нокаут. Насильно перехватывать контроль у Разумовского не получается ни у Птицы, ни у Сережи — только когда тот, еще ослабленный после произошедшего, сильно устает или триггерится с чего-либо и сам отключается. Когда они оказалась в лечебнице, Сережа был уверен: Птица — худшее, что могло с ним произойти. Кто мог знать, что «разбуженный» отвратительной терапией Разумовский окажется… Страшнее? Сережа без понятия, какой эпитет точнее отразит текущее положение дел. В лечебнице Разумовский не обращал на него никакого внимания, хоть Сережа отчетливо чувствовал исходящие от того презрение и злость. И на Птицу, и на него. За то, что они существуют, за то, что с ними приходится делить тело. Несправедливо, учитывая, что без них Разумовский вряд ли справился бы с известием о гибели Олега. Они, между прочим, появились не по своей прихоти — психика Разумовского сама их создала, так говорил Рубинштейн. И пока Разумовский был в отключке, они с Птицей целый год работали над Vmeste 2.0, ну, и, как оказалось, сжигали подонков и вершили уродливое подобие правосудия. Но Сережа-то об этом не знал! Он целыми днями корпел над соцсетью, реорганизовывал структуру компании, довел до ума Марго, в конце концов. А в благодарность его ткнули носом в пол, как нашкодившего котенка, и запретили даже приближаться к Олегу. Он тосковал по Олегу так сильно, что хотелось выть. Особенно теперь, когда тот живой, рядом, буквально под одной крышей с Сережей — зайди в соседнюю комнату и увидишь. К Олегу тянуло мощным магнитом: хотелось слышать родной низкий голос, смотреть в карие глаза, касаться горячих ладоней, чувствовать прикосновения Олега на себе и без остановки говорить, как сильно скучал, как до одури страшно было существовать, зная, что Олега больше нет. И как он счастлив, что это неправда. Олег его, конечно, не отталкивал, но будто деревенел в редких, несдержанных Сережиных объятиях. И смотрел на него совсем не так, как в воспоминаниях. А как… Как на незнакомца в теле любимого человека. Этот взгляд невидимым крючком цеплял под ребра и больно дергал вверх, грозясь выдернуть там все с потрохами. Жить рядом с Олегом и не иметь возможности к тому нормально прикоснуться — невыносимая, сводящая с ума пытка. В сто раз хуже тех, что были в лечебнице. Сережа сам не знает, как посмел на такое решиться, — просто стало так тошно, что в тот момент это показалось единственным возможным решением: притвориться Разумовским, чтобы Олег наконец взглянул на него с теплом и любовью. Чтобы хоть ненадолго перестать быть для Олега пустым местом. Олег повелся, не заметил разницы, потому что Сережа очень старался: копировал интонации, мимику, жесты. Сколько бы Разумовский этого ни отрицал, они — одно целое. Вернее, когда-то были. Сережа тоже имел законное право на любовь Олега, и, если это в данный момент единственный способ ее получить… Разумовского такое положение дел привело в ярость. Тот впервые поднял на Сережу руку, но что-то подсказывало: если он снова разыграет перед Олегом свой спектакль, Разумовский изобьет еще сильнее. — Ты меня понял? — ледяным тоном повторяет тот и снова наклоняется к Сереже, приближает лицо почти вплотную. Сережа, не желая смотреть тому в глаза, зажмуривается и мелко, часто кивает. — Вот и славно, — выплевывает Разумовский. А затем Сережу резко выбрасывает в непроглядную тьму. Олег зовет Разумовского мягким, будоражащим детские воспоминания Серым. Иногда, в секунды особой близости и единения — Сережей. Сереже всегда одинаково нравились оба варианта. Он хорошо помнит, чем обернулась его маленькая ложь, но все равно не может устоять, когда Олег, перегнувшись через его плечо, заглядывает в лицо и хриплым после сна голосом спрашивает: «Сереж?» Он знает, какого Сережу тот имеет в виду, знает, что не должен, но тепло от тела Олега жжет со спины, сводит с ума. До безумия хочется прижаться плотнее, вплавиться тому куда-нибудь под ребра и больше никогда не отсоединяться. Сережа коротко зажмуривается, затем заставляет себя нацепить на лицо маску сонного блаженства и утвердительно промычать. Олег целует за