сто секунд после полуночи

Юнги разучился вести беседы. С Сокджином и остальными обитателями их убежища это было просто: фразы повторялись изо дня в день, как будто тщательно прописанные скрипты, строгие алгоритмы: да, погода сегодня чудесная. ты проследил за господином Яном, он точно проглотил таблетки? ты же его знаешь. доброе утро. доброй ночи. я устал. Те редкие случаи, когда у них с Сокджином выдавалась свободная минутка и они говорили о чем-то кроме таблеток, повышенного артериального давления, стирки и готовки, казались чем-то сюрреалистичным. Юнги думал потом об их разговорах несколько дней, записывал их в свой дневник так, как будто это было доказательством того, что это все же не день сурка, состоящий из «доброе утро» и «как ваше самочувствие». А теперь… Рядом с ним незнакомый человек. Неизведанный. Тот, кто может рассказать ему столько нового, что на целый дневник не хватит, если Юнги хорошенько его расспросит. Но он — иронично, — не знает, что и сказать. Поэтому они с Чимином неловко молчат, когда поднимаются на загадочный второй этаж. Чимин говорит только: — Осторожно. Тут ловушка. — Ловушка? — хмурится Юнги. — Ступенька подпилена. Если наступишь, то провалишься в подпол. Он крепко хватается за перила и, все так же не опираясь на одну ногу, подтягивает тело через подпиленную ступеньку. Юнги думает помочь ему, но быстро отметает эту мысль. На втором этаже царит такая же разруха, как и на первом, но только приглядевшись, Юнги замечает, что весь этот беспорядок выглядит как-то неестественно. Первый этаж гарантированно обчистили мародеры, тогда как второй наверняка разнес сам Чимин — возможно, для того, чтобы незваные гости подумали, что искать тут больше нечего. Умно. Чимин проводит его по узким захламленным коридорам в самое дальнее крыло, где мусора так много, что мимо сломанных шкафов и гор каких-то бумаг приходится протискиваться. — Это бывший архив, — поясняет Чимин, толкая тяжелую дверь плечом. — Обычно я закрываю его на ключ, но так как меня отвлекли нежданные гости… Я подумал, что комната, полная старых документов, для мародеров будет выглядеть наименее привлекательно. Юнги качает головой, когда Чимин запирает дверь за ними на два оборота ключа и еще для верности блокирует дверную ручку куском арматуры. Само помещение выглядит… обжитым. Несколько уложенных друг на друга матрасов, стащенных с коек, сложены в кровать, на большом письменном столе раскиданы какие-то записи, прямо под окнами — штук двадцать горшков с комнатными цветами, собранными наверняка со всего центра… — Слушай, а ты тут неплохо устроился. Чимин разводит руками. — На что только не пойдешь со скуки. Я тут совершенно один уже несколько месяцев, так что по кирпичику перестраиваю все под себя, чтобы с ума не сойти. — Удается не сойти с ума? Чимин хмурится с выражением искренней озадаченности на лице. — Не знаю. Я разговариваю с растениями. — Не сказал бы, что это признак сумасшествия, — усмехается Юнги. — У меня был кактус, ну, в моей квартире, еще до того, как все это началось, и я разговаривал с ним каждый вечер. Где-то вычитал, что цветы лучше растут от того, что с ними разговариваешь. — У меня другая ситуация, — вздыхает Чимин и открывает громадный сейф. — Я разговариваю с ними, потому что больше не с кем. У каждого есть имя, день рождения, история жизни… Он глубоко вздыхает, а потом оборачивается через плечо. Юнги вскидывает брови. — Что? — Даже не знаю, почему тебе все это рассказываю. — Потому что растения не отвечают? — Нет, я… в общем. Почему я впустил тебя. Все в моем жилище сделано для того, чтобы