Твой лик среди невзгод

«Просыпаться на рассвете

Оттого, что радость душит,

И глядеть в окно каюты

На зелёную волну,

Иль на палубе в ненастье,

В мех закутавшись пушистый,

Слушать, как стучит машина,

И не думать ни о чём,

Но, предчувствуя свиданье

С тем, кто стал моей звездою,

От солёных брызг и ветра

С каждым часом молодеть.»

"Зачем я пишу стихи о любви? С Гумилевым мы разошлись, но я почему-то продолжаю писать стихи о любви. Для кого я их пишу, если не для него? "

Акума стояла и докуривала вторую цикерку. Заходить в комнату не хотелось. На улице холодно, а там уже не душно. Ничего больше не душило. Было тепло. Это и отталкивало. Казалось, что это все один большой сон, розыгрыш, да что угодно, но не реальность в которой все так просто. Просто так все встать на свои места, как было когда-то, и не отдав ничего взамен? Подозрительно, но желания зацикливаться на этом не было. Подул ветер и снёс пепел на красную турецкую шаль курящей. Кисть быстро смахнула серость, чтобы не про жечь ткань. Целая и слава богу. Узоры украшавшие шаль, каждый раз создавали новые сюжеты, но ни один из них так и не стал явью, даже на листе или на чьем-нибудь слуху. Тайна. - О чем, Вы, сейчас думаете, Анна Андреевна?- незаметно подкралась девушка. Старшая обернулась. - Ни о чем, моя дорогая, ни о чем,- ответила Акума и посмотрела на фонарь - Если с таким взглядом люди думают «ни о чем», значит невероятно молчаливы. - Марина, я чуть шаль свою не прожгла, так ещё Вы, тут со своими…- темноволосая замялась Поэтесса обратно зашла в комнату, что заставило Ахматову тоже зайти в помещение, по большей части, чтобы извиниться, а не потому что замерзла.Всё-таки Анна могла быть грубой по отношению к близким, но это было так редко, что можно списать все на настроение. Больно не хотелось делать, как и обещав себе ещё осенью. Надо бы уметь держать слово не только перед людьми, но и перед собой, ведь если ты не можешь сдержать слово самому себе, то и людям вряд ли что-то сможешь дать. Громкий хлопок. Дверь в спальню закрыта. Зная то, какая Цветаева эмоциональная и импульсивная, то такое действие предсказуемо, если не то, чтобы уйти вовсе. Не ушла. Тихий скрип и через полу открытую дверь поэт видит как девушка сидит на краю кровати, сложив руки на груди с недовольством на лице. Было боязно входить, несмотря на то, что хозяйка всё таки не обидевшаяся. - Прости…,- присела рядом,- Не подумай, что я… Ей нечего было говорить. Она сама не понимала в чем её здесь вина, ведь она ничего не сказала. Не успела договорить. А нужно было ли? Конфликт на ровном месте, который устроила то не старшая, но каким-то Макаром все равно чувствовала себя виноватой. Очередная выходка на новой жертве. На своей любимой Музе. Только бы не переросло бы в психологическое насилие. Наивность. Длинные пальцы касаются холодной скулы, что покрылась краснотой от холода. Покалывание. Сердце замирает в предвкушении действий. Марина притягивает к себе старшую и трепетно целует её. Переполнявшие эмоции нахлынули с головой мгновенно. Прикосновения были нежны, будто перед девушкой первый ландыш распустился и пригрелся на ладонях, но сорвать его совсем не жалко. Губы обжигают прохладную кожу лица и словно вдыхают жизнь в бездыханное тело, которое и не торопилось как-то оживать. Старшая вытянула свою лебединую шею, подставляя её, мол «целуй меня всюду», а та всегда целовала всюду. Сорванный стон был прикрыт рукой. Не выдержала. Юнец уже скинула злополучную тряпку и приступила к избавлению блузки. Не поддалась. Акума преградила это, хотелось подразнить немного, ведь было интересно на что же этот малек готов, чтобы вкусить запретные плоды Гесперида. Наполеон наступал. - Ах,- вполголоса простонала темноволосая,- больно - Терпи Девушка навалилась всем телом и ехидно посмотрела на возлюбленную. Зеленые глаз