Твой лик среди невзгод

Прекрасная зимняя пора. В Москве снег выпадал значительно раньше Нового Года и Рождества, примерно за месяц-полтора. На окнах с той поры уже хозяйничал мороз и танцевала в вальсе вьюга, с завывающим ветром. Москвичи заранее готовились к празднеству, как купцы так и сам народ. Об этом свидетельствовали гирлянды развешанные в скверах, торговых домах, фонтанов. Их пёстрый цвет задавал настрой праздника, да и вообще хорошего настроения. В харчевне неизменно пахло пивом, пропитывая хмельным запахом доски, бочки и даже кожу сидящих здесь. Гул обычный здесь гость, даже почтенный. Бряканье масс с содержимым внутри отдавало даже за пределами трактира и находило свои отголоски в желудках пьянствующих. Среди них был и Есенин со своим компаньоном Мариенгофом. Те уже праздновали наступающий Новый Год, который должен наступить только через три дня, но сразу очевидно, кто больше всех готовился, аж до посинения. Если бы Петр I был ещё жив, то первый на очереди за медалью был бы Сергей, а уже дальше Блок, и где-то там Успенский с другими пьяницами. - А ей говорю…ик,- продолжал поэт,- надоели мне твои театры! Вот те Бох, во те крест! - М…- пьяно промычал Мариенгоф опираясь на свой кулак- Она и ушла! Поэт махнул еловой веткой в сторону, что та вылетела из руки и попала кому-то в затылок с соседнего столика. Так завязалась очередная драка в канун праздника. Снег продолжал кружиться при свете фонарей на Большой Ордынке. Дети бегали и заливались хохотом, махая еловыми ветками в разные стороны. Не только иголки кололи им лица, но и мороз, который делал щёки пунцовыми. И краситься не надо. Марина стояла возле перекрестка и курила, задумавшись. Непонятно для чего и с какой целью она пять минут назад пришла освещать венок из плетеных кедровых ветвей. В последний месяц с момента отъезда от подруги, та вела себя странно и все из-за одной особи. Было на душе не спокойно. Было то время, когда она вспоминала зиму с горечью. Эта не станет исключением. В это время не хочется смотреть на церкви с их Богородицами, проходить мимо лавок с изделиями и даже не хочется вафель. Даже этот венок казался бременем, который сама на себя возложила поэтесса. Если бы его можно было бы надеть на шею, то ничем бы не отличалась от оленя. В парке значительно тише, чем на площади. Гуляло не так много людей, в основном пары, компаний ( тем более шумных) здесь не было. Ничего не нарушало идиллию здешнего места. Марина несла в левой руке свою шерстяную шаль, выглядывающую из-за ротонды с соболиным мехом. Темно-зеленая ткань на свету отдавала изумрудный отблеск из-за вышивок бисером и вставок камней. Со стороны это выглядело богато, но многие могли бы подумать, что идет богатая вдова. Волосы развивались от ходьбы, а взгляд был поникнут не то вдаль, не то под ноги, что могло подтвердить догадки. Было тяжело от воспоминаний. В голове всплывали те, безоблачные зимние дни, когда она когда-то со своей «подругой» отдавалась зимним развлечениям. Выбирая рождественские ленты или катаясь в упряжке коней, громко хохоча от чувства свободы или потому что обе были красные от холода. И не обдуманные поступки ради бывшей возлюбленной заставляли взвыть. Казалось бы, прошло достаточно времени, чтобы забыть и был веский повод перестать что-то чувствовать к изменщице, однако, это было очередным доказательством, что девушке было не все равно на Сафо и ради неё, была готова на многие авантюры, лишь бы как-то порадовать её и доказать свою любовь к ней. Старшей было этого мало и по всей видимости – не нужно. Ни пламенных речей Марины, ни её чувств вовсе. « - Как же мне осточертела Ваша удача, голубушка! Кто бы мог подумать, что Ваша масть – Черви! Этот король мне сниться будет, Марина Ивановна. Уж, мухлюете, наверняка. Удар по столу. Звонкий смех и красные щеки, которые раскраснелись ещё больше от реакции Сафо. - Я перед Вами, София Яковлевна, чиста как белый лист! Может мне ещё голой играть с Вами, чтобы честно было?- смеясь подразнила поэтесса - Это, Марина, возмутительно! - Ну, а что делать то, если я по-Вашему, «мухлюю»?- продолжая дразнить, отбила потертого бубнового валета тузом.» Из воспоминаний вытащило тело и даже не одно. Перед ногами девушки лежали два трупа в виде синюшных Сергея и Анатолия, которые пытались ещё как-то встать. Жалкое зрелище. По их виду было видно, что оба были мятые, избитые и явно недовольные исходом событий. Избивавших не было видно, видимо произошло это не здесь. Поэтесса была озадачена. Алкоголики не сразу заметили, что на них смотрят, а когда увидели, то Есенин было хотел благим матом наорать на знакомую, но помешал этому Мориенгоф, который признал стоящую. - Вечер снежный, Мариночка!