спрятаться, отпугнуть, заставить уйти незваных гостей, но я с какого-то черта устраиваю тебе экскурсии и рассказываю про свои причуды. Юнги слабо улыбается. Нынешние времена научили людей никому не доверять, но вместе с этим — показали им то, насколько глубоко сидит в человеческой природе потребность держаться вместе. Они показали, насколько убийственным может быть одиночество. — Профессиональная солидарность? — пробует Юнги осторожно. Чимин отворачивается. — Да… Да, наверное. С этими словами он достает из сейфа зазывно звякнувшие жестяные банки и какой-то коробок и поднимается на ноги, держась за край стола. Юнги снова пресекает мысль предложить ему свою помощь, чтобы невзначай его не оскорбить. — Выбор у меня не очень широкий, — оправдывается Чимин, выкладывая на стол продукты и доставая из-под стола примус и большую бутылку с водой, — зато еды много и должно хватить надолго… Ну, до тех пор, пока я не помру от авитаминоза. Юнги ахает. Это макароны и две банки с бобами: ни то, ни другое, он не пробовал уже очень давно. — О. Вау. Слушай, у меня осталось немного еды, если ты вдруг хочешь жареную ветчину… Чимин поднимает на него горящий взгляд. — Я мясо сто лет не ел. — Ну, мясо — это сильно сказано… И вот такая ситуация складывается: Юнги добрался до центра в безопасности и даже нашел необходимую кровь, а теперь вот собирается ужинать со своим новым знакомым, и не опостылевшей ветчиной с рисом, а настоящими макаронами… День полон сюрпризов. — Откуда у тебя такие запасы? — спрашивает Юнги, пока Чимин зажигает примус. — Я имею в виду, будь это больницей, было бы понятно — склад с едой и все такое… Чимин вздыхает, не поднимая глаз, между его бровей появляется складочка — признак то ли задумчивости, то ли напряжения. Юнги практически разучился читать эмоции новых для себя людей. — Ну, скажем так, как только все разбежались, мы с напарником быстро смекнули, что нужно запастись. Электричество тогда еще было, поэтому мы немного помародерствовали и разграбили соседний продуктовый и забили под завязку хранилище. Не то чтобы я этим горжусь, но мы успели под шумок, пока еще шли беспорядки. — А этот напарник, он… Складочка становится чуть глубже и напряженнее. — Его нет. — Юнги решает закрыть рот и извиниться, как Чимин вдруг поднимает на него глаза и улыбается. — Не хочу говорить на тяжелые темы на пустой желудок. Что ты там говорил про ветчину? Юнги раскладывает на столе свои нехитрые пожитки; скрепя сердце, он отдает Чимину пакетик вяленой говядины — такое у них хранилось на особый случай, но Сокджин счел его поход как раз за особый случай и незаметно подкинул пакетик ему в рюкзак. Глаза Чимина загораются; он снова открывает сейф и возвращается с маленькой упаковкой шоколадных конфет. Сделка выгодная. Юнги уже и не помнит, когда в последний раз пробовал шоколад. Они ужинают в полной тишине, но в этой тишине нет неловкости: оба наслаждаются ужином, который в их странной ситуации кажется почти нормальным. Макароны с фасолью в томатном соусе кажутся Юнги божественной пищей — блюдо, достойное ресторана со звездами Мишлен. Есть можно вдумчиво и не торопясь, а не в потемках при свете небольшого переносного фонарика, давясь ненавистной консервированной ветчиной, чтобы успеть обойти пациентов и выполнить все дела по хозяйству. Юнги нравилось, когда давали электричество. В отличие от тусклых огоньков фонариков и свеч, свет ламп не нужно было прятать: почти каждый вечер огнями загорался почти весь город. Здания смотрели пустыми желтыми глазницами разбитых окон — их бывшие обитатели были либо слишком далеко, либо слишком мертвы, чтобы