Синий и оранжевый

Прошла пара месяцев очень приятного общения в дискорде. Налаживанию контакта с необщительной формой жизни по имени Эрик Сергей уделял чуть ли не всё свободное время. Писал каждый вечер, спрашивал, как прошёл день. Эрик всегда отвечал: «хорошо» и сворачивал разговор, словно не знал, что по законам человеческого общения нужно спросить то же самое в ответ. Сергей не обижался — даже такие ответы делали счастливым. Он влюбился по уши, с первого взгляда, как бы глупо это ни звучало, и намеревался завоевать взаимное чувство. Можно даже не столь же сильное, пусть. Лишь бы не восхищаться тайком, издалека. «Эрик всё поймёт, — убеждал себя Сергей, разбрасывая в сообщениях комплименты и очевидные намёки. — Раз он пошутил про Сэр Гея, у меня точно есть шанс». Увы, шутил Эрик редко и неважно понимал смешное. Жаль — чувство юмора Сергей ценил в людях чуть ли не больше прочих. Но Эрик стоял выше прочих, хотя среди художников немало возвышенных натур. Тот же Редпетас, каким бы утончённым себя не считал, в сравнении с ним казался сущей деревенщиной. Иногда Эрик срывался и позволял себе бурные эмоции, как в случае с бюстом. Бюст Сергей закончил, с трудом удержавшись от желания покрыть лаком — пыль на холодный фарфор садилась, как мухи на мёд, и отвёз домой. Шедевр заслуживал почтительного хранения, а не грязную мастерскую. Вдохновиться человеком — лучший способ показать привязанность, если ты художник. Но Эрик, как бы его ни впечатлил этот широкий жест, не торопился пускать Сергея в свою жизнь. Сергей нагло лез с общением, с фактами и историями из жизни — искусство тонкого обхождения было незнакомо ему. Дверь в уклад своих пассий он открывал с ноги. Многим это нравилось. А понравится ли Эрику? «Господи, другой бы меня давно отшил, — шлёпал себя по лбу Сергей, стоило Эрику искренне интересоваться продолжением очередной истории. — Видать, стесняется. Хотя чего стесняться в тридцать лет?» Он редко встречал стесняшек, державшихся с таким достоинством. Обычно они краснели, мялись, собирали мизинцами ног углы всех тумбочек и вниманию радовались, как щенки. А Эрик держал Сергея на длинном поводке — приглядывался. Торопыге Сергею оставалось изучать личность по картинам. Ради этого он завёл страничку на Тамблере и старательно ставил лайки. В личные сообщения не писал — пусть Эрик считает его просто поклонником. Всё в работах Эрика приводило Сергея в восторг — и цвет, и композиция, и манера. Казалось, художник любым материалом владел в совершенстве, знал все секреты и тонкости. Простенькая акварель в его руках становилась ничуть не хуже масла, а чёрно-белая графика выглядела столь же яркой и эффектной, как живопись. Он умел рисовать как реалистично, так и совсем просто. Сергей разрывался — всё нравилось одинаково. Нравилась смелость в подборе цветов и форм, очаровательная мягкость. Нехороший человек, пакостник, считал Сергей, не будет рисовать плавными линиями. Значит, за отстранённостью Эрика крылась добрейшая душа. Эрик не опускался до задушевных разговоров с поклонниками, но комментарии без ответа не оставлял. А ещё вписывался во все челленджи, брал заказы и продвигал начинающих художников. Сергея эта продуктивность восхищала и немного пугала. Теперь он не упрекал Эрика за отговорки. Чтобы столько рисовать, нужно целые дни проводить в мастерской… В сеть Эрик заходил строго по вечерам. Сергей это запомнил и к ужину готовил рассказ о своём дне. Присылал дурацкие селфи, фотографии новых статуэток и городских видов, которые они с Редпетасом обнаруживали, выбираясь на пленэр. Иногда ловил себя на мысли, что хотел бы прогуляться по этим местам с Эриком — именно с ним, хотя у Сергея было достаточно знакомых, гораздо более приветливых и лёгких на подъем, тот же Редпетас, прости господи. Но Редпетас уехал расписывать коттедж какому-то богачу и налаживал отношения с очередной любовью всей жизни. Не выдержав атаки сообщениями, Эрик обмолвился, что из дому выходит и вправду редко. Сергей, часто решавшийся на марш-бросок по городу с полной выкладкой — мольбертом и коробкой красок — удивился и тут же загорелся идеей куда-нибудь его вытащить. Он наступал на эти грабли всякий раз, знакомясь с интровертами. Тянуло к ним, что ли… Уломать Эрика