- с хохотом поздоровался Анатолий - О, Марина Ивановна! Какая встреча. Извините…ик. Я Вас было... - Не надо слов, Сергей Александрович. Я всё понимаю, - вздохнула поэтесса - А что Вы тут делаете одна? – поинтересовался Мориенгоф - Гуляю - А нас чего не позвали? – расплылся в улыбке символист - А Вы чего меня пить не позвали? – усмехнулась она Мужчинам стало стыдно за свое поведение. Холодный воздух заставлял постепенно протрезветь, но если они там долго просидят, то могут просто замерзнуть, пока дождутся протрезвления. - И что Вы домой не идёте? - Сергея выгнали из дома. Он не может вернуться и ещё таким - А Вы? - А я…не могу его бросить - Так Сергея к себе домой заберите. Он же весь синюшный, не то от холода, не то от…- Марина замялась - Понял, - ответил Мариенгоф Он встал и взял под руку своего товарища. Тот уже трезветь не хотел, но хотел спать. Поэтесса помогла Анатолию поднять горемыку, который был сейчас просто телом, но ещё дыханным и бренным. Символист что-то мямлил, как-то сопротивлялся, но наотмашь. Его шарф висел на его шеи как висельник, а один из туфель просил есть. С грузом в четыре пуда, поэты волокли с собой пьяного, иногда делая остановку возле скамьи. К великому несчастью, Мариенгоф от центра жил далековато и пешком идти до него было бы невыносимо, с таким балластом в виде синюшного компаньона. Марина помогла добраться до первой кареты, где кучер с неохотой хотел везти двоих, но пообещав заплатить как за двойной тариф, тот сразу согласился. На душе было также тоскливо. Ситуация помогла на немного забыть от чего было уныние несколько минут назад. Вспомнилась Акума. Её теплые руки и холодный взгляд будоражил, но так заманивал, как Дионея своих жертв. Хотелось утонуть, быть пришибленным этим каменным взглядом. Да, он не был как-то эмоционален и ничего почти не отражал, да, он был по истине стеклянным. Кто бы что не говорил, но руки выдавали всё, вместо глаз. Наверняка Горенко за долгое время ожиданий научилась не подавать виду, что ей плохо и обидно, будто тело полностью подчиняется ей, но эмоции рано или поздно займут вверх и выдадут то, что скрывалось внутри так долго. Чтобы дождаться цунами люди ждут недолго, а когда стихия обрушивается на них, то им даже не удается спастись. В гостиной стояла ель, украшенная всевозможными угощениями и огнями. Обычно такие стоят там, где есть дети или предполагается, что они должны быть. Не взрослым же драть елку. Но угощаться от дерева было некому. - Анна Андреевна, Вы гостей ждёте? – спросила Раневская протирая бокал - Я?- растерянно посмотрела на Фаину поэт - Ну да! У Вас вон какая ель наряженная стоит. Я и подумала, что Вы гостей ждёте. - Нет, не жду. Просто вспомнила детство. Я так ждала Рождество и Новый Год. Когда смотрящая в гимназии уходила спать, то я пробиралась в комнату и быстренько хапала конфеты и орехи в подмышку, чтобы их у себя в спальне съесть. Меня однажды чуть не поймали, - вспомнила Ахматова с улыбкой на лице В руках Акумы была серебряная вилка с салфеткой. Как и Раневская, она протирала утварь, но также непонятно для кого. Возможно, хотелось отвлечься, забыться в праздничной суматохе. Была идея не праздновать вовсе или хотя бы не дома. Или раз праздновать, то можно было позвать родственников, друзей и другую богему литературного общества, но разве от этого станет легче. Обычно, в таких случаях говорят: «праздник там, где с тобой близкие люди», но в этом случае так и не скажешь. Конечно, можно было бы позвать маму к себе, братьев и сестер, но разве они поехали бы из Севастополя к ней. Туда. Страх того, что в Питере можно словить туберкулёз не оставлял в покое Инну Эразмовну, которая у неё стала едкой панацеей из-за смерти Ирочки. «Ах, а ей ведь и пяти лет не было, как погиб ангелочек»- вспоминала Инна. Был бы отец жив, он бы к Акуме не заявился. Было бы стыдно и непонятно от чего: от своей глупой твердокаменности или от стыда за свою туполобость в сторону Анны. Ни того, ни другого поэт не знала. На балконе холодно, даже с шалью. Курить не хотелось. Темноволосая вертела в пальцах сигарету, но подымить не хотелось совсем. Табак начал сыпаться на верхний слой опавшего снега. В Питере снег выпал, не было ветра. Было темно. Уличные фонари ещё как-то освещали снежные тропки, но не так хорошо как в самом центре города. Желтоватое, словно желток, теплое освещение клонило в сон, лишь от одного взгляда на него. Внизу никого не было. Было ощущение опустошенности, словно все люди вымерли и осталась только она одна – ледяная глыба в Ледовитом океане. Задрав голову и вздохнув полной грудью, Горенко расправила руки в стороны, будто птица парящая над морем. Мороз щекотал нос. Ощущалась легкость. Было на душе спокойно, будто до этого момента вовсе ничего и не было, что сковывало её жизнь: не было семьи, переезда, гимназии, ненавистного факультета в институте, Гумилева и какого-то мимолетного романа в Париже. Не было никаких друзей, знакомств. Не было никакой поэзии. Она чистый лист. - Грядут апостолы! Прольется кровь сыновей, матерей божьих. Не будет батюшки царя, не будет! Из полета мыслей приземлил неизвестно откуда, появившийся седоголовый дед. Его седая борода сравнилась с растительностью головы. Был без шапки, по-крестьянски одет. По его мямленью и беззубому рту можно догадаться, что тот был изрядно пьян и нес какую-то ахинею. «Почему его ещё не забрали? Давно он тут?»- задумалась Анна Андреевна Девушка спрятала руки в шаль и приобняла себя за локти. Зрелище было отвратное. Ей показалось, что до второго этажа, до её носа донесся запах перегара, сопровождающийся дешевым табаком. Бедолага махал руками, будто тонет и продолжал верещать несусветицу про царя и про какую-то кровь.

