Твой лик среди невзгод

Стук колёс, шум за дверью и сквозняк в купе сводил Цветаеву несколько часов. Она больше не сопротивлялась, а даже наоборот, смиренно лежала с бутылкой коньяка. Не то чтобы поэтесса не пила совсем, но отродясь в таком количестве никогда. Как только её не отключило и с половины содержимого бутылки неизвестно. На против сидел Пастернак, который был напряжён из-за случившегося. Юноше было стыдно смотреть на девушку, несмотря на то, что она уже пьяная и будто бы ничего не соображала. Борис знал, что это одно из худших состояний человека, лучше бы она продолжала истерить, бить его в грудь и покрывать нелесными словами, плакать, чем видеть её разбитой. Сейчас она напоминала лишь тушу, которое что-то изредка буркало и всхлипывало. Ночь. Пастернак вышел и прошёл к концу вагона, чтобы покурить. Не то чтобы его охватило приличие или манеры не курить при даме, но его подруга спала. Не самое приятно чувство просыпаться по среди ночи и без того в замкнутом пространстве, которое вдобавок прокурено. Борис шумно вздыхал каждый раз после того как в голову к нему лезли мысли, что он всё испортил. Он даже думал, что вот как поезд остановится, то сразу же сойдёт и поедет обратно, ведь это неправильно оставлять друзей…коллег…важных людей для Марины. Но всё-таки не сошёл и не побежал сломя голову обратно. Нет. Не может всё быть настолько нелепо, чтобы вот так, как в каком-то рассказе Чехова, взяли и бросили Каштанку просто потому что так вышло. И в таком случае, должна была быть какая-то где-то судьбоносная встреча, где дворняжка воссоединяется с хозяином и все счастливы. Так в жизни не бывает, это не роман. Вся ситуация больше походила на трагедию Достоевского с таким же печальным концом и душевным раздумьем, но для полноты картины не хватало лишь библии. Пастернак приоткрыл дверь купе и увидел, как его подруга сидела с лорнетом на носу и смотрела фотографию. На столике лежала связка исписанной бумаги, письма, пустые конверты. Он тихо, будто приведение, прошёл дальше и сел напротив девушки. Та даже ухом не повела, чтобы оторваться от чего-то лика на снимке. На обратной стороне красовалась надпись « 16 декабря 1914. Москва.». Борис предполагал на что смотрит Марина: - Ведь ты же знаешь, что ничего не вернуть, а всё продолжаешь смотреть как…- Пастернак не закончил как его перебили - Я не затем смотрю на это, - подняла глаза на юношу, - я вовсе по этим временам не скучаю. Мне было хорошо тогда, но после них мне стало плохо. Конечно, порой, мне хочется повеситься от тоски, но то что эта лярва показала истину своих намерений. М-мне вовсе не плохо. Я сейчас пытаюсь понять, как же так вышло и к чему привело вся эта игра. - И как же так вышло, что сейчас мы здесь? – спросил Пастернак - Все началось тогда… Москва. 1914 год. Она сидела в парке на скамье. Это было ею излюбленное место препровождения, когда она находилась одна. Муж остался дома с больной Ариадной. Из-за поездки в дождливый Петербург малышка успела простыть и если бы она сейчас пошла бы гулять с Мариной, то это бы на пользу явно не пошло. Поэтесса любила осень за то, что за окном у её дома была рябина. Летом она не так примечательна как осенью, когда красные тяжелые гроздья, словно бусы готовы посыпаться вниз от своей тяжести. Ещё одной причиной был перелет птиц в теплые края. Глядя на птичий клин, то сразу же веет свободой. Ей иногда хотелось быть птицей. Взять и улететь. Она, конечно же, любила своего мужа и дочь, но быт угнетал тот образ жизни, которую требовала душа поэтессы. Не по её стану было махать половником и хлопотать на домашними. Нельзя было сказать, что Марина была плохой матерью, отнюдь, она старалась быть для неё лучшим примером, мыслить как она, быть независимой как она и радоваться каким-то вещам - как она. Аделаида Герцык сидела рядом и смотрела на опечаленную чем-то знакомую. Вид был неважен, было непривычно видеть поэтессу замученную. - Голубушка, от чего Вы так печалитесь? Вид у Вас неважен,- вымолвила через долгое молчание Аделаида - С чего такие предположения? Всё как и всегда. Всё как обычно, - с недоумением спросила Марина - Знаете, у Вас такой печальный взгляд. Будто бы у Вас что-то произошло. - Как у меня может что-то происходить, если я сижу дома? Бесспорно, Ариадна, в силу своего возраста, не дает мне скучать. Да и дни мои проходят не в бедности. Иногда заходит ко мне моя младшая сестра. Правда, мы реже стали видеться, но я всё так же её с нетерпением жду. - Слыша то, что Вы мне сказали – хочется посочувствовать. Да и на вечерах я стала видеть Вас ещё реже, чем Вы свою сестру - Люблю я посидеть в компании, которая меня понимает, - начала Цветаева вдохновленно, - но все встречи, которые были – пропустила. - Я скоро планирую у себя провести встречу. Надеюсь, что Вы всё же сможете вырваться и прийти ко мне. - Да как-то в ближайшее время вылазок я точно не планировала. Да и куда мне - Глупости! Разве может что-то творческую натуру тяготить? Не думаю,- Герцык встала и на прощание сказала,-Но Вам, конечно, виднее. После этого разговора поэтесса задумалась над тем, когда она вообще выходила в свет после рождения дочери. Девушка никогда не отказывала себе в посещении салонов, да и кутежа в своей жизни. Ей всегда было по душе вдохновляться окружающими, но при этом сильно не подпускать к себе кого-то. Были редкие исключения. Но сейчас стало редким исключением выйти куда-то и причиной была не только дочь. Марина решила, что обязана побывать у Аделаиды Герцык, ведь негоже людям отказывать, когда зовут, да и её давние знакомые наверняка будут. Уже думают, что молодая поэтесса кони двинула. Не видно, не слышно. С мыслью о том, что должна сходить в гости, она вернулась домой. Её никто не встречал, никого не было. Такая тишина не впервые встречала хозяйку обители, задевая уши своим звоном. Пройдя в столовую там сидел Сергей за бумагами. Перевод гениального произведения из-за рубежа, по мнению редакций. Текст небрежно был разложен на столе, на стульях. Какие-то фрагменты скомканы лежали на полу. - Что это? – спросила Марина опираясь руками на спинку стула - Безобразица и только, - ответил Эфрон не поднимая глаз, - Они хотят это выпустить в Свет. Марина взяла лист со стола и начала перечитывать себе под нос. Ей это действительно показалось ерундой, какой поискать стоило. - Они думают, что это смешно? Какая вульгарность в этих строках, - она отбросила лист в сторону, - Где Ариадна? - Спит на втором этаже, - почесав затылок ответил Сергей Поэтесса прошла на второй этаж в комнату дочери. Та действительно спала под пледом и сопела себе под нос. В этот момент Марина задумалась, что было бы, если бы она тогда не встретила Эфрона. Если бы он тогда не достал розовый сердолик, если бы они тогда остались просто друзьями, но близкими. Если бы она тогда не посмотрела ему в глаза…Тяготило бы её что-то сейчас? 16 октября 1914 год. Салон Аделаиды Герцык как обычно встречал старых гостей. Коридоры наполнялись тихим шумом, который вовсе не свойственен этому месту. - Ах, бедная Анна Рудольфовна. Не хватает её конечно, - расхлопоталась Аделаида перед Булгаковым - Что же волноваться? Забежит как будет у неё время, - успокоил Михаил, выпуская изо рта дым от сигары Развалившись на кресле, он напоминал итальянского мафиози, который по-хозяйски дымил и осуждающе смотрел на окружающих. В зале было немного присутствующих, которые разбрелись по парам и тройкам, что-то обсуждая. Обычно, в такой вечер кто-то делился своими новыми очерками или открытиями, которые вдохновляли многих и придавались