раздевали, пилили…манили…топили. Хотелось утонуть и никогда больше не всплывать, чтобы ничего больше не выходило наружу, дышалось полной грудью, без зазрения совести и маргинальных взглядов высочеств. Ласковые руки гладили шею, неясный запах шалфея оставленный на коже от шали принадлежал Анне и только ей. Она была как поле, огромное цветущее поле чифиря, которое цветет, благоухает и исцеляет. Грудь горит жаром, терпения ждать больше нет. Непонятно кто больше всего ждал. Ахматова больше не могла сдерживать себя и свою подругу, она поддалась её рукам, сладостным губам и жарким словам. Теперь она была готова таять в её руках как свеча от огня. Все тело горело в ожидании. Марина улыбалась. Казалось, что её волосы завились больше, чем обычно, некоторые выбивались из укладки и, казалось, что это были дьявольские рога. Длинные руки обхватывали спину младшей, пока та любезно целовала той грудь, продолжая обсыпать комплиментами, где источник такого изобилия, казалось, никогда не закончится. Снова стон. Младшая дразнит. Длинная юбка Акумы складывалась в складки и путалась в руках из-за её длины, и тяжести ткани. Кончики поглаживали мягкие, бледные бедра, которые содрогались от любого прикосновения девушки. Старшая схватила Цветаеву и притянула её к себе, тихо шепча на ухо: « возьми меня», отпустила. Все было как в тумане. Руки Марины гуляли по всему телу подруги как угодно. Та хватала и прижимала к себе, будто как малый ребенок у которого вот-вот отберут его игрушку. Тихие стоны срывались с губ Горенко, когда коротковолосая виртуозно доставляла удовольствие ей. У младшей был горький опыт, который сейчас пригодился как никогда, но теперь в душе теплилась надежда на лучшее. Блузки не было, ничего не мешало, оставалась только тяжелая юбка, но та уж никак не мешала, а только заводила девушку. Поэтесса жадно впивалась в небольшую грудь своей подруги, пока правой кистью нежными толчками изводила плоть своей жертвы. Анна лежала не сопротивляясь, а напротив, поддавалась движениям воздыхательницы, ни капли не скрывая что чувствует сейчас. Она пыталась сосредоточиться, но было все четно. Разряд. Прогиб в спине. Сжатие простыни в руке. Быстрое биение сердца. Девушка довольно смотрит на Ахматову, гладя её растрепанные волосы, а та с закрытыми глазами переводит дух. Шершавые губы касаются скулистой щеки, оставляя мокрый след на коже. Рысиха хотела было уж пойти, но ей не дали. И всё пошло по кругу, но только для горделивой. Анна понятия не имела, что ей делать, но она пыталась повторить все тоже самое, что было несколько мгновений назад. Такого поворота поэтесса не ждала. От её платья и чулок избавились так, будто это ненужные вещи вовсе. И вновь все было как в тумане: жар в груди, пылкие объятия, страстные поцелуи. Все закончилось также как и началось. Коротковолосая сидела на краю кровати и чиркала зажигалкой, которая никак не хотела давать огню. Это ещё одна вещь, которая бесила Цветаеву до посинения. Хотелось уж было швырнуть железку, как она дала огонек и с облегчением закурила. В пальцах Марина нервно теребила конец папиросы, томно выдая клубы дыма и покачивая ногой. Она смотрела на зашторенное окно, через который сочился свет теплый свет фонаря. В душе что-то беспокоило, томился ком напряжения в крестце, никак не отпуская за собой волнения. Было не по себе. Замечая подобное поведение, Горенко берет Маринину цикерку и сама закуривает, что заставляет выйти из раздумий поэтессу. - Анна Андреевна, Вы невыносимы, - простонала она - Уж, какая есть, Марина Ивановна. Мне не измениться. Цветаева приблизилась к подруге и нежно поцеловала её, попутно отбирая сигарету. Затянувшись, Рысь выдохнула никотин в губы старшей. Зеленый омут отражал холодность серых недоступных скал об которые бились базальтовые волны, но все также продолжавшие стоять непоколебимо как и несколько тысячелетий назад.