Ещё один огромный взмах —

И спят ресницы.

О, тело милое! О, прах

Легчайшей птицы!

Что делала в тумане дней?

Ждала и пела…

Так много вздоха было в ней,

Так мало — тела.

Не человечески мила

Её дремота.

От ангела и от орла

В ней было что-то.

И спит, а хор её манит

В сады Эдема.

Как будто песнями не сыт

Уснувший демон!

« Ты действительно собралась прыгать?»

Она стояла за оградой на мосту. Ночь. Москва река бежала в привычном направлении. Корка льда была тонкой. Поэтесса держалась руками за ограждение и смотрела вниз. Ветер развивал волосы и смахивал с глаз влагу. Лицо было красным. В голове путались мысли, их было слишком много и непонятно, то ли это просто навязчивые мысли, то ли уже голос в голове. Марине казалось, что она сошла с ума. Её не покидали мысли о Сафо, о том как им было хорошо. Десятая Муза расковыряла старую рану, которая и без того плохо заживала. Не хотелось жить. Будет трагично для всех, если юная поэтесса погибнет от предательства любимой ныне женщины. Цветаева стала вспоминать как она провела этот уходящий год. Казалось, ничего позитивного, она стоит тут на краю к смерти, а тут ещё нужно что-то вспоминать. А вспомнить есть что.

«Зима прошла так себе. Весной снова грязно. Хотя нет. Я тогда открыла для себя новую книжную лавку. Там я купила кожаную обложку и хрустальную чернильницу. Это хорошая была покупка. Летом я снова была в Коктебеле Место действительно вдохновляющее. Потом я начала писать стихи Блоку. А осенью…была Анна Андреева»

