Завтра будет другим

— Мне не нравится этот план. — Не нравится — не нужно было просить моей помощи. Примерно такие ответы Изуна получает уже пятый день. Раньше он не думал, что существует хоть кто-то, способный посоперничать с его братом в упрямстве. Но так было, пока он не начал работать с Тобирамой над планом по устранению мерзкого ублюдка Зецу. Изуна полагал, что хорошо знает о твердолобости Сенджу, ведь он достаточно долго наблюдал за ним. Оказалось, что это только со стороны Тобирама выглядит просто упертым. Но стоит попытаться тому воспротивиться, когда тот полностью уверен в суждениях и своей правоте, как это упрямство оборачивается настоящей неприступной категоричностью и жесткостью. Любые возражения Изуны разбиваются о непоколебимые скалы стальной логики и расчета. — Вот именно, что я просил помощи, а не сделать всё самому! — Исправь меня, если я не прав: из информации об этом существе довольно понятно, что единственный способ его остановить — это запечатать. А запечатать смогу только я, если ты все-таки дашь мне возможность работать и перестанешь мешать своими бессмысленными разговорами. При запечатывании лишние участники будут только отвлекать, а обучать тебя столь сложной технике, учитывая, что ты и простых запечатывающих или барьерных не знаешь, я не намерен — это займет слишком много времени. Так в чем я не прав, когда говорю, что займусь им сам? Что ты будешь там делать? Кричать со стороны мотивирующие фразы? Отвлекать меня, чтобы я думал еще и о твоей безопасности, вместо того, чтобы сосредоточиться только на проблеме? Да, Изуна знает, что если есть проблема — Тобирама сосредотачивается на ее прямом решении, но неужели так сложно учитывать и другую сторону вопроса? Ту, что не связана с голой логикой и целью, ту, где есть место чувствам и эмоциям? Как донести до Тобирамы простую, но одновременно сложную мысль, что «Любыми способами» — не всегда лучший вариант? Что он, Изуна, безумно хочет избавиться от Зецу, но еще больше не готов жертвовать им — Тобирамой? — Думаешь, я могу позволить тебе сражаться с ним один на один? — Именно это ты и сделаешь. Этот план даст нам больше всего шансов на победу. Если, конечно, ты не ошибся в мотивации этого Зецу и он вообще поведется на нашу уловку. То, что ублюдок поведется — это без сомнений. Изуна много чего опасался: того, что Тобирама банально не поверит его словам, что их доверия не хватит для того, чтобы объединиться против почти призрачного врага. О безопасности самого Тобирамы. Но Изуна ни на секунду не сомневается, что простой и уже проверенный способ заманить Зецу в ловушку сработает. Возможно, Изуне повезло, что Тобирама вообще удосужился поделиться с ним своей стратегией и позволяет наблюдать за планированием и улучшением техник, которые понадобятся в схватке с Зецу. Изуна уверен, что Тобирама бы ему не рассказал, если бы пять дней назад не пришел к нему и не сообщил, что смог увидеть ублюдка собственными глазами. Догадаться, что Тобирама воспользовался наполовину шуточным способом выманить Зецу, предложенным Изуной, не составило труда. Хотя Изуна не смел и надеяться, что Сенджу действительно решится поцеловать Мадару. Разумеется, Тобирама не пустился в подробности, да и Изуна не выпытывал — оба были ошеломлены, но каждый по своей причине. И только из-за этого ошеломления Тобирама и озвучил в тот вечер уже вполне сформировавшийся у него в голове план. И план Изуне не нравится, хоть и звучит тот вполне жизнеспособным. А все потому, что Изуна не учел, что, пытаясь привязать Тобираму к Учиха, взращивая в нем дружеские чувства к себе, он равносильно и сам привязывался к Тобираме. И теперь его внутренности скручивает не из-за тревоги, что Тобирама не справится, а что тот может пострадать в этом столкновении. Тобираму не отговорить простым «Я волнуюсь» от риска, а потому Изуна глубоко вздыхает и обращается к знакомому языку для Сенджу: — Если с тобой что-то случится, вполне вероятно, что возникнет новая проблема и без участия Зецу — проклятье