щелкнуть выключателями. В этом электрическом свете было очень просто забыть обо всем, что случилось, представить, что это самая обычная смена самого обычного вечера, утром после пересменки он сядет на метро и поедет домой, заскочив в супермаркет по пути… — Слушай, — говорит вдруг Чимин, и Юнги вздрагивает, выплывая из мыслей. — А как там… на улицах? Есть признаки того, что скоро все устаканится? Юнги вскидывает бровь. — Мне казалось, все уже устаканилось. — Нет, я имел в виду, что устаканится в хорошем смысле. Наладится. Придет в норму. Юнги опускает глаза в почти пустую тарелку, гоняя вилкой макаронину, и прогоняет в памяти все, что успел увидеть — вооруженные банды, бродячие собаки, подожженные машины… — Нет. Не думаю. Чимин вздыхает и подпирает подбородок кулаком, не глядя ему в глаза. — А мне кажется, пора бы уже. — Почему? — Почти восемь месяцев прошло. И уже есть какие-то продвижения: по крайней мере, теперь хотя бы дают электричество. В любом случае должен найтись кто-нибудь достаточно инициативный, чтобы создать временное правительство или что-то в этом роде. Юнги усмехается. В его словах есть рациональное зерно, но на каждого такого «инициативного» приходится по нескольку десятков пистолетов, винтовок и ружий, оставшихся с цивилизованных времен. — А ты оптимист, да? — Нет, мне просто опостылело безвылазно тут сидеть, — отвечает Чимин резковато, но тут же поникает — Юнги видит это по его опустившимся плечам. — Разве тебе не хочется, чтобы все стало, как раньше? Глупый вопрос. Конечно, хочется — если бы не хотелось, он бы не сидел с включенным радио каждую свободную минуту. — Хочется, — вздыхает он. — Но как раньше уже точно не будет. Все придется строить с самого начала. — Пусть. Дожить бы только. — Доживем. Самое страшное мы уже пережили, так что… В мгновение ока яркий свет обращается кромешной, хоть глаз выколи, темнотой — если бы Юнги к такому не привык, то подумал бы, что ослеп. Тихий треск проводки и гул охладительных систем, доносившийся из хранилища, тут же смолкают: становится настолько же тихо, насколько и темно — тишину разбивают только звуки их дыхания и стрекот насекомых за окном. — М-да, — констатирует Чимин. — На этот раз и часа не вышло. Ты хоть доесть успел? — Да, спасибо, — отвечает Юнги рассеянно, пытаясь проморгаться и дать глазам привыкнуть к темноте. Как там Сокджин? Он успел хоть немного зарядить аккумуляторы и фонари, постирать белье, приготовить еды на завтра? Помогает ли ему Джуи, как он, как старики? Юнги снова чувствует острый укол вины. Он и правда виноват, нашел повод свинтить из дома престарелых и с радостью им воспользовался… В темноте зажигается слабый огонек карманного фонарика, который Чимин тщательно зажимает ладонью: в едва заметном свете видно только, как сверкают его глаза. — Поможешь мне закрыть окно ставнями? Юнги отмирает. — Да, конечно. В полной тьме на улицах нельзя было выдавать себя светом: слишком опасно. До рассвета теперь — полный блэкаут. Он осторожно, ощупывая края стола, поднимается; Чимин аккуратно передает ему фонарик, а потом выдвигает из-за шкафа огромный кусок картона, который вешает на приколоченный над рамой гвоздь. Юнги отнимает от ладони фонарик, направляя луч в пол, и они еще немного смотрят друг на друга, колеблясь, пока Чимин не предлагает: — Ты… э-э, ты можешь поспать, если хочешь. Я разбужу тебя на рассвете. — Я не хочу спать, — отвечает Юнги честно. — Я хочу поговорить. Чимин нерешительно улыбается, а потом опускается на свою самодельную кровать, кладет фонарик на пол и указывает на диванную подушку, лежащую у стены. — Тогда