ухом, опускает голову на подушку и обнимает Сережу, притягивает к себе. От накатившего счастья хочется блаженно замурлыкать. Сережа прикрывает глаза и с трудом сдерживает себя, чтобы не потянуться вслед за ладонью, когда Олег гладит по голове. Нельзя, Разумовский не выпрашивает ласку, как изголодавшийся котенок, — только принимает то, что дают, и удовлетворено щурится или постанывает от удовольствия. Олег ныряет рукой под одеяло, проводит по плечу, спине, ягодице и бедру. Сережа закусывает губу и зажмуривается сильнее. Как он скучал, как остро ему не хватало Олеговых прикосновений! Весь тот год Птица под личиной Олега был другим — Сережа и тогда смутно подмечал это краем сознания, а теперь понимал: разница колоссальна, поразительно, что он так долго не желал признавать очевидное. Сейчас Олег касается его точно так же, как в воспоминаниях, и от этого сладко сводит внизу живота. И сердце заходится в безумной радости — еще немного, и пробьет грудную клетку. Олег припадает горячими губами к левой лопатке, придвигается ближе. Сережа вздрагивает, задницей ощущая чужое возбуждение. Собственный член мгновенно отзывается, и Сережа шумно выдыхает, когда рука Олега соскальзывает с бедра и накрывает пах. Это неправильно. Он чувствует себя, будто все наслаждение — выкраденное, нечестное. Стыд затапливает изнутри, но сразу отступает на второй план, когда Олег садится в ногах, откидывает одеяло и тянет резинку Сережиных трусов вниз. Олег неспешно выцеловывает живот и бедра, словно невзначай касается члена, остро реагирующего на каждое прикосновение губ к еще чересчур чувствительному, разнеженному после сна телу. Невероятно хорошо. Так хорошо, что становится сложно себя контролировать и держать лицо. Олег берет в рот, и Сережа тонко стонет, едва не скулит от удовольствия — уже почти плевать, что Разумовский реагировал бы на простой минет иначе. Ведь это Олег. Олег здесь, крепко держит за бедра, ласкает языком. У Сережи от осознания этого голова подкруживается, а в уголках глаз собираются слезы. Его размазывает до позорного сильно и быстро. Он чудом держится и не кончает от пары движений, лишь потому что тело не настолько голодно до близости, как что-то глубоко внутри. Сережа комкает в руках простынь, непроизвольно подмахивает бедрами и счастливо воет на одной ноте, пока Олег восхитительно хорошо и правильно трахает своим чудесным ртом. Его больно тянут за волосы. Сережа непонимающе распахивает глаза и хочет пошевелиться, но тщетно. Что-то незримое дергает его вниз, и Сережа беспомощно проваливается в темноту, напоследок четко ощутив мазнувшую по сознанию жгучую ненависть Разумовского. Сережу выбрасывает в реальность в тот же день, когда они сидят за обеденным столом. Видимо, посреди разговора: первое, что он видит, — чуть обеспокоенное лицо Олега напротив. — Привет, — неуверенно шелестит он, и Олег, чуть расслабившись, кивает. Ему, в отличие от Птицы, Олег хотя бы доверяет. А может, просто считает неопасным. — У нас рыба, но в холодильнике есть вчерашний шашлык и салат, — буднично выдает тот. — Если хочешь, можно разогреть. Сережа переводит растерянный взгляд на порцию запеченной рыбы со смесью из риса и овощей. — Нет, спасибо, я доем, — машинально отвечает он, коротко смотрит на Олега и тут же снова утыкается в тарелку. Страшно и стыдно, хочется завеситься волосами или вовсе сбежать с кухни. Но судя по спокойному виду Олега, Разумовский тому утром ничего не рассказал. На секунду охватывает облегчение, а затем понимание: ничем хорошим это все равно не кончится, Разумовский ему подобное с рук не спустит. За то, что он снова притворился Разумовским — да еще в постели, — его непременно накажут. Сережа без остановки прокручивает эту мысль в голове и механически доедает оставшееся в тарелке, почти не чувствуя вкуса еды. Он просыпается и понимает: в этот раз что-то изменилось. Память. Он помнит, что Разумовский делал до этого, о чем разговаривал с Олегом. О чем того просил. А еще — перед глазами чернота, хотя он уверен, что сейчас «у руля». Сережа дергается, но не может пошевелить связанными за спиной