сто секунд после полуночи

— Опять ветчина! Да вы шутите. Я тридцать четыре года служил на государство, чтобы меня сейчас кормили этой дрянью из банки? Вы что, хотите, чтобы я поскорее копыта откинул? — Сэр, — напоминает Юнги мягко, ставя перед господином Яном тарелку. — Я же говорил, что у нас небольшие проблемы с поставками. Пока что мы перебиваемся продуктами, которые долго не портятся, но скоро… — Вы и вчера так говорили! И вчера. И позавчера. И поза-позавчера, и вообще каждый прием пищи последние семь с половиной месяцев… — Да, проблемы с поставками у нас давно. — Ну конечно, — ворчит господин Ян. — На стариков государству плевать, подумаешь, большая проблема, жрать нечего… Юнги только слегка улыбается. Ну, в каком-то смысле он прав. Государства как такового уже нет, а отдельные группки политиков, пытающиеся вырвать власть из лап вооруженных банд, волнуются буквально о чем угодно, но не о стариках. У господина Яна деменция. Впрочем, как и у львиной доли их подопечных: кто-то, конечно, в курсе, что происходит за стенами их дома престарелых, но остальные пребывают в блаженном неведении и до сих пор не понимают, почему они на выходных не выезжают в парк, почему дети перестали их навещать, почему на ужин снова подают жареную консервированную ветчину… Юнги уже привык повторять одно и то же. Погода плохая. На следующих выходных обязательно приедут. Проблемы с поставками. Не нужно им пустых потрясений, это та ситуация, в которой сладкая ложь гораздо лучше горькой правды — мало ли, вдруг у кого-нибудь давление подскочит или прихватит сердце… Юнги выходит в коридор, убедившись, что господин Ян все же начал есть ненавистную ему ветчину, и катит тележку с ужином в последнюю палату — ту, в которую вчера вечером они заселили ту беременную женщину. Так, Сокджин же выдал ей постельное белье и туалетные принадлежности? Должен был, вчера он с ней так носился… Он стучится в дверь и возвещает: — Ужин! Я могу войти? — Да-да, секундочку! Как сказал ему Сокджин этим утром, ее зовут Джуи. А еще по информации от того же Сокджина, дожить до такого срока она смогла только благодаря своему мужу, который пропал несколько недель назад. Цитируя Сокджина: «она думает, что с ним случилось что-то страшное, но как по мне, мужик просто слился». Юнги его не оправдывал, но мог понять: в такой ситуации с женщиной, которая вот-вот родит, а потом — с младенцем, которому нужно тепло и укрытие… — Ой, — хмурится он, ставя тарелку на прикроватную тумбочку. — А что это вы тут делаете? Джуи сдвигает к стене целый ворох каких-то простыней: какие-то аккуратно сложены стопочкой, какие-то — беспрядочно скомканы. — Мне было нечем заняться, — отмахивается она. — Я выпросила у доктора Кима иголку с ниткой, собрала протершееся постельное белье, так что… Вот. Юнги невольно улыбается на это «доктор Ким». — Не стоит. Это наша работа. — Работа? Вам за нее кто-нибудь платит? Я просто хочу быть хоть чем-нибудь полезной, поймите. — Это, конечно, очень похвально, — говорит Юнги осторожно, — но вам сейчас лучше отдыхать. Джуи всплескивает руками. — Вы думаете, я внезапно разрожусь от того, что подняла иголку с ниткой? — Нет, но… — Вот и отлично. После того, как я все заштопаю, мне бы протереть оконные рамы… Да и на потолке, как я погляжу, паутина… Юнги вздыхает, немного пристыженный — да, паутина, но у них было всего четыре рабочих руки и двадцать четыре часа в сутках, чтобы обслуживать огромное здание и шесть стариков! Паутина — наименьшее из их проблем. — Джуи-ши, давайте-ка подождем пару месяцев, прежде чем запрягать вас работой, хорошо? Сейчас вам бы передохнуть и расслабиться… книгу какую-нибудь почитать… На втором этаже у нас небольшая библиотека, можете зайти как-нибудь, как будет время. Она, как будто потеряв весь запал, опускает глаза и кладет тарелку к себе на колени, подковыривая вилкой кусок жареной ветчины. — Все нормально? — уточняет Юнги. — Вы же против ветчины ничего не имеете? — Что? Нет! Нет, конечно, нет… — Если вы не хотите сидеть без дела, то мы можем подыскать вам какое-нибудь занятие, — предлагает Юнги. — Не проблема. — Спасибо, но… не в этом дело. Я слышала, о чем вы с доктором Кимом говорили этим утром. Юнги вздыхает. — Он