давай поговорим. Расскажи о себе. Юнги садится на подушку, опирается спиной о стену и задумывается. Он… ну, его зовут Юнги. Ему двадцать пять, он один из выживших, он работает медбратом в доме престарелых… Что еще? Что осталось от его личности? — Сложный вопрос, давай другой. Глаза Чимина любопытно сверкают. — Хорошо. Расскажи о… о своем доме престарелых. Как там? — Он… большой. Два этажа и небольшой парк на территории. Мы, правда, держимся только в одном крыле и поближе друг к другу, чтобы было теплее и не приходилось носиться по коридорам с этажа на этаж… Нас там совсем немного: шесть стариков, я, мой напарник Сокджин… Ну, и та самая женщина, из-за которой я тут. Она пришла всего пару дней назад. — Всего шесть? Так всегда было? — Нет, — качает головой Юнги. — Конечно, их было гораздо больше, но когда в марте запахло жареным и все начали разъезжаться, почти всех забрали родственники. Остались только те, за кем не смогли или не захотели приходить, всего одиннадцать человек… Чимин внимательно на него смотрит. — Одиннадцать? Юнги не хочет разговаривать об этом. Не хочет. С тех пор утекло немало времени, ему до сих пор с завидной регулярностью снились кошмары, а с Сокджином они всеми силами избегали этой темы. — Да, — все же отвечает он. — Не всех удалось спасти. Не было лекарств. К счастью, Чимину хватает эмпатии, чтобы не налегать с вопросами — он направляет разговор в другое русло. — А этот… Сокджин? Твой напарник, он тоже медбрат? Как вы познакомились? Юнги против воли улыбается. — Да, медбрат. Мы… Мы не особо были знакомы, когда все случилось: я работал там от силы месяц, а его только-только приняли на работу. Он… ну, сначала он меня невзлюбил. Он положил глаз на одну санитарку, и ему почему-то казалось, что я тоже на нее претендую, поэтому мы собачились по любому поводу. — А теперь? — Теперь он — самый близкий мне человек, — вздыхает Юнги. — Беспорядки начались, когда мы были на смене. Врачи и санитары смотались, оставив нас вдвоем, мы думали, что переждем эту ночь и передадим смену, но… В конечном итоге никто так и не пришел. А мы решили остаться, потому что бросать стариков на произвол судьбы совесть не позволила. Ну, и потому что нам было некуда идти. Чимин задумчиво кивает. — Не представляю, каково это. Я и о себе едва-едва могу позаботиться, а тут… Юнги качает головой. — А по-моему, ты отлично справляешься. — Я разговариваю с растениями, — напоминает Чимин. — Да, но… по крайней мере, ты жив. Это уже достижение. Все остальное наладится. Чимин подпирает подбородок кулаком, пожимает плечами, не глядя на него, и Юнги только тогда задумывается вот о чем: почему Чимин до сих пор не попросил взять его с собой? Юнги боится этой просьбы, потому что понятия не имеет, что ответить. Да, конечно, им бы не помешал настоящий практически сертифицированный врач — им с Сокджином во многом недоставало каких-то специфических знаний. И лишние рабочие руки, само собой, тогда не пришлось бы работать дни напролет… Но еще один человек, помимо Джуи и ее пока нерожденного ребенка, неизменно означал то, что еды на всех останется еще меньше. Юнги не хочет, чтобы Чимин просил его об этом. Ему не хватит духу отказать. — Ладно, — говорит он, наверное, слишком громко — Чимин от этого «ладно» даже вздрагивает. — Твоя очередь. Как ты тут оказался? Чимин вскидывает брови. — Моя? Ты так и не рассказал о себе. — Мне нечего рассказать. Моя жизнь как была скучной, так и осталась. — И что? Мне все равно интересно. Юнги, я не помню, когда в последний раз говорил с кем-то кроме самого себя и своих растений, так что выкладывай. Юнги