Учиха. Не думаю, что мой брат сможет легко отпустить тебя, особенно после того, как ты воспользовался моим советом и показал ему взаимность. «Хотя Мадара, скорее всего, уже не думает о поступке Сенджу как о проявлении взаимности, учитывая, что Тобирама почти сразу его оставил без объяснений и все пять дней занимается исключительно техниками. Уверен, брат думает, что его намеренно игнорируют», — с очередным вздохом про себя размышляет Изуна, но ничего из этого не озвучивает. Одна проблема за раз — лучшее решение. — Осторожно, Изуна, еще немного, и я начну думать, что ты волнуешься обо мне почти так же сильно, как о Мадаре, — усмехаясь, говорит Тобирама, лукаво щуря глаза, и Изуне вдруг кажется, будто он глядит в зеркало. С каких пор Тобирама перенял его мимику? И неужели она и правда такая… раздражающая? — Это даже не будет настоящим боем. Я не собираюсь сражаться с существом, которое и человеком не назовешь. Все просто — поймаю в барьер и запечатаю. — Даже так, разве разумно идти без страховки? В одиночку ставить барьер, удерживать и одновременно запечатывать… Разве это вообще возможно? У тебя же только две руки, — со скептицизмом фыркает Изуна, — или ты научился складывать множество сложных печатей мысленно? — Отрадно знать, что еще осталось что-то, о чем ты не знаешь, — не убирая с лица ухмылку, отвечает Тобирама. — Просто наблюдай за тем, как мой план работает.

***

Судьбоносный день, по мнению Изуны, наступает слишком быстро. Тревога давит изнутри, мешая дышать полной грудью, но он больше не пытается отговорить Тобираму от задуманного, буквально заставляя себя думать только в оптимистичном русле. Встретившись в самый разгар дня, они вдвоём проходят по ранее продуманному маршруту по улицам деревни, чтобы попасть на глаза и быть на устах как можно большего количества жителей, и заканчивают свою «прогулку» в районе Учиха. Изуне беспрерывно мерещится, что за ними наблюдают, но даже если на это и был расчет, удовлетворение от воплощения задуманного не наступает. Он, не задумываясь, тускло отвечает что-то Тобираме, старательно поддерживающему видимость беседы, что-то кивает проходящему мимо Хикаку, ловит множество заинтересованных взглядов, направленных на Сенджу. Но ничто не может отвлечь его от сосредоточенного сканирования местности, хоть он и знает, что эта иллюзия контроля происходящего абсолютно бессмысленна. Единственное, что позволяет держать себя в руках — помимо долга, разумеется, — так это нанесённая Тобирамой печать на предплечье Изуны. И Изуна этим гордится — гордится собственной приставучестью, благодаря которой буквально вынудил Сенджу хоть немного пойти навстречу. Тогда, кривясь и вздыхая, Тобирама, сдавшись, предложил использовать печать — одно из творений Узумаки, — раз уж Изуна оказался хуже сердобольных матерей, желающих если не защитить, так быть в курсе происходящего. Завязанная на Тобираме, печать должна показывать его уровень чакры и жизненной энергии, и если что-то пойдет не по плану — значит, Тобирама теряет силы, значит, возникла проблема. Конечно, Изуна понимает, что нанес ее Тобирама только для того, чтобы отвязаться от него, но знание, что он хоть как-то может следить за ним — успокаивает. — А вот и Мадара, — вдруг сообщает Тобирама, прервав самого себя на половине рассуждений о строительстве нового торгового района. В конце улицы и правда сложно не заметить фигуру очевидно недовольного главы клана Учиха, но смысл фразы Тобирамы изначально в другом. Изуна на мгновение сильнее стискивает зубы, но почти сразу берет себя в руки и расплывается в усмешке. — У тебя будет около часа, пока я его отвлекаю, — демонстративно поправив одежду, тянет Изуна, словно готовясь к серьезной миссии. — Дом главы Учиха полностью в твоем распоряжении. Получив кивок и короткий, но многозначительный взгляд Тобирамы, Изуна летящей походкой направляется к брату и ловко перехватывает того на полпути, так и не дав возможности приблизится к Сенджу. — Не сейчас, Изуна, мне нужно… — Тора-чан немного