руками. Простреливает ужасом и неприятными, липкими воспоминаниями о треклятой смирительной рубашке. К горлу тут же подкатывает тошнота. Это не то же самое, сейчас все иначе — пытается успокоить себя Сережа. С ним Олег, это просто игра, ничего плохого не случится. Никто не будет его мучить, как в лечебнице, не будет бить и унижать, не… Ноги разведены и тоже привязаны. Страху плевать на логику и рассудительность. Дикая паника моментально захлестывает изнутри, распирает, душит. Сережа снова пытается пошевелиться и уже собирается закричать, попросить Олега остановиться и развязать его, но чьи-то пальцы грубо зажимают рот. — Молчать, — шипит Разумовский. Сережа отчетливо ощущает того на задворках сознания. — Ты же хотел потрахаться, притворяясь мной? Теперь лежи и наслаждайся. Что-то больно хлещет по ягодице. Сережа вздрагивает и шипит. — Нормально? — раздается голос Олега. Хочется разреветься и сказать, что ни черта не нормально — неправильно, пугающе, ужасно, — но Сережа чувствует, как Разумовский «отодвигает» его в сторону и томно произносит: — Да. Давай сильнее. Новый удар приходится как раз в ту секунду, когда Разумовский исчезает, и всю боль Сережа невольно принимает на себя. Он не успевает и пикнуть — Разумовский перехватывает контроль обратно и удовлетворенно стонет. Олег бьет снова. Так продолжается почти вечность, и от этой пытки тянет вывернуть себе руки, лишь бы иметь возможность хоть как-то пошевелиться и защитить себя. Сережа ощущает слабые попытки Птицы утянуть его в недра забвения, но Разумовский глушит их обоих. В ушах низкий гул и стучащая набатом кровь. Сережа беспомощно кусает губы и прокручивает в памяти отрывок «Макбета» в попытке отгородиться от происходящего. В лечебнице это иногда помогало. Олег вдруг останавливается и прижимается горячими губами к спине, оставляет цепочку сухих поцелуев. — Рано, — мурлычет Разумовский. — Без нежностей, Олеж. Возьми меня грубо. Олег напоследок целует под лопаткой и отстраняется. Сережа слышит, как щелкает крышка тюбика, затем скользкие пальцы проходятся между ягодиц, оглаживают анус. Это могло бы быть безумно приятно, но Сережа знает: не будет. Он ощущает насмешливое злорадство Разумовского и слышит, как тот произносит его ртом: — Не растягивай, хочу тебя так: чтоб сладко жгло от того, какой ты у меня огромный. — Сереж, — неуверенно отзывается Олег. Разумовский разочарованно стонет. — Ну же, пожалуйста. Очень хочу. Пальцы еще пару раз осторожно касаются ануса, потом исчезают, и через мгновение Сережа рефлекторно сжимается, когда большая головка члена начинает протискиваться внутрь. Это больно и неправильно. Сережа помнит, как это должно быть, и от осознания, что весь этот ужас причиняет ему Олег, хочется завыть в голос. — Не тяни, — вместо этого обрывисто выдает Разумовский. — Резче. Олег слушается, размашистым движением с трудом протискивается глубже, и Сережа почти задыхается от невозможности пошевелиться, вскрикнуть или заплакать. Он мечтает провалиться в спасительное небытие, но Разумовский держит крепко, выдергивает каждый раз, когда Сережа пытается отрубиться. Олег трахает глубоко, грубо, как Разумовский и просил. В происходящем нет ничего возбуждающего или приятного — только боль. Сережа, уставший внутренне сопротивляться, терпит и ждет, пока все закончится. Но это тянется мучительно долго. Когда Олег наконец выходит из него, Разумовский сжимает ему шею и ласково шепчет внутри головы: — Ну как, понравилось? Учти: если ты еще раз рискнешь выдать себя за меня, вот это все покажется тебе сущим пустяком. Надеюсь, мы друг друга поняли. Разумовский исчезает, и Сережа, вернув себе контроль, тихо всхлипывает. Затем еще раз. — Серый, ты чего? Сережа заходится в истерике и рыдает взахлеб. — Блядь. Олег спешно развязывает его, матерится, извиняется и спрашивает, как долго он в сознании. Сережа не может выдавить из себя ни слова — лишь отползает к изголовью и обхватывает колени руками. Успокоиться никак не получается. Олег неподвижно сидит на противоположном конце кровати и растерянно смотрит на Сережу, явно не понимая, что