посмеивается. — Я правда… — Давай, — подгоняет его Чимин. — Какой твой любимый кофе? Что ты любил делать по утрам? Какое твое самое счастливое воспоминание? Были ли у тебя питомцы? Юнги хранил свои воспоминания из той прошлой жизни в особенной ячейке своей памяти — в фигуральной коробке ненужных больше вещей, крепко обмотанной фигуральным скотчем и спрятанной под фигуральную кровать. В первые месяцы он постоянно бередил эти воспоминания, перебирая их в памяти раз за разом, но быстро понял, что это не приносит ничего, кроме боли. Как раньше уже не будет и всякое такое… А теперь он срывает тот самый фигуральный скотч — все ради того, чтобы отблагодарить незнакомца за гостеприимство историями. Он рассказывает про свой родной город, про дом, в котором они раньше жили с родителями, узкие улочки под крутым уклоном, на которых он с друзьями так любил кататься на велосипеде и заработал немало ушибов и парочку переломов. Рассказывает про вредную соседку, на участок которой они повадились залезать и воровать хурму. Рассказывает про свою первую любовь из младшей школы: та девчонка бросила его ради одноклассника, который принес новые карандаши. Рассказывает и про первую настоящую влюбленность, про выпускной, про то, как родители настаивали, чтобы он пошел учиться на «настоящего» врача, а не на медбрата… Его любимым кофе был айс-американо из кофейни у дома. По утрам он больше всего любил обещать себе, что с завтрашнего дня начнет ходить в зал перед работой. Его самым счастливым воспоминанием был выпускной, после которого он с друзьями поехал в спонтанное путешествие к морю. Много лет назад у его семьи была кошка, черная, беспородная, которая дожила до преклонного возраста в семнадцать кошачьих лет. Говорить об этом… просто. Юнги в кои-то веки не задумывается о маленьких колючих мелочах, которые делали воспоминания такими болезненными. Не обращает внимание на прошедшее время. Не думает о том, живы ли до сих пор все эти люди и увидит ли он их еще раз. Сейчас все, что осталось в этой комнатке — его истории, холодный свет маленького фонарика и они вдвоем. Ни одной мысли о том, что случится завтра. Чимин прерывает его лишь один раз: для того, чтобы протянуть ему бутылку воды, потому что после такого долгого рассказа у него сел голос. Он вообще хороший слушатель — слушает его внимательно-внимательно, чуть наклонившись вперед и подпирая голову кулаком, глаза завороженно блестят — наверняка ловит каждое его слово. Юнги нравится, каково это — чувствовать, когда тебя слушают. — Ну, — говорит он наконец и делает еще один глоток воды, чтобы смочить пересохшее горло, — вот и все. Говорил же, что ничего интересного. Чимин смеется. — Да что ты. Тебе бы автобиографию писать. — Правда? И что с ней потом делать? — Ну… может, мы дождемся момента, когда СМИ снова будут работать. Или кто-нибудь в будущем найдет твои мемуары и они станут классикой, как дневник Анны Франк, не знаю… И Юнги, разоткровенничавшись, признается: — Ну, на самом деле, я пишу что-то вроде дневника, так что… — Правда? — Ничего особенного. Вторым дневником Анны Франк он точно не станет. — На самом деле, я тоже кое-что пишу, — признается Чимин вдруг. — Но это не дневник и не что-то серьезное, только для себя, ну, понимаешь, чтобы было чем заняться… Юнги ахает. Он так давно не читал новых книг, если не считать того дрянного бульварного романа, что он откопал в администраторском столе и проглотил за полтора часа… — Про что? — Да так, ерунда… Честное слово, ничего интересного. — Мне интересно. Ну же, я тебе всю свою подноготную выложил, ты знаешь, как зовут мою