занят, — мертвой хваткой вцепившись в локоть Мадары, елейным тоном прерывает его Изуна, не дав закончить возмущения, — но ты не волнуйся, уверен, у вас будет время пообщаться вечером. А пока удели немного времени своему младшему бра… — Ты знаешь, что происходит? — Видимо, прерывать собеседника на половине фразы — это у них семейное. Но, несмотря на тон и лишь возросшее раздражение, Мадара позволяет увести себя дальше по улице в противоположную от Сенджу сторону. — М? — хлопнув ресницами, уточняет Изуна, бездарно выторговывая себе чуть больше времени на размышления, как ответить на этот вопрос. — Ты знаешь, почему То… Сенджу уже неделю избегает меня? О, к сожалению, Изуна не просто знает. Более того, он считает себя стопроцентным виновником не только происходящего, но и паскудного настроения Мадары, его потускневших глаз. Но жалкая роль, которую ему отвел Тобирама, предусматривает только отвлечение Мадары от происходящего, но никак не разговоры начистоту. Склизкое чувство вины щупальцами опутывает голосовые связки и не дает откровенно соврать. Хотя, глядя на то, как через плечо оборачивается Мадара и бездумно провожает взглядом удаляющуюся спину Сенджу, Изуне впервые в жизни до безумия хочется вывалить ему всю правду до последней крошки. Но нельзя. Пока не время. Нельзя говорить о том, что последняя фраза Тобирамы — заранее ими оговорена, что так Сенджу предупредил Изуну о том, что поблизости объявился Зецу и слышит их. Что пора действовать: заставить Зецу последовать за Тобирамой, явно намекнув, что тот готовит что-то особенное для будущей встречи с Мадарой. И конечно не стоит говорить о том, что Изуне кажется, будто его скоро вывернет наизнанку из-за волнения. Он с усилием проглатывает слова, что Тобирама не хотел, но ему нужно было держаться от Мадары подальше, чтобы заманить Зецу только тогда, когда Тобираме это будет выгодно и никак иначе. Но как поддержать брата и уменьшить его тоску и непонимание, при этом не рассказав правды, если единственное, о чем Изуне получается думать, так это о чертовом плане? Почти бессознательно Изуна чуть приподнимает рукав и проверяет печать. Все символы на месте. — Нет, почему ты думаешь, что я должен что-то знать? — Потому что всю эту неделю, что он меня избегает, вы почти все время проводили вместе! — низким голосом, почти рычит Мадара в явном недовольстве, и Изуна в удивлении вскидывает брови. Нет, его совершенно не удивляют ноты ревности, причиной служит то, что Мадара ревнует Тобираму не как свой романтический интерес. Он в принципе ревнует его внимание. Возможно, он спокойнее относился бы к тому, что Сенджу проводит много времени с другими людьми — с тем же Изуной, например, — если бы чувствовал себя увереннее, если бы знал наверняка, что между ним и Тобирамой происходит. Изуна прячет невольный смешок за покашливанием: Мадара напоминает его самого в детстве, когда он ревновал того, начавшего меньше времени уделять ему, но больше — клану, как будущий глава. — Ну, знаешь же эти увлекающиеся натуры, — пожимая плечами, тянет Изуна, с удивлением отмечая, что получается немного отвлечься от собственной тревоги. — Тобирама все эти дни только и делал, что работал: совершенствовал лично им разработанные техники, пробовал что-то из свитков Узумаки, подаренных ему женой Хаширамы. Возможно, он вовсе и не избегал тебя, увлекшись своими проектами. — М-да? — скептически уточняет Мадара, косясь на него недоверчивым взглядом. — Тогда почему ты все это время был с ним? — Потому что наглость — второе счастье? — но, видя, что брат еще не настроен воспринимать его полушутливый тон, добавляет: — Я просто приходил к нему в лабораторию и домой. Ну, знаешь, не дожидаясь приглашения… или разрешения войти. — Откровенные ужас и сочувствие к Тобираме явно проступают на лице Мадары — он как никто знает, насколько навязчивым может быть брат, когда хочет. Но в то же время Изуна видит, что тот немного успокаивается после его слов. — Так, а почему ты решил, что Тора-чан тебя может избегать? Есть