Ненадолго

Только под жарким одеялом Грелль ощущает, насколько пьян. Подушка слишком мягкая, голова утопает в ней, проваливается в яму, несется куда-то. Лежать неприятно, и Грелль садится. Возится, трет друг о друга по-прежнему ледяные ступни. Его трясет от контрастов температур, от опьянения, граничащего с подступающим похмельем, от обстановки. Черный ангел чинно сидит в кресле и наблюдает за ним. Смотрит с непонятным выражением, и от этого скорее тревожно, чем радостно. Во взгляде ангела ни симпатий, ни неприязни, ни интереса, ни ожидания. В нем нечто похожее на удивленные раздумья, как будто Грелль — теорема, внезапно поставившая опытного математика в тупик. Этот взгляд зажимает сердце в тесной коробке, гася его трепет. Греллю неуютно. Он так мечтал об этом существе, а сейчас, оказавшись с ним вдвоем в тихой комнате, малодушно хочет сбежать. Он бежит в ванную. В палатке из одеяла, в которое завернулся с головой — так спокойнее. В ванной очень яркий свет, и отражение в зеркале безжалостно. Шрам. Он такой кричащий, что заглушает всего остального Грелля. Невыносимо больно от мысли, что ангел видит его. Это уродство, эту жалкую слабость живого тела. Грелль ненавидит себя. Ненавидит ангела, который зачем-то заметил его. Так хорошо было просто мечтать издалека! Просто вариться в своем унылом мире, нелепо притворяясь, что сам он — яркий. Как будто шмотки, побрякушки и краска для волос как-то выделяют его. Как будто безнадегу можно припудрить. Грелль ищет бритву, но ее нигде нет. Нет ничего, кроме куска мыла, бутылки шампуня и пары полотенец. Если это квартира ангела, то он в ней не живет. Но разве ангелам нужны бритва и зубная щетка? Разве им нужны квартиры? Грелль впивается в шрам ногтями — длинными и аккуратно подпиленными, но без лака. Вдавливается до крови и скребет, пытаясь счистить шрам со своего лица, отодрать его, как прилипшую к щеке постороннюю гадость. Кровь течет, текут слезы. По горлу текут стоны боли. Вода течет из открытого крана — Грелль пытается шумом воды замаскировать свой рев. Не помогает — ангел уже здесь. Стоит и смотрит с тем же задумчивым удивлением забредшего в тупик математика. Холодный и жестокий, как зеркало. Грелль отворачивается от него, завешивается волосами, скукоживается плечами. — Не смотри на меня! — выкрикивает он слезно. — Чего тебе надо?! Ангел идет к нему. Грелль не видит его, не слышит шагов, не чувствует движения воздуха, но знает, что ангел уже почти впритык. От него ничем не пахнет — совсем. Ни парфюмерии, ни табака, ни подгнившего мартовского ветра, ни городской загазованности, ни простого запаха чистой человеческой кожи. Он как будто бесплотный. Но при этом его близость явна и пронзительна, как близость молнии. Она шевелит волоски на коже, пускает ток по нервам, щекоткой сокращает мышцы. Грудь перехватывает, и даже реветь уже не получается. Грелль чувствует себя слабым и уязвимым, как едва пробившийся из земли росток. Как будто его можно уничтожить без остатка двумя пальцами. Как будто у ангела над ним безграничная власть. Он вскрикивает от касания, словно его коснулись не рукой, а раскаленной булавкой. Ангел чуть разворачивает его за плечо, чуть отодвигает спутанные лохмы. Трогает так, как щенок мог бы трогать ежа, забравшегося на его крыльцо. С робостью и замешательством, с пытливой честной тягой. Если у него и есть власть, то он совсем не знает, что с ней делать. Грелль медленно, как будто преодолевая буран, поднимает на него взгляд. Видит все то же ровно-суровое лицо, бумажно-скупые губы, глаза-калькуляторы. Только какая-то дымка дрожит воображаемой вуалью, смазывая