первую учительницу, а теперь стесняешься? — Нет, я серьезно! Я не писатель ни разу, так что получилась ерунда какая-то… Это про реаниматолога, у которого пациенты оживают даже с прямой линией на ЭКГ. Логически это невозможно, и он сам это понимает, но все проясняется только тогда, когда Смерть приходит к нему с претензиями… Юнги стонет. — Ну нет! Ты мне все проспойлерил! — Ты бы не стал это читать, — улыбается Чимин. — Ты закончил книгу? Тогда стал бы. — Закончил. А ты бы управился до рассвета? Юнги хмурится. Смотрит на наручные часы: они показывают час пополуночи. Ох. Точно. Ему нужно будет выдвинуться с рассветом, чтобы успеть к дому престарелых хотя бы до полудня. — Черт, совершенно забыл… — Ну, ты немногое потерял. Нет, многое: его разум, приученный к чтению, ужасно истосковался по чему-то новому. Да, до рассвета он бы управился, но терять драгоценное время ему не хотелось. — Хорошо. Тогда твоя очередь рассказывать о себе. Чимин пожимает плечами. — Задавай вопросы. — Допустим… почему ты хромаешь? Чимин опускает глаза на вытянутую левую ногу и слегка хмурится: Юнги только тогда думает о том, что наверняка лезет не в свое дело. — М-м… Когда мы с напарником добывали провиант, пришлось убегать от людей с оружием. Я перепрыгивал через забор, неправильно приземлился… И вот. Перелом лодыжки. В травмпункт не обратишься, а вправлять отломки самостоятельно мы не решились. Кость срослась неправильно, теперь уже ничего не поделать. — Черт, — морщится Юнги. — У тебя были обезболивающие? — Ибупрофен и молитвы. Думаю, тогда я уверовал в высшие силы. — Можно мне взглянуть? Конечно, я вряд ли чем-то помогу, но я полгода отработал в отделении ортопедии, так что… Если ты не против, конечно. Чимин пожимает плечами и подтягивает штанину вверх, когда Юнги присаживается перед ним на корточки. Даже в тусклом свете фонарика заметны грубые рубцы на бледной коже: перелом, кажется, ко всему прочему был еще и открытым. Он протягивает руку, осторожно касается ослабших мышц, проводит кончиками пальцев по неровному шраму там, где костные отломки вспороли кожу, ощупывает бугристую, сросшуюся под небольшим углом кость… Юнги поднимает глаза, вдруг сталкиваясь со смущенным взглядом Чимина: точно, он ведь попросил взглянуть, про то, чтобы трогать, речь не шла. Он прочищает горло, встает, чтобы вернуться на свою диванную подушку, и говорит: — Врать не буду, без оборудования, медикаментов и пары-тройки лет опыта в хирургии тут и впрямь ничего не сделаешь, но… Когда-нибудь, когда больницы снова заработают, ты сможешь это исправить. — Когда больницы заработают, говоришь? А сказал, что я слишком оптимистично мыслю… — Он улыбается. — Да ладно, ничего страшного. Не позвоночник же сломал. Юнги хмурится. Опускает взгляд в пол. — Слушай, а можно я задам неудобный вопрос? Можешь не отвечать на него, если не захочешь, но что все-таки случилось с твоим напарником? Чимин молчит так долго, что Юнги уже подумывает извиниться и сменить тему, но он говорит только простое: — Пуля. — Ох. Черт. Извини, я… мне очень жаль. — Юнги не может подобрать слов поддержки, потому что давно разучился утешать; вместо этого он предлагает самое ценное, что только может: — Если хочешь, то можешь выговориться мне. Станет легче. Еще полминуты молчания: Чимин поднимает взгляд к потолку и закусывает дрогнувшую губу, а тусклый свет от фонарика выхватывает влажные отблески в его глазах. — Я не хочу, чтобы мне становилось легче. — Почему? — Потому что я виноват. И вполне заслуживаю того, чтобы вариться в этом и дальше. — Виноват? Хочешь сказать, ты сделал это лично? Чимин горько