Твой лик среди невзгод

Утро 23 июня не радовало солнечными лучами, было пасмурно. С моря дул легкий ветер, гоняя волны вблизи берегов Коктебеля. Дача наполнялась музыкой с раннего утра, когда ранние пташки уже начали вставать, но не совы. На резном рояле, темно-шоколадного цвета, играла Парнок в гостиной, резво оттачивая по клавишам свои навыки усовершенствованные на Бестужевских курсах. Пальцы бегали по клавишам, наигрывая мелодию Сонаты №9 Бетховена, что уже была затерта до дыр студентами неизменной классики. На диване лежала недовольная Марина, закрывавшая левое ухо вельветовой подушкой. «Играет как по нервам», - подумала поэтесса Ей всё это не нравилось. Бесспорно, Сафо хорошо играла, не фальшивила дальше, однако не её игра раздражала как её физиономия утром. Подушка, которая никак не спасала, нашла другое себе применение. Не выдержав наглости, Марина швырнула в переводчицу «орудие», чтобы граммофон звуков заглох. - А, Вы, всё так же не любезны, Марина Ивановна, - подметила Парнок - Не жалуйте, - огрызнулась недовольная поэтесса На разногласие между девушками из комнаты всплыла фигура Анастасии, которая в недоумении смотрела на обеих: одна лохматая как воробей и не собрана, вторая сидит за фортепиано, поглаживая подушку, глядя на младшую. Ася смотрела на картину маслом около минуты, которая растянулась будто в час, иногда кидая взгляд непонимания на сестру, которая хотела сегодня поспать до обеда, что ей было никак не свойственно. Удивительно даже то, что Марина даже спала на диване сегодня и не возразила этому. - Мариночка, а собственно, почему ты ещё не одета и не гарцуешь где-то? - подметила Анастасия - Ох, Ася, я уже и забыла, что ты Резонер. - Язвишь с утра. Поняла, лучше к тебе сегодня не подходить с лишними вопросами, - прощебетала Настя и скрылась за углом. Марина встала и потянулась, раскинув руки в разные стороны, немного сморщившись. Некоторые пряди прилипли к лицу, челка была лохматой. Сама прическа напоминало свитое ласточками гнездо, нежели пышное каре, которое придавало шарму поэтессе. Немного помятый вид ночной сорочки смутил девушку от чего та быстро переместилась в ванную комнату. Титановая ванна на львиных ножках стояла посреди помещения, где ей было и место. Конечно, Марина отвыкла мыться в ванне, в которой нет сразу водопровода, но это не помешало ей в целом привести себя в порядок. Расписная раковина ракушка радовало глаз, невольно вспоминаешь о родном доме. - Ой, а кофе закончилось, - развела руками Ася перед сестрой, - ни зернышка нет, Мара. - Сегодня как-то… не мой день, я полагаю, - вздохнула старшая и вышла на улицу. Её встречал холодный поток ветра с моря. Оно сегодня бушевало как никогда до этого. Это что-то знаменовало. Сегодня особенный день, как считала для себя Марина, однако ей казалось, что она что-то упустила и очень важное. Здесь девушка чувствовала себе не спокойно, как ей бы самой этого хотелось, на неё давили гнетущие душу воспоминания, виною которых она не являлась