на культурную программу получилось лишь сегодня. И то, затворник настоял, чтобы это было вечером. Мол, только после шести часов он чувствует себя по-настоящему бодрым. Сергей — сова, приученная к зверским порядкам жаворонков — в глубине души поворчал. Вечером так вечером, ладно. Главное, что они наконец увидятся. Сергей уговаривал себя не забегать далеко, однако скрещивал пальцы, представляя, как после музея уломает неприступного зайти к себе — посмотреть бюст. И заварить чай, конечно же, добавлял ехидный внутренний голос. Нет, мысль завалить Эрика на зелёный диван перед телеком Сергею претила. Хотя, не будь он «дефективным», точно бы не удержался. От воспоминания о большой заднице, затянутой в джинсы-скинни, в груди становилось тесно. «Скорее небо упадёт на землю и сдастся Измаил, чем до Эрика наконец допрёт!» — думал Сергей, стоя вечером в очереди в пропахшую восточными специями донерную. Сергей опёрся на стойку, рассеянно наблюдая за статным арабом, который голыми руками срезал с надетого на вертикальный вертел и порядочно обструганного шмата поджаристые кусочки. Полная антисанитария, зато вкусно. В этой забегаловке неподалёку от мастерской Сергей любил перехватить фалафель или донер, потакая оставшейся с Питера любви к восточной кухне. Да и повар-продавец был хорош — жаль, не пригласить позировать. Сергею оставалось наблюдать и запоминать. Поджаренный на гриле сырный свиток был божественным, как всегда — с хрустящими овощами, сочный, весь сочащийся неповторимым белым соусом, который у Сергея никогда не получилось изобразить дома. Жизнь прекрасна. Завтра вечером он пойдёт с Эриком в музей, главное — дожить. Изнемогая от нетерпения, Сергей понятия не имел, чем заняться. Сегодня понятно — приготовить что-нибудь особенное и дальше смотреть блог Эрика. Если хочешь рассмешить Бога, расскажи о своих планах — вспомнилось Сергею, пока он бежал домой, стараясь не сосредотачиваться на мучительных спазмах в животе. Повезло, скрутило его на пороге квартиры, иначе было бы не избежать по дороге конфуза. Ну вот, только отравления не хватало. «Какого хрена?» — подумал Сергей, почему-то без сил рухнув на диван. После визита к белому другу немного полегчало, но бурлить и урчать в животе продолжало очень угрожающе. Ощущение, будто с остатками еды решил выйти весь кишечник. «Фигня, прорвёмся», — твёрдо сказал раскисающему телу Сергей. Боль испугалась и немного отступила. Пользуясь моментом, мужчина поднялся с твёрдым намерением жить как ни в чём ни бывало, но бросился к туалету со страдальческим воплем. Сидя на белом друге, Сергей хотел смеяться и плакать одновременно. Обвинять донер он даже не думал. К позднему вечеру по рукам и бёдрам разлилась противная слабость. Стоило бить тревогу, но Сергей с характерной для многих мужчин самонадеянностью думал, будто к утру отпустит. Однако легче не становилось. К голове начал подкатывать жар, и желание творить разбилось об ощущение полной беспомощности. Кишки пульсировали тугим клубком ядовитых змей. Мысль об ужине вызывала отвращение, и Сергей в надежде развеяться потянулся за телефоном. Мозг, уже настроившийся болеть, отказывался воспринимать любую информацию, даже дурацкие «шорты» на Ютубе. Хотелось жаловаться и ныть, что Сергею было не по нраву. Большому парню вроде него стыдно распускать нюни хоть на минутку. Совершенно потерянный, Сергей пролистал переписки в дискорде. Удивился, отчего не удалил чат с Марией. Друзьям на постыдное недомогание сетовать казалось неловко, а вот Эрика следовало предупредить. Возле любимой жабы горел жёлтый месяц, и Сергей, чувствуя, как проваливается в сонный туман, написал: «Хана нашим планам на завтра, плохо мне». «Что случилось?» — тут же спросил Эрик, будто только и ждал его весточки. «Отравился походу. Лежу-помираю, встать не могу. Хотел порисовать, но увы. Может, завтра отпустит…» «Лекарства принимал?» — отчего-то нешуточная строгость почудилась в этом вопросе. «Лекарства? Ты чего? Я больной, что ли? Фигня, пройдёт!» — Сергей бахвалился, пусть от жара ему стало совсем худо. Он едва держал глаза открытыми, а все мысли вторили кручению в животе. «Да, больной, — жёстко припечал Эрик. — Ты где живёшь? Я приеду сейчас». «Ну нафиг! Куда ты на ночь глядя