untouchable

25 декабря,

Резиденция Санты Клауса,

Долина помощников «Сириус»

Готовых партий: 9/9

Просыпается Сынмин от доносящейся из открытой двери музыки и удушающего тепла. Он осторожно поворачивает голову: вроде не тошнит. Уже можно жить. Видит руку, закинутую на его талию. Чувствует неприятную липкость собственной кожи и принимает решение отправиться в душ. Аккуратно выбирается из плена хенджиновых объятий и пушистых одеял. Душ ожидаемого облегчения не приносит. Горячая вода только усиливает головокружение и не дает дышать полной грудью. Холодная вода поначалу чуть успокаивает взбушевавшиеся органы восприятия и ослабляет давление на них со всех сторон, но позже острыми иголками хлещет по чувствительной коже, нещадно царапая ее. Сынмин такой процедуры долго не выдерживает, а потому быстро выключает воду. Промакивая тело размашистыми движениями, лишь бы махровое полотенце не прикасалось слишком долго, он с некоторым ужасом думает о перспективе влезть обратно в пижаму: она кажется липкой и слишком тесной. Мысль о давящих резинках вызывает почти панический ужас. Сынмин решает переодеться в футболку попросторнее и спортивные штаны на шнурке. Последний, конечно, остается незавязанным. Переодевшись, Сынмин размышляет о том, чтобы лечь обратно в постель, но мягкая гора из одеяла и посапывающий Хенджин сейчас кажутся ничем не лучше резинок на одежде. Прикинув за и против, он направляется в небольшую комнатку, которая по молчаливому согласию обоих давно стала его мастерской. Вслед за Сынмином гаснут все гирлянды, утихает музыка и дом полностью погружается в темноту. Даже уличные украшения пришлось выключить, чтобы свет от них не сверкал в окнах. Однако совсем без освещения мастерская не остается: лунный свет, усиливаясь в отражающим его снеге, проникает внутрь. Романтично, конечно, безумно. Хотя не по воле Сынмина. Но выключить луну он не может. К собственному сожалению. Впрочем, зашторить окна не спешит: нужно же ему видеть хоть что-то. Единственный домик на поляне полностью погружается во тьму. Оказавшись темным пятном в раскрашенном светом окружении, он своим молчанием не обещает радости и чудес в самую волшебную ночь в году. А маленькая мастерская пестрит разнообразными вещичками. За свое недолгое существование она успела обрасти всякой всячиной. Здесь умещался открытый стеллаж, заполненный разными запчастями, гайками, изредка игрушками и инструментами: от менее неожиданных отверток и изолент до более неожиданных, вроде вилок и столовых ножей. Рядом стоял небольшой, но удобный стол с наклоном и незаконченным чертежом, над ним подвижная лампа, которую одним движением руки можно было подвести ближе к любому участку бумаги. Тут же стоял деревянный стул, на котором сейчас и сидел Сынмин, не желая утопать в мягких креслах гостиной. Что-то подсказывало ему, что это было бы ничем не лучше, чем остаться со старшим под одеялом. А в данных обстоятельствах, да простит его Хенджин, затея была так себе. На три с минусом. Что все равно лучше, чем его экзамен. Может, он зря это все? Может, ему правда не место здесь? И никогда не было? Правильно господин Кан говорит, что у него голова работает по-другому. Только не правильно, что не заканчивает мысль: голова работает по-другому, не по-эльфийски. По-человечьи. Сколько лет Сынмин провел здесь, а столько еще не знает. Как эльфы поглощают столько печенья и не жалуются на несварение? А у Санты правда белая борода? Где он живет и точно ли существует? Сколько энергии уходит на исполнение эльфийских желаний и кто ими занимается? Сынмин вообще только сегодня узнал сакральный смысл Рождества в этом краю. И спасибо Хенджину, он терпеливый. Он объясняет. Он поддерживает и помогает. А Сынмин что? Даже несколько экзаменов сдать не может? Последний и самый простой завалил? Ладно он чувствует себя лишним, но что если Хенджин тоже чувствует его лишним? Лишним Хенджин Сынмина не чувствует, чувствует только его отсутствие