повод так думать? Дойдя почти к противоположному от района Учиха краю деревни, Изуна покупает зеленое яблоко и, даря Мадаре необходимое время, чтобы решить, что говорить, а что — нет, откусывает сочный кусок и вытирает с губ сок. Если бы не знание, что именно сейчас делает Тобирама, день можно было бы назвать воистину чудесным. Возможно, он даже смог бы насладиться этим временем, проводимым с братом, ненавязчивым гомоном жителей деревни, теплым ветерком, путающимся в волосах. — Недавно кое-что произошло, — нахмурившись, наконец говорит Мадара. Изуна предусмотрительно на него не смотрит, зная, как тяжело тому превращать в слова собственные мысли и чувства. Да и не то чтобы Изуна не знал о случившемся. — И, возможно, я неправильно понял Тобираму. Мы… — делая драматичную паузу, почти заставившую Изуну напрячься, Мадара произносит на выдохе, — пообедали. Кажется, я придал этому большее значение, чем вкладывал Сенджу. — А под обедом ты имеешь в виду?.. — Прием пищи, — предупреждающе щурясь, цедит Мадара, искоса глядя на Изуну. Но последнего подобными взглядами не напугать — иммунитет выработался еще в глубоком детстве. — Ага, я понимаю. Но помимо этого? Этот прием пищи чем-то отличался? — не сдаваясь, давит он. — Возможно. Но, как я и сказал, так же возможно и то, что я просто неправильно трактовал произошедшее. Доев яблоко, Изуна выбрасывает огрызок куда-то в кусты, полностью игнорируя возмущенные взгляды свидетелей его неподобающего поведения, и тяжело вздыхает. Как же все-таки с ними обоими тяжело. Изуне действительно повезло, что их сближение не заняло десяток лет. Но, как бы ему не хотелось вытянуть из Мадары хотя бы одно слово, вроде «поцелуя», он мысленно машет рукой — в любом случае, он догадывается, что именно сделал Сенджу, хоть тот точно так же не признал очевидного. — Ладно, не говори, — милостиво разрешает он. — Но что заставило тебя думать, что Тобирама — тот самый Тобирама, известный своей серьезностью и ответственностью, — склонен на безрассудные поступки по отношению к другим? — Потому что он меня избегает! — вновь заводится Мадара, и Изуне мерещатся красные всполохи в его глазах. — Единственное, что осталось, так это действительно ввалиться к нему домой без приглашения, прямо как ты! — с презрением и злым отчаянием гремит Мадара, совершенно позабыв о том, что они на людной улице. — Да я уже все перепробовал, но… Но Мадара не договаривает. Он резко разворачивается и впивается непонимающим взглядом во внезапно зашипевшего Изуну. Не ожидав столь внезапной боли, Изуна цепляется правой рукой в предплечье левой, прямо там, где должна быть печать, и с трудом вдыхает воздух сквозь крепко стиснутые зубы. Тобирама ошибся — боль намного сильнее, чем при нанесении печати. — Какого черта? Изуна не отвечает. Он резко дергает рукав вверх, обнажая руку до локтя, и чувствует, как скручивается в узел желудок и в ужасе шевелятся волосы на затылке. Рука воспалилась, а из участков, где тушью была нанесена печать, и вовсе идет дым и распространяется запах жженой кожи, будто прямо сейчас из него выжигают кусок плоти. Но не вид собственной конечности и не жгучая боль пугают сильнее всего. Из семи частей иероглифа осталось только четыре и прямо на глазах выжигается и пропадает еще один. Мадара хватает его за плечо, так же в ужасе глядит на руку и открывает рот, чтобы повторно поинтересоваться, какого дьявола происходит, но времени на объяснения нет. — Я тебе позже все расскажу, обещаю, — задушено и торопливо говорит Изуна. Но вместо того, чтобы быстро и четко проинформировать, что необходимо предпринять прямо сейчас, из его рта вырывается потерянный смешок. Изуна отрицает, что звук этот слишком похож на истерический. Тобирама же говорил, что все будет в порядке. Уверял, что даже боя как такового не будет. И Изуна, дурак, верил. И как ему сейчас озвучить прямо в лицо Мадары, что, возможно, в эту самую секунду Сенджу… умирает? Как ему самому решиться произнести это слово хотя бы мысленно? — Возьми себя в