и избавиться от такого груза ей не подвластно. Воспитание не то. Будучи даже самой ярой бунтаркой, в приличном высшем обществе нужно вести себя достойно, не падая в глазах плеяды. Хотя, какое им всем дело до неё, ведь по большей части это никогда её особо не волновало, что там у других, не в её это манере. Цветаева восседала на резном кресле с цветочным орнаментом. Иногда, казалось, что от мебели чем-то пахло, каждый стол и стул имел свой запах. Это кресло, например, пахло для Марины пионами. Рядом с креслом стоял не большой столик, на котором была стопка бумаг. Немного хмуря брови, глаза пробегали по строчкам, делая паузу в некоторых местах. Со стороны казалось, что девушка персона важная, деловая, сидящая с очками на глазах и серьезным видом, будто бы у неё в руках свой диплом за обучение. Передние локоны от влажности уже завились в сотый раз, что раздражало, потому что они теперь лезли в глаза и это вдобавок отвлекало. - Марина Ивановна, Вы бы хоть приоделись по погоде, а то Ваши шея и ключицы открыты, так ещё и у открытого окна читаете, - коснулась плеч подошедшая Парнок из-за спины Её было не видно, как и полагалось змею искусителю Эдемского сада. В это мгновение казалось, что в комнате помрачнело, будто грозовая туча нависала под крышей дома и была готова вот-вот выпустить свои молнии. Сейчас в доме казалось совсем пусто, однако, другие жители дома были в другом крыле здания. - Душа мне Ваша чернью отдает и напоминает грязь приюта, - оскалилась Марина дернув плечом - Зачем же так грубо, Свет мой, - приблизилась к груди девушки, - Все-таки не чужие друг другу - Вы мне чужды. Мне от Вас противно, - сдернула очки с лица,- При виде Вас Господь готов сидеть на раскаленных углях, лишь бы не видеть Ваше бренное существование. Время давно перевалило за двенадцать, жизнь продолжала бурлить, будто никогда не тушили её кострище, все чем-то занимались. Максимилиан ставил постановку для приезжих гостей в Коктебель, Мария занималась детьми. Ася помогала Марии, Сафо где-то бродила в поселении. Другие гости помогали Волошину и только одна Горенко не выходила из комнаты. Она давно встала и более того, писала уже новые стихи. Как это у неё легко получается, когда есть вдохновение. Из её окон было видно море. Серое, бескрайное, вечное. Поэт спустилась к обществу только к ужину, когда во всю шла подготовка к постановке, которую Волошин весь день репетировал с другими. Всё происходило на заднем дворе дома. Гости собирались, садились кто куда. Мария с Настей готовили ужин и накрывали на стол, Парнок с кем-то кокетничала, а Цветаевой и след простыл. Ахматова долго не могла её найти среди толпы. Думала, что она участвует в постановке, но нет, её там нет. И с детьми никто не сидел, не следил за ними особо. Где же она? Марина ходила по бескрайним высоким травам возле берега моря. Намечался шторм. Девушка ходила, металась из места в место, всё что-то разглядывала, а может и вовсе хотела пропасть из памяти всех людей на планете.