не доктор. — Что? — Сокджин — медбрат, как и я. Настоящих врачей у нас тут не водится. Джуи вскидывает бровь. — А какая разница? В нашей ситуации вряд ли кому-нибудь есть дело до такой ерунды. Вы уходите от темы. — Не ухожу, — вздыхает Юнги. — Просто считаю, что тут обсуждать нечего. — Нечего? Доктор Мин… — Я не доктор. — Доктор Мин, — продолжает она упрямо. — Я была на улицах, и я знаю, как там опасно. Вам не стоит так рисковать. — Я тоже был на улицах и я тоже знаю, как там опасно, — объясняет Юнги терпеливо. — Но у нас нет выбора. Нет-нет, дослушайте. Я бы и сам с огромной радостью никуда не шел, но мне не хочется, чтобы вы в итоге истекли кровью у нас на руках. — Этого может и не случиться. — А может и случиться. И я буду винить в этом себя. — Но вы видите меня второй раз в жизни! А если вы не вернетесь? — Тогда мы будем знать, что я хотя бы сделал все, что было в моих силах. — Юнги слабо улыбается. — А вы ешьте, пока не остыло. Выдвинуться он решает ранним утром. Они с Сокджином договариваются, что вместо своих положенных шести часов дежурства Юнги как следует выспится: по самым оптимистичным прогнозам путь до центра крови занял бы четыре часа (это не считая непредвиденные обстоятельства, которые несомненно появятся), а последние несколько месяцев Юнги не ходил никуда дальше их маленького заднего дворика. Вечер проходит странно и сумбурно. Юнги коротко записывает события дня в свою потрепанную записную книжку, собирает рюкзак: немного еды (да, жареная ветчина), немного воды, запасные носки, аптечка, короткий ножичек на случай, если придется обороняться… Не слишком много всего. Нужно, чтобы осталось хоть немного свободного места для крови. 15 октября Решаю оставить свой дневник тут. Возьму с собой немного бумаги и ручку: если что, потом вложу листы в дневник, а если не получится… Ну, будет хоть какая-то хроника того, как я тут выживал — доказательство того, что я сумел продержаться аж восемь месяцев. Радио я тоже оставлю: за ним будут следить Сокджин и Джуи. Джуи пыталась меня отговорить. Сокджин тоже. И госпожа Чхве. Она сказала, что это самоубийственно и что если я умру, то винить она в этом будет Джуи. Я сказал, что это неправильно. Она сказала, что неправильно оставлять на Сокджине беременную женщину, которая вот-вот разродится, и шесть стариков. В принципе, я могу ее понять. Самоубийственно? Умереть, пытаясь совершить благое дело, все же лучше, чем повеситься от безысходности где-нибудь в кладовке.

***

— Выспался? — Ага. — Врешь. Я слышал, как ты во сне что-то бормотал. Опять кошмары снились? Юнги устало отмахивается. Кошмары или нет, он все равно спал так долго, как ему не удавалось уже очень, очень давно, так что это стоило того. — Без разницы. Вчера электричество давали? — На двадцать минут. Аккумулятор и на четверть не зарядился. — Сокджин подозрительно прищуривает глаза. — Юнги, я действительно могу пойти вместо тебя. Нога — не проблема, не так сильно она и болит. — Сокджин, мы об этом уже говорили. — Тогда может выдвинешься завтра? Сегодня отдохнешь еще чуть-чуть… — И об этом мы тоже говорили. Сокджин вздыхает. Сам он выглядит не менее вымотавшимся, и Юнги чувствует вину за то, что оставит его, по сути, на круглосуточное дежурство. — Если устанешь — делай привал. Не доводи себя до изнеможения, тебе нужно быть готовым бежать. Если надо будет — не стесняйся вытащить нож. И не стесняйся пустить его в ход, ты понял? — Понял. — И если будет совсем тяжко, возвращайся обратно. — Сокджин… — Не надо! — повышает голос Сокджин. — Я ценю твой идиотский героизм, но мне ты нужен живым, понял? — Понял. — Ну и отлично. А теперь иди, пока у меня не возникло желания тебя где-нибудь запереть. Юнги смотрит на него с улыбкой, салютует маячащей за его плечом бледной Джуи и наконец выходит за ворота — в большой кровожадный мир. На самом деле, пока он находился в пределах территории местной банды, ему ничего не грозило. Их дому престарелых очень повезло: главарь этой самой банды посчитал, что они занимаются богоугодным делом, а поэтому взял их под свое крыло. Кроме безопасности они получали еще и редкие поставки еды, медикаментов и расходников из разворованных больниц — только благодаря