Трещины

Они заваливаются в дом ближе к полуночи. Вадим ставит пакеты с едой на стол, врубает свет в щитке над холодильником и щелкает выключателем в кухне. Волков замирает на пороге, несколько секунд хмуро пялится в окно, потом опускает жалюзи. — Так чья, говоришь, дача? Вадим скалится, проходит к разделочному столику и вытаскивает из коробочки зубочистку. Паранойя Волкова его собственную, конечно, не переплюнет — куда там? — но забавно наблюдать, как у того разве что на лбу не вытатуировано: «Никому, блядь, не доверяю». Зеленый еще, все эмоции как на ладони. — А я и не говорил, — он сует зубочистку в рот и косится через плечо на мрачную волковскую морду. — Да кореша моего, расслабься. Волков хмыкает, явно не собираясь следовать совету, но комментарии оставляет при себе. Скидывает вещмешок в угол, сворачивает в ванну, моет руки. Вадим идет следом и включает бойлер. Сколько он здесь не был, лет восемь? А может, все десять. Да Вадим и Юрца-то самого давно не видел, не то что эту дачу. Но все равно помнит, где тут что, руки на автомате все делают, будто ему уже не глубоко за тридцать, а он все еще аспирант, постоянно тусит на даче Юрца с ребятками, бухает как не в себя и жрет стимуляторы горстями, чтобы вывезти и вписки, и защиту кандидатской. Во времена были. Вадим улыбается и выходит на улицу. Жрать хочется ужасно, но он все равно сперва обходит участок, подмечает в свете луны изменения — почти полностью запущен. Когда Вадим приезжал сюда в последний раз, было иначе: на грядках ни сорнячка, все по красоте, баб Шура следила с особой тщательностью и даже их запрягала работать в земле. Всем истфаком здесь кверху жопой порядок наводили. Вадим заглядывает в теплицу и хмыкает. Заросли огурцов, помидор и, кажется, перцев. В ужасном состоянии, но все-таки весной высаженные, значит, баб Шура еще не померла, дай бог ей здоровья. Помидорными листьями пахнет одуряюще кисло-терпко, прям запах из детства, когда Вадим мелким на даче у своей бабки в теплице копался, обрезать что-то помогал. Кайф. Он срывает ближайший помидор и подносит к лицу, глубоко втягивает обалденный аромат. Господи, хорошо-то как. Вот это настоящий помидор, не то что пластмассовая хуйня в магазинах. Вадим набивает подол майки помидорами и перцами, заглядывает в подвал — лук все так же хранится в огромной плетеной корзине в углу — и возвращается в дом. Олег напряженно стоит в прихожей именно там, откуда хорошо просматриваются входная дверь и проходы в комнаты. Вадим прыскает со смеху и сваливает овощи в раковину. — Да не будет засады, не ссы. Проверенное это место. Никто на моего человечка не выйдет. По морде видно, что Волков не верит. Думает, наверное: Вадим клоун беспечный, вечно на безопасность забивает. Ну и хуй с этим Волковым. — Иди лучше овощи помой, — Вадим кивает на раковину, а сам лезет в нижний шкаф в поисках сковороды. — Ты че, готовить собрался? — Ну? — Нахуя? Мы ж консервы взяли. — А еще упаковочку фарша, — Вадим протирает сковороду полотенцем и ставит на плиту. — Это называется оптимизм, Волков. Не прогадал же: вон, какая красота. Сейчас такие макарохи сделаем, с дачными-то помидорами, пиздец просто. Волков смотрит на него как на идиота и не двигается. Вадим перекатывает зубочистку в другой конец рта, усмехается и принимается чистить лук. Когда он скидывает нарезанное в разогретую сковороду, Волков наконец отмирает, неуверенно включает воду и моет овощи. Аллилуйя, блядь. Какой же Волков шуганый-перепуганный, вечно во всем подвох ищет и абсолютно никому не доверяет. Не, людям, безусловно, верить нельзя, себе дороже, но не до такой же степени. А этот — настоящий волчонок дикий. Вадим вываливает к луку фарш и перехватывает у Волкова перец. — Давай я сам, а ты за сковородкой следи. Может, Волков и против такого расклада, но молчит, просто зыркает на него неоднозначно и хмуро. Вадим весело лыбится в ответ, и Волков тут же отворачивается. Забавный. Вадим мелко шинкует перец, как учила баб Шура, косится на Волкова и тихо матерится. — Ты че делаешь вообще? — Вадим выхватывает лопатку и отпихивает Волкова бедром от плиты. — Оно ж все комом будет. Ты котлету из моего фарша собрался сделать? — Волков мычит что-то невразумительное и поджимает губы. — Фарш рассыпчатый должен быть, вот так. Стой и тыкай этой штукой в сковородку — много ума не надо. Ладно, иди макароны поищи в буфете. Вадим тяжко вздыхает и быстренько приводит фарш в приемлемое состояние. Находит в верхнем шкафчике какие-то специи, травы — пахнут вроде вкусно, — кидает на глаз. — А менее длинных не нашел? — скептически хмыкает он, когда Волков сует ему под нос упаковку спагетти. — Там что, магазин, по-твоему? — огрызается тот. — Что было, то и даю. Похуй, будут, значит, не по-флотски, а так, с подливой. Нужно тогда побольше помидоров. Вадим ставит на вторую конфорку кастрюлю с водой для макарон, закидывает в сковороду перец. — Мешай, чтоб не