«Думаешь — скалы

Манят, утесы,

Думаешь, славы

Медноголосый

Зов его — в гущу,

Грудью на копья?

Вал восстающий

— Думаешь — топит?»

Гости аплодировали стоя. Была овация во дворе Волошиных. Шум доносился до окраин поселений. Не смотря на ужаснейшую погоду, барин все-таки сумел порадовать других. Радовались все, кроме Акумы. Нет, ей понравилось выступление, но она нигде не видела своей подруги, лишь её сестру, которая нянчилась со своим сыном, которому не здоровилось под вечер. Была высокая температура. Бедной Марии пришлось разрываться между гостями и маленьким Алёшой, которому было явно плохо. Анне было жаль ребенка, ведь он совсем мал, чтобы терпеть и чтобы что-то сказать. Только без умолку плакать, сводя всех с ума. Поэт ушла к себе на вверх. В комнате было темно и мрачно, было чувство угнетения и тоски. По дому? Как она могла скучать по Петрограду, если Крым было излюбленным её местом по её же рассказам. Она села на край кровати, не зажигая хотя бы газовую лампу, чтобы осветить себе путь. Её спина коснулась резного изголовья кровати, а цаплины ноги вытянулись на пледе. Серы глаза уставились в тупую темноту, куда-то прямо. Был звон в ушах, который был прерван стуком в дверь. Это была Анастасия, которая обеспокоенно смотрела на гостью. - Анна Андреевна, Вы случайно не видели Марину? Я её с утра не могу найти. Как кофе не оказалось, не видала её боле. Она не у Вас? - Как она может быть у меня, Анастасия Ивановна? Мне бы самой знать, какой вихрь её душу носит. - Жаль,- погрустнела Ася,- Но если вдруг она объявиться, то сразу же сообщите мне, прошу - Бог с Вами,- вздохнула Ахматова и закрыла дверь Девушка тяжело вздохнула и уж было отойти от двери как вновь прозвучал стук. На этот раз её покой прервала Парнок. - Позволите войти в Ваши покои, сударыня? Поэт вытянула руку в комнату. Женщина вошла. - У Вас так пахнет шалфеем. Прямо манит в крепкие объятия, - улыбнулась Сафо - Вы что-то хотели, - напомнила Ахматова гостье - Хотела? – она вопросительно посмотрела на темноволосую, включая лампу, - Ах, верно. Я же не просто так здесь. - И чем же я Вам угодна? – скрестила руки на груди поэт - Многим, Голубушка, многим, - начала она, - Знаете, я даже не ожидала Вас вновь увидеть с того дня. Сколько минуло? Три месяца? Полгода? - Можно ближе к сути. Вы меня утомляете, София Яковлевна. Бывшая иудейка уж было начать, но резко остановилась. Что-то ей помешало. Она оставила в лампу в покое и вышла из опочивальни Горенко. Ей этот визит был странен и непонятен, будто переводчица была надменным павлином, которому важно показать всем свой изящный хвост, которой заставлял многих восхищаться им. Анна закурила, нервно отстраняя от себя спичку. Она весь день не дымила, будто пыталась бросить курить. Ошибочно. Неожиданно для неё в комнату ворвалась «беглянка», которая была взъерошена как птенец. У Ахматовой брови, казалось, дотягивали до потолка, удивлению не было придела. А Марина лишь уставши прильнула к ногам старшей. Девушка приобнимала ноги, вздыхая в подол платья своей Музы, иногда поглядывая стыдливо на неё. Старшая поглаживала рукой лохматый затылок воробушка, иногда почесывая его. - Где ты была? – поинтересовалась Анна - В вечности, - ответила Марина - Где это?- Здесь, - девушка взяла руку подруги и приложила её к своей груди,- Чувствуешь? Серые глаза уставились на грудь девушки. Она чувствовала как колотилось сердце, будто готово выпрыгнуть из грудной клетки - Что же это? – спросила Горенко - Шторм, - ответила Марина Девушка приблизилась холодными губами и поцеловала возлюбленную. Сейчас Ахматова напоминала мраморную статую, которая никак не шевелилась, даже боялась признаки жизни подать. В реальность вернула лишь просьба младшей сестры Марины. - Марина,- шепнула Анна Андреевна, - тебя сестра искала - Зачем? – удивилась девушка отстраняясь. Сейчас поэтесса была похожа на ребенка, которого поразили чем-то. - Я не знаю, но думаю ты ей нужна. Что-то случилось с её ребенком, кажется, температура и она место себе не находит Цветаева отвела взгляд, посмотрела в сторону несколько секунд, после встала и вышла из комнаты. Её беспокоила сама ситуация. Ася сидела у себя в комнате, у кроватки Алёши, который спал. Мария думала, что горячка, но оказалась, что это не она. Тут что-то другое. Марина обеспокоено смотрела на свою сестру. Раньше она в ней видела конкуренцию, как матушка покойная и велела, но сейчас чувствовала жалость к ней. Настя от вида сестры разрыдалась, тихо хлюпая носом и закрывая рот, чтобы не разбудить ребенка. Старшая подошла к сестре и прижала её к себе, пытаясь успокоить. Асе хотелось надежды, что всё обойдется и это лишь грипп или простуда. 18 июля Алёша умер от дизентерии. Утром она обнаружила холодное, бездыханное тельце мальчика. Истерика девушки была слышна всему дому. Она билась, металась как загнанное животное, ей не хотелось верить в смерть своего сына. Истошный крик оглушал присутствующих. Мария кое-как успокоила Анастасию и то снотворным. Пока потерянная засыпала, она тихо рыдала на коленях у старшей сестры.