поедешь? Мне нормально, полежать надо и всё». «Надо. Давай адрес, я собираюсь уже! Что мне таксисту говорить?!» Сергей немного опешил. Чего не ожидал от флегматичного, медлительного Эрика, так это столь восхитительного напора. Да и разве стал бы он отказываться от шанса увидеть свою любовь, не изнывая до завтра? Сергей отправил адрес и задремал, глядя на люстру, словно сложенную из кольца плоских льдинок. Ну вот, снова спорол горячку. И что? Чего ради него Эрику срываться с места? Он два месяца выдумывал отговорки про заказы, чтобы посидеть дома, куда он поедет? Но какая-то часть Сергея, слабая, молящая о спасении, благоговейно взирала на фарфоровый бюст, стоявший на обеденном столе, и не теряла надежды. Превозмогая очередной спазм, Сергей отнёс бюст на балкон в спальне. Корчиться в муках на глазах любимого существа, пусть и изваянного в фарфоре, ему было стыдно. Бюст, который ещё вчера получалось поднять одной рукой, ощущался невыносимой тяжестью, Сергей аж взмок. Да, не в такой обстановке он хотел повидаться. И не в таком виде — бледный, потный, с раздувшимся животом. Заснуть он не успел — лязг звонка дрелью ввинтился в мозг. Пришлось сгребать себя с дивана и ползти к двери. «Надо же, не розыгрыш», — слабо усмехнулся Сергей, услышав в домофоне голос Эрика, и отпер дверь. Силы стоять стремительно заканчивались, и мужчина тяжело опёрся о косяк. В глазах темнело — Сергей только сейчас понял, что толком не переварившийся донер давно покинул организм. — Боже, Сэр! — воскликнул Эрик вместо приветствия, Сергей даже рта раскрыть не успел. — И это «фигня»? Ты едва стоишь! Он шумно протиснулся мимо Сергея в тёмную прихожую, стряхнул на пол тяжёлый рюкзак, и, изящно сложившись пополам, зашуршал чем-то. Сергей в неловкости мялся, разрываясь, куда больше хочется — на диван или на горшок. Принимать гостей не было никакой энергии. В холодильнике мышь хоть и не повесилась, но угостить нечем. — На, — тиснул ему Эрик блистер с жёлтыми таблетками. — У тебя же расстройство? — Да ладно, не надо… — Сергей засмущался, как красна девица. М-да, ситуации позорнее не придумаешь. Лучше уж простудиться, честное слово. Эрик так строго смотрел из-под нахмуренных бровей, что другому стало бы немного не по себе. А у Сергея, наоборот, в животе затрепетали крылышками бабочки. Подумать только, какая-то ерунда, а Эрик так преобразился! «А гнев ему к лицу», — голова, охваченная жаром и умилением, не придумала ничего умнее. Морщинка между бровями и вправду странно красила Эрика, добавляя мягкому лицу выразительности, острых углов. Да, надо было включить свет. — Всё, принимай и ложись, — Эрик неприятно дёрнул верхней губой, показывая, что не собирается дальше пререкаться. — Я не знаю, может, ты кишечную палочку подхватил! — Ну-ну, не преувеличивай, — ворча, Сергей поплёлся на кухню. Графин с водой никогда не казался таким тяжёлым. — А у тебя тут красиво, — обронил Эрик, бесшумно заходя следом. Несмотря на высокий рост и фигуру, имевшую опасную близость к формам с картин Рубенса, походка у него оказалась лёгкая, кошачья. Присмотревшись, Сергей нашёл причину этой лёгкости — Эрик бросил ботинки в прихожей и остался в носках. Интересно — у американцев вроде принято везде ходить в уличной обуви… — Сам делал, — нашёл силы Сергей гордо усмехнуться, хотя кишечник завывал на все лады. — Называется «стиль лофт». Это… — замялся он, не сводя глаз с небольших ступней, обтянутых белыми носками, — может, тапочки тебе дать? Мягко переступив, Эрик вскинул голову, разглядывая чёрные трубки потолочных светильников — пользуясь образованием электрика, Сергей накрутил лампочек где можно и нельзя. Неожиданные комбинации подсветки делали спартанскую, с оставленными кое-где кирпичами, обстановку немного уютнее. — Не. Мне так удобнее. Да и у тебя так чисто, ваувии… — вытянув губы восхищённой трубочкой, Эрик провёл кончиком ноги по светлой доске ламината. Сергей долго смотрел на него, не то любуясь, не то изучая. Непривычный вид Эрика в клетчатой рубашке поверх белой футболки и в мягких штанах казался милым и странным, и Сергей, запнувшись, спросил: — А ты… Прямо из дома поехал? На голубой, в жёлтую клетку рубашке пестрело несколько пятен — скорее всего, от масляной краски. Пятен, которые