пригорело, — наказывает прежде, чем выйти. Когда возвращается, Волков послушно стоит у плиты и помешивает с таким сосредоточенным лицом, будто мину обезвреживает. — А че макароны не кидаешь? — Вадим заглядывает горе-повару за плечо и весело хмыкает, когда Волков шарахается в сторону и прикладывается плечом об угол верхнего ящика. — Кипит же. Волков не отвечает, тянется за спагетти. Вадиму так и хочется тоже схватиться за пачку, типа нечаянно соприкоснуться пальцами, как в тупых фильмах, и посмотреть, что Волков будет делать: сто процентов пачку выронит, балбес. Волков его после того пьяного поцелуя, считай, по дуге обходит. Словно если будет держаться от Вадима подальше и взглядами не встречаться — точно «не педик», как сам Волков испуганно и зло доказывал ему в треклятый вечер. Вадим тогда правила игры принял, мол, ты набухался, попутал, конечно, это ничего не значит, Волков, да понял я, забей уже. То, что сам он без проблем трахался не только с Родригес, но и с третью их отряда, Вадим пояснять не стал. По Волкову видно было: нихуя не помогло бы, наоборот только. Вадим украдкой косится на профиль Волкова. Если б тот после поцелуя полез дальше, Вадим, конечно, с Волковым переспал бы — тот абсолютно в его вкусе. Переспал и все, не парился бы. Они, может, потом периодически и трахались бы, но это так, без серьезной нудятины. Короче, все было бы раз в сто проще, и не застрял бы этот Волков со своей внутренней гомофобией у него в башке. А так — Вадим лишь об этом последние недели и думает, черт возьми. Он добавляет тертые помидоры в сковороду, заливает водой, уменьшает огонь и закрывает крышкой. — Я курить, — сообщает он, доставая из брошенной на стул куртки сигареты. — Не спали наш ужин. Сигарету Вадим приканчивает быстро — потом минут пять просто стоит и дышит ночной прохладой, вслушивается в стрекот цикад. Гадает: выйдет Волков к нему покурить? Нет, наверное. Да и Вадиму это нахуя? На дачную романтику потянуло, в жопе молодость взыграла? Правильно, ему это вообще не упало. И все-таки он стоит и ждет, потому что поговорить хочется, хоть о чем-нибудь. А тут на веранде, в ебенях под Рязанью, за сигареткой — как будто самое то, даже Волков разговорится. Но никто к Вадиму не выходит. Он отправляет оба бычка в импровизированную пепельницу — пустую банку из-под маслин, которая явно стоит здесь не первый год — и раздосадовано кривится, уловив мазнувшее изнутри разочарование. В конце концов, взрослые же мужики, ей-богу. Для кого спектакль Волков развел? Что Вадиму теперь, на цыпочках вокруг бегать и в койку запрыгнуть уговаривать? Бесит. Он возвращается в дом и застывает в дверях — Волков склонился над снятой с плиты кастрюлей и двумя вилками отсоединяет одну слипшуюся спагеттину от другой. А слиплись, кажется, блядь, все. Ну пиздец. — Слушай, — Вадим давится смешком, — какой умник тебя Поварешкиным прозвал, если ты готовить нихуя не умеешь? Ну макароны похерить, Волков, ма-ка-ро-ны, — по слогам протягивает он и в голос ржет, когда Волков растерянно оборачивается. Умильная картина, хоть макароны, сука, реально жалко. — Завали, а? — буркает тот больше сконфуженно, чем злобно. Разлепляет еще пару штук, затем раздраженно швыряет вилки в раковину и выходит на веранду, едва не задев Вадима по пути плечом. Вадим посмеивается, разглядывая макароны — часть валяется в раковине; видимо, выскользнули, когда воду сливали, — затем умолкает. В голове всплывает запоздало: Волков же детдомовский. Где должен был научиться готовить? В детдоме, в армейке или пока они по горячим точкам скачут? Настроение портится окончательно. Да уж. Вадим выключает конфорку, пару минут стоит в раздумьях у плиты и все-таки выходит на веранду. Волков курит, облокотившись о перила. — Да не психуй, — Вадим пристраивается рядом и стреляет сигаретку из волковской пачки. — Подумаешь — макароны слиплись. Я вот кастрюлю с гречкой сжег. Причем трижды такое было. Не везло мне с гречкой, постоянно про нее забывал, — Вадим хмыкает и затягивается. Третья сигарета за полчаса. Кошмар, докатился. Волков курит молча, смотрит куда-то в сторону одинокого фонаря, но складка меж бровей будто чуть разгладилась, черты лица смягчились. — Я когда первый раз макароны варил, сначала помыл их, а потом разложил и ждал, пока высохнут. Волков дергает бровью, косится на него. — Че, серьезно? — Нет, — Вадим усмехается, — это из киношки. Но я слышал кулинарные истории и похлеще. Уголок губ Волкова дергается в короткой улыбке. — Значит, мой случай не самый безнадежный. «С какой стороны посмотреть», — чуть не срывается с языка, но Вадим лишь пожимает плечами. — Возможно, Поварешкин, возможно. — Харэ меня так звать, тупое прозвище, — фыркает Волков и вдруг легонько толкает его плечом. — Пойдем, что ли, попробуем, можно эти макароны есть или как. Вадим тушит недокуренную сигарету о банку из-под маслин и идет следом. А может, случай действительно не безнадежный.