этому они смогли продержаться так долго. В пределах этого района он бывал, да, но это было слишком давно, чтобы вид улиц его не поразил. Некогда ухоженные чистые улочки с цветочными клумбами, яркими вывесками, летниками самых разных кафе и ресторанчиков превратились в живую декорацию из какого-то фильма про апокалипсис. Повсюду горы застарелого мусора, витрины выбиты, какие-то — заколочены досками, немногочисленные банкоматы на пути раскурочены еще с тех времен, когда деньги хоть что-то значили. Асфальт потрескался и порос сорняками, до которых никому уже нет дела: природа уже начинает брать свое. Юнги покрепче перехватывает лямки рюкзака, чувствуя себя до крайности неуютно. Да, возможно, на территории этого района он был в большей безопасности, чем где-либо еще, но это еще не отменяло вероятности подхватить пулю — случайную или нет. Правило «сначала стреляй, потом спрашивай» сейчас было очень актуально. По рукам даже под теплой кофтой пробегаются мурашки — и непонятно от чего: от холодного октябрьского ветра или от угнетающего чувства тревоги. Он пересекает квартал, еще один и еще, стараясь идти как можно ближе к зданиям и по возможности огибая крупные улицы и перекрестки по переулкам. По наставлению Сокджина он делает привалы каждые полчаса, чтобы дать ногам отдохнуть — прячется в магазинах с разбитыми окнами, в спусках заколоченного метро, за стихийными свалками сгоревших машин… До сих пор ему не встретилось ни единой живой души. Да, вероятно, дело в том, что еще слишком рано, но Юнги отлично помнит, что творилось на улице еще несколько месяцев назад. Крики. Звуки выстрелов. В самом начале, когда никто еще не подозревал, во что все это выльется — постоянные взрывы светошумовых гранат от полиции и гвардейцев, старающихся утихомирить беспорядки на улицах. Юнги отлично помнит, как они с Сокджином и медсестрами накрепко закрывали окна, чтобы не тревожить стариков в лишний раз. А теперь… тишина. Кипящий жизнью мегаполис превратился в город-призрак. Конечно, какая-то часть жителей сбежала на окраины и в провинции — туда, где безопаснее, но все остальные просто не выжили. Юнги старается не смотреть на темно-коричневые пятна на асфальте, встречающиеся ему гораздо чаще, чем хотелось бы. Его дышащие на ладан наручные часы показывают девять утра, когда Юнги останавливается на очередной привал, чтобы свериться с картой. Судя по всему, он покинул свой район еще несколько кварталов назад, так что теперь у него не было даже призрачного намека на безопасность. Все: если сейчас он попадется кому-нибудь на глаза, то точно не выживет. Его остановят, ограбят, прикончат на месте и оставят на улицах как напоминание о том, что чужакам здесь не рады. Юнги продолжает идти. Выбора у него особенно нет. Ну, так или иначе, если он до сих пор никого не встретил, то у него есть все шансы добраться до центра в целости и безопасности, да? Всего-то каких-то пятнадцать километров пешком, пустяки… Он не проходит и трети пути, как слышит за спиной топот ботинок по асфальту. В полной тишине эти звуки кажутся оглушающими. Юнги застывает на месте, ноги словно примерзли к земле, пока он крепко-крепко цепляется за лямки рюкзака и пытается понять, стоит ему бежать сейчас или попытаться разрулить все мирным путем. — Ты на мушке, — любезно сообщает кто-то. — Дернешься — буду стрелять. Ладно. Бежать ему все равно не очень-то и хотелось. Он медленно-медленно оборачивается. Старается не показывать паники, когда людей оказывается гораздо больше, чем он ожидал. Два, три, четыре… Шесть. Двое с ножами. Один с ружьем, дуло которого смотрит прямо на него. Юнги сглатывает. — Я не… — Погоди-погоди. Тут говорю я, а ты отвечаешь. Кто ты такой? — Мин Юнги. — И что ты тут делаешь, Мин Юнги? Юнги лихорадочно пытается придумать, что ему сказать. Никакая ложь не кажется ему более подходящей, чем правда. — Я… доктор. Я иду в центр крови, чтобы взять несколько пакетов для… пациента. Если я не принесу их, он может истечь кровью. Люди переглядываются, как будто неуверенные в том, верить ему или нет. — Доктор, значит? — Тот, что с ружьем, прищуривается и опускает оружие. — Не думал, что у нас еще остались врачи. — Я работаю в доме престарелых. Это