руки! — Мадара резко встряхивает за плечо, и это помогает. Изуна старается загнать подальше мысль, что, стоит тому узнать причину его состояния, и ему придется вернуть эту фразу обратно. — Да… да, я в порядке, — впившись короткими ногтями в плоть вокруг печати и стараясь так заглушить боль, кивает Изуна. И, набрав полные лёгкие воздуха, провонявшего запахом жженой кожи, заглядывает ему в глаза: — Но Тобирама — нет. — Что?.. — Эта печать, — с трудом контролируя себя, Изуна буквально тычет своей рукой Мадаре под нос, будто тот сможет что-то понять, увидев иероглифы ближе, — она связана с чакрой Тобирамы! Нам срочно нужно его найти! В ответ Мадара разражается такими ругательствами, что Изуна не уверен, что слышал подобное за все свои бесконечные скитания по земле. — И как мы его найдем?! Нужен сенсор, кто-то из Сенджу, и Хаширама… — Никто не нужен. Я точно знаю, где он, — срываясь с места, на бегу говорит Изуна. Вихрем проносясь по крышам домов и по веткам деревьев, Изуна спиной чувствует прожигающий взгляд брата, и точно знает, что творится у того в голове, почти слышит его резкие обвинения, почти ощущает его беспокойство и злость. Но единственное, в чем Изуна сейчас уверен — он не пожалеет, что поставил в приоритет помощь Тобираме, а не возможность оставить Мадару в неведении. Ни за что не пожалеет, что выбрал жизнь Тобирамы, даже если это грозит провалом в сражении с Зецу. Осталось только успеть. Меньше чем за пару минут преодолев расстояние от одного края деревни к другому, Изуна отстраненно отмечает, что теперь может соревноваться с Тобирамой в скорости. Правда, если тот будет поддаваться и хромать на одну ногу. Игнорируя обеспокоенные взгляды соклановцев, они, замедлившись, молча приближаются к дому Мадары и, обогнув его, уверено проходят задний двор и перепрыгивают через забор, оказавшись в подлеске. Плотную чакру тут можно почувствовать и без сенсорных способностей, и желудок Изуны снова сжимается от понимания, насколько много сил истратил Тобирама… Им повезло, что еще никто не заметил, что прямо возле деревни разразился бой. Но Тобирамы нигде не видно. Остановившись и стараясь успокоить сбившееся дыхание, Изуна активирует шаринган, но прежде, чем осмотреться, он, преодолев страх, бросает взгляд на свою руку. От увиденного перед глазами начинает рябить. Последний символ почти исчез. — Я вижу пять слабых источников чакры, — глухо говорит Мадара, словно за недолгие минуты забыл, как использовать голос. Представлять, каково тому сейчас — страшно. Изуна оглядывается, но ничего не замечает. Никого. Сглотнув, он старается думать о том, что глаза брата сильнее, и дело вовсе не в том, что они не успели. Сорвавшись следом за Мадарой вглубь леса, Изуна слышит несколько почти беззвучных хлопков и, отвлекшись на звук, почти влетает в спину резко замершего брата. Причина, почему тот остановился, становится ясна через мгновение, когда Изуна делает один шаг в сторону и видит то же, что и Мадара, и время будто замедляется. Прямо на их глазах Тобирама оседает на землю, словно в его теле в один момент обмякли все мышцы, словно в его теле больше не осталось жизни. У Изуны подгибаются ноги, он боится смотреть на свое предплечье, но все равно знает, что там осталась только чистая кожа — выжигающей боли больше нет. Печать Тобирамы исчезла, а значит… — Нет… — Голос Мадары звучит не громче выдоха, но Изуну все равно оглушает. — Нет, нет, нет, нет, нет! Тело не слушается и, замерев, Изуна может только смотреть, как бросается к Тобираме Мадара. Смотреть, как тот пытается прощупать пульс, но руки его, кажется, не слушаются — по крайней мере Мадара думает, что проблема именно в этом, и прислоняется ухом к груди Тобирамы, стараясь услышать что-то сквозь мешающие доспехи, подносит пальцы к его носу, пытаясь уловить дыхание. — Я не могу найти пульс, — на грани слышимости как-то потерянно сообщает Мадара, ни к кому не обращаясь. — Не могу почувствовать дыхание. Почему я не могу почувствовать его чакру… Изуне хочется зажмуриться и