четкие штрихи механизма. Механизм засбоил и напуган этим. Губы ангела вдруг алые и блестящие. Дальним углом сознания Грелль заметил, что ангел коротко поцеловал разодранный ногтями шрам, но не поверил в это, и потому теперь удивлен. Он смотрит на жидкую растекшуюся помаду любимого цвета, и этот цвет похож на плот, на который можно вылезти из застойной тинной воды. Ничто так не приободряет, как сочный красный! Грелль тянется к нему, встает на цыпочки, высовывает кончик языка. Слизывает медленно, по миллиметрику, как запредельной дороговизны лакомство. Собирается вернуть себе всё до последнего эритроцита. Вернув, находит ангела зажмуренным и помертвевшим. Выбитым из всех обойм, сброшенным со всех плотов, но не возражающим. Ведь, если бы возражал, их обоих бы тут не было. Ангел оживает и смотрит на часы. — Послушай, вечером в пятницу помирают только дураки, не стоящие твоего внимания! — поспешно возмущается Грелль. — Забудь про время! Четким разворотом на сто восемьдесят, будто робот на платформе, ангел являет ему свою прямую пиджачную спину. — Вам следует смыть с себя смрад притона, — изрекает он высокомерным тоном старосты-ботана и, чеканя шаг, покидает ванную. Грелль не спешит. Он знает, что ангел не будет его ждать, и нет разницы, мыться ему три минуты или час. Он знает, что нет смысла догонять, останавливать, пытаться удержать. Нет смысла — если ты человек. Особенно — если ты смердишь притоном. Грелль надеется, что он оставит записку. Гладкий лист, аккуратно вырванный из стильного ежедневника. Ангел напишет на листе «если хочешь, оставайся». Или «я скоро вернусь, дождись». Он напишет свое имя. У него, разумеется, каллиграфический почерк. Стоя в ванне, Грелль упирается в кафель одной ладонью, а другой жадно ласкает член. Он видит руку ангела, выводящую элегантно-педантичные буквы, белоснежную манжету с запонкой из черненого серебра. Он не сдерживает стона, рассматривая тугую перчатку и изящную гравировку на перьевой ручке. Нет смысла сдерживаться, если ты человек. Возможно, ангел оставит визитку. Черный матовый картон с золотой окантовкой и выпуклыми золотыми надписями. Грелль станет читать их пальцами в темноте, перечитывать ночь напролет на раскладушке в комнате деда. Там будет мобильный номер, но у Грелля по-прежнему нет телефона. Зато у него будет визитка и вставленная в рамку записка со словами «приходи снова». И ключ от этой квартиры, который ему дадут, чтобы вдеть в него шелковый шнурок и носить на груди. Грелль кончает громко и щедро, и сползает на дно ванны растаявшей восковой фигурой. Сидит, пока не становится совсем холодно, пока озноб не начинает волнами будоражить кожу. Потом все-таки моется, потом, некстати вспомнив вредных университетских приятелей, выгребает свои волосы из слива. В чалме и набедренной повязке из полотенец он возвращается в спальню, где ангел вновь взирает на него из кресла. Не написав записку и не оставив ключ. Грелль восторженно подскакивает, придерживая повязку, а чалма от рывка разматывается и падает на пол. Ангел встает, пересекает комнату, протягивает руку для пожатия. — Уильям Ти Спирс, — представляется он деловито, будто у них тут бизнес-фуршет. — Можешь называть меня своей куколкой! — верещит одуревший от счастья Грелль и, перевернув вертикальную ладонь ангела в горизонталь, нежно вкладывает в нее свою для поцелуя. Брови ангела ползут к переносице, целовать руку он не готов. Он легонько пожимает пальцы и отходит к полкам у стены. Возвращается с широким пластырем и жестом предлагает Греллю подставить щеку. — Чтобы не испачкать наволочку, — сухо поясняет он.