правда срочная ситуация. Кто-то сзади слегка подталкивает этого мужчину (судя по всему, главного среди них) в плечо и бормочет: — Может, он сможет помочь нам с Хёнчолем? Тот щурится. Смотрит на него внимательно. Ружье больше не направлено Юнги в лицо — это уже хороший знак, но бежать он все равно не решается. — Ну, док, — говорит он, и кивает себе за спину. — Пойдем-ка с нами. Вот теперь Юнги паникует. Не стоило ему лгать — в их ситуации все же есть огромная разница между врачом и простым медбратом. А если его знаний не хватит, если он не сможет помочь, если он даст понять, что никакой он не доктор… — Я тороплюсь. — Брось, Мин Юнги. Это недалеко, просто посмотришь, что с нашим человеком, а потом иди на все четыре стороны. Ага, как же! Его наверняка пришибут на месте, если он окажется бесполезен. Выхода, тем не менее, у него все еще нет — разве что попытаться сбежать, когда подвернется возможность. Так или иначе, этот человек не врет: это действительно недалеко; они заворачивают за угол и тут же пролезают в узкую щель между досками, которыми заколочен вход в какое-то здание. Сразу же можно понять, что тут обитают люди — пахнет немытыми телами, какой-то едой, а еще немного — кровью. Они проходит мимо комнат со снятыми с петель дверьми, какие-то дверные проемы занавешены тканью, из-за каких-то на него вовсю пялятся люди. Юнги невольно вжимает голову в плечи. Он чужак. Ему очень сильно повезет, если он выберется отсюда живым. Мужчина подзывает его к себе ладонью, чтобы не отставал, и ныряет в очередной дверной проем. Первое, что Юнги замечает — в комнате пахнет чем-то странным, очень знакомым; второе — человека, неподвижно лежащего на тонком грязном матрасе. Он выглядит ужасно. Не в том смысле ужасно, как может выглядеть человек в их условиях, нет: кожа у него пергаментно-тонкая, желтоватая и туго обтягивающая скулы, глазницы ввалились, дыхание поверхностное… Он без сознания. Нет, наверняка уже в коме. Юнги оборачивается к мужчине, застывшему за его спиной. — И давно он так? — День, может, два. Не знаю точно. — Что случилось? — Это ты мне скажи, док. — Нет, не в этом смысле… — Юнги, поколебавшись, все же опускается на колени и осторожно разводит веки мужчины пальцами, чтобы проверить зрачки. На свет они уже не реагируют. — Может, он ударялся головой? Съел или выпил что-нибудь необычное? Или чем-нибудь болеет? — Я не знаю. Не уверен. Один из мужчин, прислонившийся к дверному косяку за их спинами, вспоминает: — Наверняка болеет. Я видел, что он что-то себе колол. Как же оно там называлось… Юнги чувствует, как сердце ухает в пятки. Вот, что за запах он почувствовал: так пахнет ацетон. — Инсулин? — Вот! Именно, инсулин. Юнги поднимается на ноги, стараясь ни на кого не смотреть, и качает головой. — Мне жаль. Я ничем не могу помочь. — Погоди, в каком это смысле? — тут же повышает голос главный. — Ты же врач, сделай что-нибудь! Юнги вздыхает. Да, он мог бы сделать вид, что поставил какой-нибудь чудодейственный укол, сказать, что больной очнется на следующий день, и свинтить, пока никто ничего не понял — правда может стоить ему жизни. Но солгать о таком кажется ему слишком неправильным. — Ему нужен инсулин, а не врач, — объясняет он тихо. — Это единственное, что может ему помочь, но уже наверняка слишком поздно. Вы можете поискать инсулин — обыщите аптеки, больницы, склады, я не знаю… Но не буду лгать, даже если вы его и найдете, это продлит ему жизнь совсем ненадолго. Мне правда жаль. Тишина, повисшая в комнате, разбавляется только частым хрипловатым дыханием. Юнги все еще не смеет поднять глаз: слишком боится увидеть наставленное на него ружье. — Больше ничего нельзя сделать? — Ничего. Тот вздыхает. — Да, ситуация… Он пережил пулю в животе, а теперь умирает из-за того, что не смог достать какое-то лекарство… Ну, значит, такова воля божья. Спасибо, док. Можешь идти. Юнги хмурится, наконец поднимая взгляд. — Что? Тот пожимает плечами. — Я же говорил — посмотришь нашего человека, а потом иди куда хочешь. Я свое слово держу. Иди. Если кто-нибудь в пределах Сондон-гу тебя кто-нибудь остановит, то скажешь, что ты от Джуно, договорились? Юнги кивает. — Договорились. — Удачи, док. Она тебе понадобится.