рядом в постели. С трудом разлепляет глаза и отправляется на поиск пропажи. В ванной дверь открыта и свет не горит, поэтому она отпадает первой. Кухня оказывается пуста, как и осмотренная гостиная. Свет не горит вообще нигде, как и не играет музыка. Хенджин находит это странным, потому что точно помнит, что оставлял гирлянду и проигрыватель включенными. Их дом оставался уютным даже без праздничных украшений, но ночь Рождества ощущалась как-то совсем странно. Отстраненно, холодно, уныло. Не было чувства праздника и возможного волшебства. Дома было безрадостно. На улицу Хенджин идти не решается до того, как заглянет в мастерскую. Вот там он и находит свою пропажу. Хенджин, мысленно радуясь тому, что не придется тащиться в холод, прислоняется к дверному косяку. Сынмин забрался с ногами на стул и крутил в руках игрушечный паровозик. На столе перед ним были разложены инструменты. Этот набор Санта подарил ему в прошлом году. И насколько странным казался выбор для остальных парней в то утро, настолько радостным и долгожданным был он для Сынмина. В то утро Хенджин имел честь наблюдать одну из искренне счастливых улыбок. Сдержать свою улыбку в то утро он тоже не мог: наконец-то Сынмин перестанет таскать все, что под руку попадется для его задумок. Шурупы откручивались столовыми ножами, которые, кстати, все еще дразняще поблескивали кое-где на полках стеллажа, Хенджин отсюда видел; гайки закручивались руками, иногда, страшно сказать, зубами, а гвозди забивались тем, что потяжелее. Иногда рукой через тапочку. Ну, это в случаях страшного отчаяния и крайней срочности. Хенджин замечает, что его пропажа сидит как-то слишком тихо. А глаза подозрительно поблескивают в тусклом лунном свете. Романтично, конечно, безумно. Но не видно ни черта. Хенджин щелкает выключателем, чтобы получше рассмотреть лицо Сынмина, но добивается только того, что тот резко вскидывает руки и укрывает ими голову, сгорбившись ближе к столу. Хенджин выключает свет. Его любимый оказался тараканом. Ладно. С кем не бывает. Убедившись в безопасной темноте пространства, Сынмин медленно убирает руки и открывает глаза. Немного напугано смотрит в сторону дверного проема. Пораскинув мозгами, делает справедливое предположение, что высокая фигура в проеме это Хенджин. И кроме него, никто другой не может быть. — Ты чего не спишь? — шепотом спрашивает Сынмин. Но даже такой звук как-то режет по ушам. Непривычно после пустой тишины. — Могу задать тебе тот же вопрос, — шепчет Хенджин в ответ. Он подходит ближе к столу. Подтаскивает из угла второй табурет и усаживается рядом с Сынмином. — Не могу, — выдыхает младший. — А я не могу без тебя. — Можешь, просто не хочешь, — улыбается, знает, что прав. — Не хочу, — соглашается Хенджин и тянет руку к Сынмину. Тот немного нервно дергается в сторону. Хенджин намек понял и руку опустил. — Не трогай меня, — голос Сынмина дрожит. — Пожалуйста, — судорожно добавляет он. Хенджин смотрит понятливо, заваливать вопросами не торопится. Дает возможность самому рассказать. — Извини, я не могу, — продолжает Сынмин после короткой паузы. Подбирать слова как-то тяжело. Он ощущает такое впервые. Себе не знает как объяснить, что происходит, а тут еще и другому человеку нужно. — Неприятно? — но Хенджин не другой. Хенджин — самый родной и самый понимающий. — Да, как-то… Не больно, но… остро. Все ощущается остро. Как будто каждый мой нерв это оголенный провод. А любое воздействие ведет к короткому замыканию в голове, — Сынмин осторожно поднимает взгляд. Проверяет, не убежал ли Хенджин звонить эльфам в белых халатах. А Хенджин здесь сидит. Бежать никуда не собирается. Сидит и понять пытается изо всех сил. Даже брови нахмурил от напряжения. — Тебе не только мои прикосновения неприятны, — уточняет Хенджин. — Нет, — мотает головой Сынмин, напуганный возможным ходом мыслей в чужой голове. — Вообще все, — он делает упор на последнем слове и открывает глаза еще шире. — И свет слишком