делать или говорить. Опасности больше нет, все позади — ему бы перестать захлебываться слезами и попытаться выровнять дыхание, но тщетно. Перед глазами плывет от слез, начинает подкруживаться голова. От мысли, что, даже если он успокоится, все равно ничего Олегу не сможет рассказать, становится лишь хуже. А затем он чувствует, как Птица «двигает» его в сторону. Сережа отдает контроль с охотой и облегчением. Они выясняют отношения и орут друг на друга ужасно долго. Точнее, орут Разумовский с Птицей — Олег припечатывает стальными нотками в голосе, и это ничуть не лучше. Сереже хочется забиться в угол сознания и не просыпаться, пока эти трое не решат, что им всем теперь делать, но его все равно выбрасывает на поверхность: то Разумовский устает скандалить и отрубается, то Олег хочет поговорить именно с ним и требует дать Сереже контроль. Он очень старается не плакать, чтобы сохранить хоть крупицы достоинства, но при взгляде на Олега боль и стыд затапливают с головой, начинает предательски щипать в носоглотке. Птица все Олегу рассказал. Как ни странно, Олег поверил. Разумовский рвал и метал, Птица шипел и защищался, Олег пытался разобраться, какого черта творится. Дурдом — иначе не скажешь. С тех пор Олег не прикасался ни к кому из них, даже к Разумовскому. Говорил мало — больше слушал, — смотрел хмуро и жестко. Произошедшее Олегу очень не понравилось. Сереже бы порадоваться, что Олег встал на его сторону и разругался из-за этого с Разумовским, да что-то не получается. От этих разборок его лишь тревожно мутит. Когда Сережу в очередной раз вытягивают в реальность, Олег выглядит невероятно уставшим, но смотрит наконец без ледяной серьезности, которая не исчезала из взгляда последние дни. — Послушай, — хрипло начинает тот, — мне жаль, что так получилось. Я не хотел причинять тебе боль. Не только там, в кровати, но и вообще. Сережа отводит глаза. Птица рассказал обо всем. Сережа отчасти согласен с Разумовским: не стоило этого делать. Меньше всего ему хотелось, чтобы Олег знал, как он страдает без внимания и любви, как завидует из-за этого Разумовскому. До отвратительного стыдно. Стыдно-стыдно-стыдно. Сережа зажмуривается и больно прикусывает щеку изнутри. Пытается провалиться в черноту, но Птица не пускает: «Рано. Сиди и слушай». — Я не знаю, как себя правильно с вами вести, — со вздохом признается Олег. — Нам бы всем по-хорошему к психиатру, но пока это не вариант. Сереже к психиатру не хочется. Разговаривать об этом — тоже. Он упорно молчит, на Олега не смотрит, сидит с низко опущенной головой и ждет, пока ему разрешат нырнуть обратно в забвение. Олег вдруг подходит ближе, опускается перед ним на корточки, и Сережа вздрагивает, невольно встречается взглядами. — Мне очень жаль, — с нажимом повторяет Олег. — Прости меня, если сможешь. Сережа оторопело моргает. Простить Олега? Это же Сережа притворялся Разумовским — за это и последовало наказание. Олег даже не знал. Сережа сам должен вымаливать прощение за то, что обманом заполучил от Олега. И за то, что из-за него тот поссорился с Разумовским и все стало так отвратительно сложно. Глаза жгут навернувшиеся слезы. Олег медленно кладет горячие ладони ему на колени и шепчет: — Тише. — Сережа только сейчас замечает, что его мелко трясет. Позорище какое. — Все нормально, — Олег замолкает, убирает руки, затем неуверенно спрашивает: — Ты не против? Господи, нет, конечно, нет. Сережа хочет сказать, что только Олеговы прикосновения ему в целом мире и нужны, но не может ни слова выдавить, лишь несколько раз согласно кивает. Закусывает губу, вновь зажмуривается и чувствует, как Олег мягко тянет его на себя, стягивает со стула и прижимает к груди. Невольно вырывается всхлип. Сережа затыкает себе рот ладонью и старается выровнять дыхание, справиться с подступающей истерикой. Олег неторопливо гладит его по голове и баюкает, как маленького, и от этого хочется разреветься еще больше. — Все будет хорошо, — тихо обещает тот. — Мы обязательно придумаем, как с этим всем справиться. Веришь мне? Сережа рвано выдыхает и снова кивает. Только Олегу он и верит.