Поэтесса нахмурила брови. Стала вспоминать как прошла их первая встреча. Мягкость той руки она никогда не забудет. Было стыдно. Девушка так зациклилась на своем прошлом, что совсем забыла, что обрела. Закинув ногу на ограждение, та перелезла на другую часть моста и накинула обратно на себя ротонду и побежала домой. На том месте остался крещеный венок и шарф, который улетел к самой реке вниз. Шабадан с грохотом упал на пол. Вещи летели в него со скоростью света и были сложены вихрем. Даже непонятно, какая была одежда, по сезону или нет, но Марина бросала все подряд, что было в полках шкафа. Там даже оказались бирюзовые бусы с Коктебеля и несколько серебряных колец. Гроб закрылся и вместе со своей хозяйкой помчался прямиком на вокзал, чтобы уже в поезде лежать спокойно под местом. - Может эти ленты возьмем?- протянула Фаина изумрудные ленты подруге - Нет, Иночка. Они будут сливаться с елью. Нужно что-то другое,- пояснила Ахматова - Может жёлтые? - Красивые. Но это не то. - Какая-то Вы взвешивающая стала, Анна Андреевна Акума озадаченно посмотрела на актрису, пока та успела отойти в другую часть ларька. Девушки второй день встречались утром и шли смотреть какие-то украшения в дом, подарки, да и вообще прогуляться. Зимним забавам они не уделяли особого внимания, как разглядыванию чего-то. Так, за это проведенное время вместе, Раневская успела купить себе серьги, кулон и шарф, а Лохвицкой изумрудную брошь. Ахматова купила же только шерстяную шаль с причудливым узором, который по её мнению напоминал Париж. Бумажный пакет шуршал от частого взмахивания руками актрисой. - Может тогда красные? - Красные? Анна посмотрела на ладони держащие красную широкую атласную ленту. Она свету переливалась нежно-розовым и пахла будто клубникой. Поэту понравилась такая лента. Решила, что возьмет несколько штук, чтобы украсить интерьер. «Одна стоящая ель в углу комнаты со всевозможными угощениями не украсят квартиру и не передадут дух Нового года»- подумала она. Вечер. Цветаева устало уселась в вокзале Питера. Знакомое место. Для себя, поэтесса заметила, что колонны знакомы и будто где-то видела. Но где не помнила. Да и витражные окна казались знакомы, будто из сна какого-то. Из полета приземлил рев старого поезда. Марина взяла в руки саквояж и вышла из вокзала, попутно ища карету на которой можно было спокойно доехать то Ахматовой. Как всегда всё спонтанно. От этого страдала в основном сама инициаторша, ибо предупредив заранее о своем визите подруге, та бы уже встретила её и они бы поехали к ней. Но ведь это слишком просто, верно? И для того, чтобы доехать до своей Музы, девушка с горем пополам нашла того, кто бы отвез. Дальше бедная не могла вспомнить и сказать внятно адрес куда ехать нужно, объясняя, что «туда надо завернуть, там будет такая таверна, а потом от неё направо». На душе отлегло то, что было прошлой ночью. Тяготящее чувство отступило. Была вдохновленность. В голове она представляла себе эту встречу: приходит с гостинцами к Анечке, расцеловывает, крепко обнимает и раскрывает все свои чувства. Наивно так полагать. Дом. Улица. Парадная. Окно. Акума не спала. Хорошо это или плохо, Марина не знала, но была уверена: либо сейчас, либо никогда. Стук. Цок-цок. Гулкое эхо в подъезде. Поэтесса старалась быть тише, на дворе поздний вечер все-таки. Цок. Стук. Она перед дверью. Сердце колотиться, грудную клетку давит напряжение, а ком в горле стоит как памятник. Девушка смотрела на дверь, дверь на неё. Видел бы кто со стороны, сказал бы что та ненормальная и пытается открыть дверь взглядом. Дрожали руки.

«Соберись, тряпка. Ты ехала в такую даль, чтоб дверь поцеловать?»

Три громких стука. Казалось, что сейчас сломает дверь. Скрип. В дверном проеме, оперившись на косяк, стояла кудрявая женщина, на вид недовольная. Тэффи действительно, бывало, могла выглядеть недовольной. Такого Марина не ожидала. - Я Вас где-то видела. Мы не знакомы? – начала Лохвицкая - Марина Цветаева. По.. - А, тогда понятно, - прервала её сатирик, - Проходите С гордо поднятой головой Марина вошла, будто так и должно быть. В кругу обычных вещей. Бросив свой гроб где-то в прихожке, поэтесса двинулась к залу, где курила Горенко. Её стан действительно можно передать одной ломанной черной линией. Она даже не удивилась такому спокойствию. Спокойна как пульс у покойника. Облегченно вздохнув, Цветаева ринулась к своей Музе, упав к её ногам. Колени спасибо не скажут. От неожиданности, Анна ахнула и удивленно взглянула на подругу. Айсберг начал таять. - Мне слов на всем Белом Свете не хватит, чтобы описать то, что испытываю. Так хочется многого сказать, но не говорить устами это, а проявлять лаской нежности - Я думаю, что нам стоит поговорить, - Ахматова посмотрела на Тэффи - С наступающим тебя, Анна Андревна! – сказала женщина и скрылась за углом. Девушки прошли в спальню. Там Ахматова присела на край кровати. Коротковолосая стояла перед ней как провинившаяся гимназистка, которая умудрилась замарать манжет и подраться с девочкой. Младшая покраснела от смущения. Анна внимательно смотрела и ждала, когда же её подруга что-нибудь скажет уже. Она же приехала не чтобы в молчанку играть. Поэт встала и прошла к граммофону, стоявший возле окна и шкафа. В шкафу были пластинки с мелодиями её детства и те, которые привезла из Франции. Акума не успела пока здесь приобрести для прослушивания, только книги. Длинны пальцы отвели в стороны педаль и поставили пластинку. Игла оказалась на любимой мелодии Вагнера. Шуршание и звук заполняет комнату. Старшая взяла под руку, подтянула к себе младшую и стала кружиться в танце. Марина не отрывала взгляда от глаз своей подруги. Серые, холодные очи смотрели на светлую макушку, руки прижимали к себе. Стало тепло. Горенко чуть нагнулась, чтобы что-то сказать Цветаевой, но вторая не выдержала и вцепилась в холодные губы своими. Темноволосая не сопротивлялась.