яркий, и звуки слишком громкие, запахи слишком сильные и даже одежда слишком… близко, — он морщится от неприятных воспоминаний о сковывающих резинках. А Хенджин все еще рядом. Все еще кивает. — Разве ты его не починил? — кивает старший на паровозик в руках Сынмина. — Да, — соглашается он, но крутить продолжает. — Моя первая починенная игрушка, — гордо поднимает паровозик перед Хенджином. Тот улыбается воспоминаниям о тех днях, когда Сынмин вечерами ковырялся в игрушке тогда еще всем, чем придется, не забывая чертыхаться и пыхтеть для важности. Зато как он радовался, когда паровозик все-таки издал заветное «ту-ту» и даже чихнул воздухом из трубы для пароотвода. Вот тогда счастья было столько, что от Сынмина можно было питать энергией все поселение еще недели две. — Первая бракованная игрушка, — замечает Хенджин. Сынмин задумывается на минутку, перебирая в памяти свои года эльфийской службы. И ведь действительно, никогда игрушек с браком не было. Эта была первой. И она такая уникальная появилась в партии Сынмина. Неужели он настолько не годится в эльфы, что стал причиной первой бракованной игрушки в идеальной истории производства? А Сынмин думал, что до этого чувствовал себя несчастным. Куда уж там. Он еще и годами не замечал, сколько неудобств причиняет всем вокруг. Смену настроения Сынмина заметить было нетрудно. И было ясно, что дело не в проваленном экзамене. Значит, причина серьезнее. Чутье Хенджина не подводило. Не понятно только, радоваться этому или нет. — Ну и чего ты нос повесил? — Хенджин обязательно поддернул бы за кончик носа, вот только сейчас прикосновения были невозможны. — Хенджин, я… — голос Сынмина срывается, слышны застрявшие комом слезы. — Мне здесь не место, Хенджин, — он смотрит с отчаянием, с безмолвной мольбой о прощении и бесконечным сожалением за свою несуразность. — С чего ты взял? — один из них должен оставаться спокойным и рассудительным. Обычно эту роль на себя брал Сынмин, но ввиду сложившихся обстоятельств сделать этого не может. Значит, остается Хенджин. Сынмин что-то в голове прокручивает и отвечать не торопится. — Я завалил экзамен, — выдает он. Так дело все-таки в этом несчастном экзамене? Чуйка Хенджина подвела? — Это не конец света, сдашь еще. — А если не сдам? — Точно сдашь. Никаких сомнений. — В прошлый раз у нас тоже не было никаких сомнений, но я завалил. А если завалю еще раз? Если не пройду Аттестацию? — в голосе Сынмина слышался страх. А правда, если не пройдет? Что тогда будет? Хенджин ответ на этот вопрос не знал, но и узнавать не собирался. Это что за упаднические настроения, в конце концов? — Что если я зря стал эльфом, Хенджин? Что если это была ошибка? — вот теперь Хенджин уверен, что чуйка не подвела его. А еще он окончательно определился: к сожалению, не подвела. Разговор был тяжелым, но это не повод сдавать позиции. Ты сможешь, Хенджин. Главное, говорить от сердца. — Ты самый эльфистый эльф из всех эльфучих, — уверенно кивает он. — Первый брак произошел из-за меня, — Сынмин наконец выдает свою причину беспокойства и хлюпает носом. Он больше не может сдерживать поток горячих слез. — Ты сделал что-то не так при производстве? — Хенджин старается оставаться спокойным и рассудительным. Но больше всего на свете хочется прижать к себе эту хлюпающую кнопочку и сказать, что он самый лучший на свете. — Нет, — выдавливает Сынмин. Оказывается, так тяжело продолжать диалог, когда слезы рвутся наружу, подступая к самому горлу. — Но эта игрушка появилась в моей партии. Ни у кого никогда раньше не было брака. Только у меня. — Все случается впервые, — пожимает плечами Хенджин. — Игрушку на починку тоже отдали впервые. А то, что паровозик оказался неисправен именно в твоей партии, не выглядит несчастным случаем. И даже совпадением не кажется, если честно. Если бы не эта поломка, то ты бы не стал заниматься механизмами. С этой точки зрения, даже инструменты в качестве подарка в прошлом году были не такими