усмехается. — Виноватым можно быть не только в том, что сделал, но и в том, чего не сделал. Ты знаешь, сколько лет дают за неоказание помощи, которое привело к смерти? — Чимин… — Я виноват. Пуля попала в живот, он истекал кровью у меня на руках, а я слишком сильно запаниковал, чтобы хоть как-то ему помочь. Меня шесть лет учили тому, как сохранять трезвую голову, а я… Юнги вздыхает. — Тебе когда-нибудь приходилось убивать? — Чимин смотрит на него почти с испугом в глазах и качает головой. — А мне пришлось. Однажды. Я говорил, что из одиннадцати пациентов осталось только шесть — почти все умерли либо своей смертью, либо из-за того, что лекарств не было. И знаешь, такая смерть в доме престарелых — страшное дело, но привычное. Но одна женщина… Ли Инсо, так ее звали. Ее должны были перевести в хоспис в апреле, но не получилось, сам понимаешь, почему. Метастазы распространялись, а мы могли только смотреть на то, как она угасает. А потом… — Он делает глубокий вдох: даже воспоминания об этом до сих пор приводили его в ужас. — Сокджин сказал, что скорее всего метастазы попали в спинной мозг. Она кричала. Постоянно. Это было… я даже не знаю, как это описать, это был такой нечеловеческий крик, монотонный, совершенно бессознательный. У нас оставалось совсем немного морфина. Мы давали ей все больше и больше, пока не осталось ровно на одну летальную дозу. — Мне жаль, — шепчет Чимин. Юнги переводит дух. — Это пришлось сделать мне. Сокджин религиозен, я не хотел, чтобы он брал грех на душу. Это было ужасно. Одно дело — отпустить кого-то, кому уже нельзя помочь, и совсем другое — «избавить его от страданий», как все говорят. Я не спал, наверное, неделю. Но мы с Сокджином говорили об этом — много, очень много говорили, и в конце концов у меня удалось это отпустить. Правда, кошмары мне все равно до сих пор снятся. — Мне жаль, — повторяет Чимин. — Правда. Но если ты хочешь сказать, что мы оказались в одной ситуации, то это не так. Ты помог ей, а я… — Нет, ты не понимаешь. Я не мог ничего поделать. У меня не было на это ресурсов. Скажи мне, если бы ты смог вернуть время обратно, то что бы ты сделал? Ввел бы его в наркоз, вскрыл, достал пулю и подлатал бы сосуды? Что? Чимин хмурится. — Я бы попытался сделать хоть что-нибудь. — И все равно потерпел бы неудачу. А теперь скажи: ты был рядом, пока он умирал? Ты держал его за руку? Чимин смотрит на свои руки; пальцы у него мелко дрожат. — Да. — Вот и все, — вздыхает Юнги. — Это все, что имеет значение. Тот апрельский день его память решила размыть, как будто ограждая его от травмы: он помнит его только урывками — отцветающие сакуры за окнами, маячащий в дверном проеме Сокджин, бледный, как простынь, прозрачная жидкость в шприце — один грамм морфина, чтобы наверняка. Но яснее всего ему запомнилось ощущение сухих тонких пальцев в его ладони. Госпожа Ли была без сознания — вряд ли она смогла оценить этот акт человеческой эмпатии, но он не отпускал ее до тех пор, пока ее дыхание не остановилось. Он сделал все, что мог. Он был рядом. — Ты же говоришь это не для того, чтобы меня успокоить? — шепчет Чимин тихо-тихо. — Ты правда так думаешь? — Я говорю это, потому что когда-то это помогло мне простить себя. На это понадобится время, само собой, но все же лучше, чем мучиться от вины до конца своих дней. — Да. Наверное. — Он глубоко вздыхает и натягивает на лицо улыбку. — Может, закроем тему? Извини, что вывалил все это… Не стоило тебя нагружать своими проблемами. — Ничего. Полезно бывает выговориться… Ну, по крайней мере тому, кто сможет ответить. — Он указывает в сторону цветочных