не видеть Мадару таким потерянным, каким раньше не мог его даже представить, но не получается даже моргнуть. — На нем же нет ни одной раны, так почему… — Мадара осматривает Тобираму, ощупывает его тело в поисках подсказок, и Изуна старается не замечать, как трясутся его пальцы. Он не видел его таким ни во времена клановых войн, ни на похоронах братьев и родителей. Изуна совершил ошибку? Лучше вовсе не знать любви, чем ее потерять? И, словно слыша его скачущие мысли, Мадара, приподняв Тобираму под лопатки и обняв, полностью позабыв о свои прошлых тревогах, что теперь стали абсолютно не важными, обращает свое лицо к Изуне и глухо спрашивает: — Что произошло? Ты… знал? — он стреляет взглядом в повисшую вдоль тела руку Изуны, где была печать. Мангеке в его глазах кажется как-никогда красными. В этот момент Изуна не отказался бы, чтобы это стало последним, что он увидит. Но Мадара, не дождавшись ответа, закрывает глаза и зарывается лицом в растрепанные белые волосы. Изуна впервые хочет, чтобы брат его ненавидел, кричал и ударил. Потому что рождающаяся ненависть к самому себе просто глухо душит изнутри. Нигде нет ни намека на Зецу и, как Тобирама и говорил, вообще нет следов схватки. Тобирама не справился? В горле собирается комок, в глазах что-то незнакомо щиплет и кружится голова. Изуна судорожно втягивает воздух, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. Он сделал только хуже? Но… почему? Он же просто хотел сделать брата по-настоящему счастливым. Почему все обернулась именно так? Лучше бы он никогда не открывал глаз после той судьбоносной, последней схватки, что была между ним и Тобирамой. — За-задушишь, — в окружающей тишине тихий голос кажется иллюзией, но Изуна понимает, что ему не послышалось, когда Мадара сначала резко распахивает глаза, а потом в них возвращается жизнь. Грубо вытерев глаза, Изуна тоже может это видеть — слабый ток чакры в объятиях рук Мадары. Последний осторожно отстраняет Тобираму, и Изуна в неверии смотрит на приоткрытые глаза. После пережитого потрясения, которое также внезапно сменяется горячим облегчением, Изуна чувствует себя немного опьяневшим и абсолютно потерянным. Будто знания того, что с Тобирамой все в порядке, достаточно, чтобы больше никогда не испытывать тревогу. А сбежавший Зецу… Черт с ним, разберутся. Тобирама немного поворачивает голову, будто любое движение способно отобрать только вернувшиеся силы жить, и Изуна почти злится на него: неужели даже будучи на грани смерти, тот не думает о себе, а волнуется о проваленном задании? — Не думай об этом, — игнорируя обеспокоенно негодующий взгляд Мадары, говорит Изуна, не узнавая собственный сиплый голос, хоть и не верит, что простыми словами можно ослабить бдительность Сенджу. — Мы потом с ним разберемся, сейчас главное, чтобы ты поправился. Тобирама на это реагирует необычно. Фыркнув, он ухмыляется и, переведя в сторону Изуны прищуренные глаза, словно ему тяжело держать их открытыми, говорит: — О чем не думать? Я запечатал ублюдка. — Изуна бестолково моргает, не веря, что все могло сложиться настолько благополучно. — Я же говорил, что никакого сражения не потребуется. Просто скорость и правильный набор техник, — как что-то обыденное, объясняет Тобирама, но с каждым словом его голос становится все тише и тише. Он, привалившись виском к плечу Мадары, даже не попытавшегося изменить их положение, прикрывает глаза и добавляет уже шепотом: — Только Хашираме не говорите. Он слишком шумный, а я немного устал, — говорит Тобирама, совершенно не смутившись того, что очнулся в чужих объятиях, а лицо Мадары находится в десяти сантиметрах от его собственного, явно наслаждаясь своим, пусть и обессиленным, положением. Изуна успевает только приоткрыть рот, чтобы в неверии вдохнуть побольше воздуха, как Тобирама, устроившись удобнее в руках Мадары, вновь отключается. Но в этот раз уже точно просто потеряв сознание от истощения — даже сквозь пелену слез Изуна видит циркуляцию сил в его теле, хоть тех и катастрофически мало.