уж внезапными. — Хочешь сказать, что это все было специально? — Знаю, что Санта никогда ничего не делает просто так. Думаешь, этот паровозик не могли починить с помощью чуда? — Но ведь за чудеса нужно платить. — Большим трудом, — продолжает Хенджин. — И большой любовью. Как у тебя со всеми этими штуками, — он обводит взглядом все железяки в мастерской. — И паровозик заработал. Чем тебе не чудо? — Это не чудо, я могу это объяснить, — начал Сынмин. Хлюпающий нос и застеленные слезами глаза никогда не станут помехой между ним и механикой. — Вот этот паровой клапан крепится к… — его прерывает поднятая ладонь Хенджина. — Ты можешь это объяснить не потому, что чудо это не чудо. А потому что хорошее объяснение — это хорошее объяснение, — и улыбается так тепло, что спорить Сынмину не хочется. С Хенджином вообще всегда тепло: и на морозе, и в жару, снаружи и внутри. С ним всегда как будто дома. И хочется для него быть тем же. Давать столько же и даже больше. Но прямо сейчас Сынмин не может. Он осторожно цепляет его мизинец своим и смотрит в глаза: — Это пока все, что я могу предложить. — Для меня честь оказаться с тобой в мизинчиковом объятии, — кланяется Хенджин. Сынмин хрипло смеется. — Переход ведь тоже был чудом, — задумчиво выдает он. Хенджин кивает. Такие переходы — самое настоящее чудо. — И он случился из-за большой любви, — едва слышно озвучивает чужие мысли Хенджин. «И требует много труда», продолжает Сынмин про себя. Но это ничего. С этим он справится. Теперь он знает для чего. И всегда знал. Это он так. На минутку только расклеился. — А можно спросить? — мнется Сынмин. В ответ получает согласное «мхм». Сынмину вдруг больше всего на свете стало необходимо узнать, что попросил Хенджин. Сынмин без этого ни минуты не выдержит, поэтому выпаливает: — А что ты загадал на это Рождество? — Маленький секрет, — хитро улыбается Хенджин. — И даже не намекнешь? — расстроено оседает Сынмин. На право хранить желание в секрете он никогда не посягал. Ни в человеческой жизни, ни в эльфийской. Однако был огорчен и этого не скрывал. — Тебя, — выдыхает Хенджин. — Я каждый год загадываю тебя. И какие могут быть мысли о том, что Хенджин чувствует его, Сынмина, лишним? Хенджин самый родной, он самый замечательный. Он вообще достоин всего мира, не только мизинчикового объятия. Острое чувство несправедливости колит где-то внутри Сынмина и он спрашивает: — Ты, наверное, расстроен из-за того, что я прошу не прикасаться ко мне? — Тяжеловато, конечно, но твои границы — это твои границы. Я в начале наших отношений уважал твои чувства, почему сейчас должен перестать? Хенджин и правда самый замечательный. И ради него можно любые трудности пережить. И благодаря ему. И не потому, что он просит. Нет. Потому что он стоит любых трудностей. Сынмин это еще будучи человеком понял. — Джинни, — старший трогательно поднимает бровки домиком на ласковое обращение. — А ты бы стал человеком ради меня? — этот вопрос точно не входит в список тем для обсуждения, как религия или политика. Этот вопрос где-то за гранью моральных устоев и понимания приличного. — Если бы я только мог, — в голосе Хенджина слышится непередаваемая боль и тоска. Он этот вопрос в себе давно носит. Все прокручивает и прикидывает варианты. Как будто сейчас это имело значение. Он и до сынминова перехода его крутил. Пытался найти ответ. Лазейку. — Но это невозможно, — заканчивает мысль Сынмин. — Невозможно, — почему-то извиняющимся тоном отвечает Хенджин. Извиняется за то, что лазейку так и не нашел. Вытянул его в свой мир без возможности вернуться назад. Так эгоистично. Остается себя утешать только тем, что без взаимности переход бы ни за что не случился. А взаимность была. Вот она, такая чистая и ясная, протяни руку и пощупай. В глазах напротив отражается каждый день. И только сильнее становится. — А что бы ты хотел сделать первым делом, будучи человеком? — Сынмин улыбается и надеется, что вопрос не слишком