горшков, и улыбка на лице Чимина становится чуть искреннее. — Так о чем мы говорили до этого? Время пролетает незаметно. Они разговаривают, кажется, обо всем на свете: смеются, снова спотыкаются о тяжелые воспоминания, обсуждают то, по чему из прошлой жизни скучают больше всего, делятся переживаниями и надеждами, временами — замолкают ненадолго, чтобы обдумать сказанное и услышанное… Это удивительно. Юнги забывает, что они знакомы всего несколько часов — такое ощущение, что он разговаривает с давним знакомым… А еще, конечно же, Юнги забывает и о том, как мало времени у них осталось. В реальность приходится вернуться, когда Чимин смотрит на часы и вдруг поднимается на ноги, чтобы слегка отодвинуть заслонку от окна — оттуда льется тусклый голубоватый свет. — Пять часов. Рассвет занимается. Думаю, безопаснее будет выйти как можно раньше, пока улицы совсем пустые… Завтрак? Нет, наверное не успеем, лучше я дам тебе чего-нибудь с собой, поешь, когда выдастся возможность. У тебя есть с собой вода? Юнги в растерянности смотрит на него снизу вверх, пока он суетится, собирая ему еду, упаковывая кровь в термосумку и объясняя, как безопасно ее разморозить. Ему уже пора? Нет-нет-нет. У них было слишком мало времени, он просто не может уйти сейчас, они ведь столького не обсудили! Еще неприятнее мысль о том, что он бросит Чимина одного — в этой маленькой комнатушке, наедине с десятком комнатных растений и собственными мыслями. Сам он такого бы не вынес. Он отмирает только когда Чимин достает из шкафа какую-то стопку бумаги и протягивает ему. — Возьми с собой. Нет, это не просто бумага: это кипа листов, сплошь исписанных мелким угловатым почерком и заботливо сшитых вместе. Книга. — Нет, Чимин, — ахает он. — Я не могу! — Возьми, — настаивает Чимин. — Что мне с ней делать? Я все там наизусть знаю, а так… пусть она хоть кому-нибудь пригодится. Только пообещай, что не будешь слишком сильно смеяться. Юнги поднимает на него глаза. — Ни за что. Когда они спускаются вниз и выходят в пасмурные предрассветные сумерки, Юнги никак не может выйти из ступора. — Ты знаешь, как проводить биологическую пробу? — Знаю. — С какой скоростью вливать кровь? — Знаю. — Систему для переливания взял? — Взял. — Знаешь, как пользоваться? — Разберусь. Столько вопросов, но не тот, которого Юнги боится больше всего — почему, ну почему он не просит взять его с собой? Они смотрят друг на друга с добрую минуту, неуверенные в том, что стоит сказать. А что тут скажешь? Спасибо за проведенное вместе время? Удачи? Увидимся? Все это будет звучать, как издевка. Наконец Чимин шепчет: — А ты… Я понимаю, что навязываюсь, но я мог бы… пойти с тобой? Дыхание застревает у Юнги в горле. Ну вот. — Я… Чимин, мне так жаль, но… — Ладно, ничего, — бормочет Чимин быстро, отводя глаза. — Я понимаю. — Нет, дело не в том, что я не хочу этого! Чимин, я бы с радостью, но путь слишком далекий, а твоя нога… тем более, возможно придется бежать, и… — Да. Конечно. Ну, удачи тебе! Надеюсь, кровь подойдет. Чимин все еще не смотрит на него, и тогда Юнги, поддавшись порыву, хватает его за плечи и пытается поймать его взгляд. — Я вернусь за тобой. У нас в подвале лежит мотоцикл Сокджина, топлива совсем немного, но на дорогу туда-обратно хватит. Обещаю, я приду как можно скорее, слышишь? Чимин кивает, не поднимая глаз — так, словно ни капельки ему не верит. — Ага. — Чимин. Посмотри на меня. Я вернусь за тобой. Ты мне веришь? Чимин делает глубокий дрожащий вдох и наконец поднимает глаза. — Верю. — Хорошо. — Юнги наконец отпускает его плечи и отходит на шаг назад. — Тогда не прощаемся.