критике, но этот вечер исключение. Он больше напоминал собрание дальних родственников, которые вдобавок ещё и стеснялись друг друга, потому что были мало знакомы. Гостей объединяло лишь творчество и хозяйка салона, но не более того. Бердяев будучи философом с густой шевелюрой и темной бородой, посиживал и посмеивался над ситуацией произошедшей с Булгаковым. Вышел целый анекдот, как юный Михаил вколол больному не туда морфий. Врач же с толикой обидой смотрел на старшего, но старался не придавать виду. Марина же прибывала второй час в салоне. Хотелось уйти. Юную поэтессу ничего не держало здесь, не было знакомых толком лиц с которыми можно было бы побеседовать. Обычно, когда она приходила к Аделаиде, то тут был Волошин. Был до сегодняшнего вечера. Было настолько скучно, что Цветаева нашла саму переводчицу, чтобы предупредить, что она уйдет и терять её не стоит. - Как же так, Мариночка?! – возражала поэтесса, - Только начало вечера. Сама же знаешь! - Я…знаешь, - Марина замялась, - Чувствую себя лишней. Видимо отвыкла, да и потеряли меня, наверно - Ну..,- протянула она, - Чушь какая. Давай-ка, - взяла она младшую под руку, - я тебя кое с кем познакомлю. Я, конечно, сама знакома с ней не так давно, но она умеет произвести на себя впечатление Марина, поддавшись подруге, пошла вместе с ней в другую часть салона, где с каждым проёмом людей становилось всё меньше и меньше. Наконец они остановились у комнаты с резным фортепиано и тёмными занавесками у окон. Комната отличалась от всего помещения и больше напоминало покои какого-то дворца. На кресле у камина сидела еврейка спиной к дверному проему. Она обернулась, когда к ней обратились. Большие серо-голубые глаза по-лермонтовски смотрели на незнакомку, ни на секунду не прерываясь, будто бы перед ними был не человек, а полотно Брюллова «Последний день Помпеи». Нет, это не был вовсе ужас, который окутывал и будоражил до дрожи в теле, это было нечто неописуемое, будто божество сошло с Олимпа к смертным, чтобы одарить тех благословением. Дама слегка улыбнулась девице, которая явно была смущена. - Я София Яковлевна Парнок, - протянула девушка руку, продолжая сидеть в кресле Марина осторожно подошла и пожала руку девушки. - Марина Ивановна…Цветаева, - ответила девушка - А, так это Вы. Наслышана о Вас от других. Волошин говорил мне о Вас и Вашем первом сборнике. Молодая поэтесса смутилась. Ей при встрече всегда говорили, что слышали о ней от кого-то или сами присутствовали, когда она читала, но в это раз было совсем иначе. Непонятный ком теплился внутри груди и уже распространялся по всему телу тоненькими ниточками. Помявшись на месте с минуту девушка подошла ближе к переводчице. Аделаида же решила оставить господ наедине и ушла, прикрыв за собой дверь. Они общались долго, непрестанно. Казалось, что у них была вся жизнь на обсуждение их интересов, личной жизни друг друга и просто. Быть друг с другом. Их что-то объединяло, будто бы была между ними родственная связь, похожая на сестринство, но являвшееся нечто большим. То ли это было из-за разности в возрасте, может быть характер и принципы каждой, но обе прекрасно понимали, что зажглась какая-то искра. Марине казалось, что её душу пробила насквозь стрела Эроса, которая распространялась в её мыслях, подобно инфекцией перерастающей в бубонную чуму. И таким же пожаром разжигалась в ней страсть от общения с Софьей, которая была в её глазах совершенной. Идиллия могла бы продолжаться вечность, если бы их разговор не прервал звон громоздких часов с маятником. - Знаете, - Марина взглянула спешно на время, - мне нужно идти, простите - Мариночка, - переводчица сжала руку поэтессы, - встретимся ли мы снова? Цветаева мягко посмотрела на Софию и слегка улыбнулась. - Встретимся мы вновь, - ответила она