болезненный. Хочет услышать какой-нибудь простой и, возможно, странный ответ. Такой, какой мог выдать только Хенджин в самый неожиданный момент. — Попробовать ракушку, — его глаза загорелись пугающим блеском энтузиазма. — В смысле моллюска? — предположил Сынмин. Что-то подсказывало ему, что дело не в том, что Хенджин неправильно выразился. — Нет, ра-ку-шку, — Хенджин медленно протянул последнее слово. Ракушку. Понятно. Это не что-то ему подсказывало. Это многолетний опыт общения с Хенджином подсказывал. Но еще одну попытку предпринять можно. — В смысле послушать волны через ракушку? — Да нет же, съесть ее, — иногда Хенджину казалось, что Сынмин не понимает самых простых вещей. И если объяснять устройство эльфийского мира было для него почти обязанностью, то объяснять устройство человеческого мира было для него нонсенсом. — Не уверен, что тебе бы понравилось, — миролюбиво заметил Сынмин, решив не разжигать спор на эту тему. Вряд ли им когда-то придется всерьез обсуждать перспективу поедания ракушек и опасность этого занятия для здоровья. Хенджин в ответ пожимает плечами. Разморенный вечером и выплеском эмоций, Сынмин сладко зевает. Вслед за ним повторяет и Хенджин. — Мы не можем сидеть здесь всю ночь, — говорит старший, вполне уютно устроив голову на сложенных на столе руках. — Не можем, — соглашается уставший Сынмин. — Но и лечь в кровать я не могу. — Значит, нужно чем-то помочь твоей нервной системе, — выдает заключение Хенджин. — Есть два с половинкой предложения. — Слушаю. — Первое: накидываем на тебя тяжелое одеяло, чтобы ты отключился. — Не вариант. Второе? — Второе: отправляем тебя в ванную. Сынмин ежится от воспоминания о колючем душе и протестно мычит. — Половинка? — Половинка: идем морозиться на улицу. После такой шоковой терапии тебе любое одеяло покажется лучшим убежищем. И возвращаемся к первому плану — накинуть и отключить. Что выбираешь? Из двух зол меньшее. — Второе, — обреченно выдыхает Сынмин.

***

В темной ванной комнате горела только маленькая свечка где-то у раковины. Если в скромной мастерской свет поступал хотя бы от луны за окном, то здесь такой роскоши не было. Хенджин наполнил ванну и деловито сунул туда термометр для приготовления мяса. У Сынмина возникли закономерные опасения: — Ты собрался приготовить из меня суп? — Рагу, — поправил Хенджин. На вздернутые брови ответил: — Да не переживай. План такой: вода температуры тела не будет тобой ощущаться, а огромное количество соли не даст тебе коснуться стенок ванной. Темнота не будет раздражать светом, что логично, — сам себе кивнул Хенджин. — Свечка убережет от злых духов, — бодро заканчивает он. — Ну, а музыку просто не включаем. Тут та же логика, что и со светом. — От кого убережет? — Сынмин посмотрел на небольшую свечку на раковине и побледнел. Или это только при тусклом свете он выглядит таким болезненным? — От злых духов, — повторяет Хенджин, склонившись над младшим и пугающе подняв руки над головой. — А ты вообще за меня или за духов? — насупился Сынмин. — Да я затебее всех, душа моя, — Хенджин опустил руки и широко их распахнул. — Ты же в курсе, что рано или поздно тебе придется начать использовать существующие слова? — усмехается Сынмин и ловко обходит распахнутые объятия. — Предпочитаю об этом не думать, — Хенджин немного разочарованно опускает руки и поворачивается к младшему. — Мне остаться? Сынмин смотрит в ответ, беспокойно бегая глазами. — Дай угадаю, я громко дышу? — шутит Хенджин. Сынмин неловко кивает и следит за реакцией. Брови Хенджина взлетают от неожиданно точной догадки, а глаза округляются. — Ну, — неуверенно тянет старший. — Тогда я подожду тебя в гостиной, хорошо? — он поднимает глаза и видит утвердительный кивок. Что ж, вечер не обещал быть легким. Хенджин выходит, оставляя дверь чуть приоткрытой. Сынмин погружается в ванную, и очень не вовремя вспоминает о духе Рождества. Остается надеяться, что тому не взбредет в голову появиться прямо сейчас.