можно свести только уайт-спиритом. Вместе с тканью. — Нет, блин, из театра, — Эрик ещё немного дулся. За достойное настоящего мужчины пренебрежение своим здоровьем, наверное. — Больной, ложитесь. Никому ещё Сергей не повиновался с такой охотой. — Что ж ты съел? — когда он свернулся грустным калачиком, поинтересовался Эрик. Тревоги Сергей не слышал, но брюнет и в сообщениях не казался эмоциональным. Другой бы принялся жаловаться на отсутствие эмпатии, но Сергея всё устраивало. Человек плюнул на свои дела, поддержал настоящей помощью — что ещё надо? — Донер, — сознался он. Какое-то недоверие не отпускало Сергея — в характере Эрика скорее отделаться словами сочувствия по телефону. Однако он взял и приехал. Удивительно. — Знаем-знаем, — Эрик поджал губы с непонятной улыбкой. — Папа был любитель мексиканской кухни, с ним после каждого буррито случалась такая история. Буррито и донер — это же одно и то же? — Да, но донер — это русская рулетка с арабскими демонами, с самим шайтаном! — воскликнул Сергей и скрючился, стоило очередному спазму прошить всё тело раскаленной иглой. — Это острые ощущения! Я ради них в этот шалман ходил! И готовят вкусно… — Хватило тебе экстрима? — Угу, — Сергей аж заскулил. После жёлтой таблетки немного полегчало, и он сумел оценить, с какой элегантностью Эрик примостился на подлокотник в ногах, грациозно скрестив лодыжки. Свободные спортивные штаны несколько скрадывали впечатление, но красоты длинных ног им было не скрыть. Сергей чуть не облизывался, разглядывая широкие, несколько женственные бёдра. Вот бы прикоснуться… Одно, всего одно прикосновение к этой обширной мягкости способно его исцелить… А Сергей, как в детском стишке, даже тявкнуть не мог. Внутренний критик в изнеможении растянулся на смертном одре, и волны романтической чепухи, больше ничем не сдерживаемые, кинулись на освободившееся место. От присутствия Эрика, такого привлекательного и невыносимо далёкого — Сергей мог лишь любоваться, не в силах оторвать голову от подлокотника — легче не становилось. В жизни он не чувствовал себя так глупо. — Я такой жёсткий разрыв ануса не получил, даже когда в китайском ресторанчике взял суп с золотым бульоном… — жалобно протянул Сергей, страдая, что не взял из спальни плед. Завернуться бы с головой и изображать шаурму… — Золотым? — Это куриный, но острый пипец! Господь-господь… Потом дыхнуть боялся. Красный дракон Харриса, блин. Товарищ взял томатный и хоть бы хны, а я дорвался до экзотики и облажался. И самое странное, за соседним столиком компания китайцев. Тоже ели золотой суп, и им было вообще нормально. — Ты так часто называешь себя неудачником, что я начинаю в это верить, — вздохнул Эрик и попытался сесть поудобнее. Диван в ответ крякнул. — А ты не похож на неудачника. — Но мне даже с донером не повезло! — в отчаянии воскликнул Сергей и подтянул колени к груди. Без разницы, болезненное урчание раздавалось на всю квартиру. Бесстрастное лицо Эрика потемнело от настоящего, не натужного беспокойства. — Так сильно болит? Сергей кивнул, чувствуя себя ребёнком. Чёрт, да с ним мать в детстве так не цацкалась! Говорила не выдумывать и ждать, когда пройдёт. Эрик поспешно щёлкнул блистером и опёрся на мягкую спинку дивана, чтобы Сергею не пришлось тянуться за таблеткой: — Вот, прими ещё одну. — Небо послало ангела мне, старику, на радость, — фальшиво пропел Сергей, проглотив горькую пилюлю. — Что-что? — Эрик завозился на подлокотнике, главной заботой было не сверзиться. Надо бы предложить стул, но ему, кажется, и тут вполне удобно. — Это из «Травиаты», — неохотно объяснил Сергей и осёкся. Под пристальным взглядом Эрика — отстранённым, как серое пасмурное небо, и ласковым одновременно — продолжать привычную клоунаду было как-то неловко. Скрючившись в букву зю, лишь бы живот донимал поменьше, Сергей чуть не свернул шею — лишь бы смотреть на Эрика. Люстра над диваном светила слабо, белые лучи едва разгоняли наползавшую из больших окон темноту, но Сергей видел, что Эрик глядит на него, почти не моргая. Он и дышал беззвучно, едва-едва, в отличие от парней, живущих на огромных децибелах. Нелепая поза и узкий подлокотник как будто не доставляли ему никакого дискомфорта — в ровном выражении вытянутого лица чудилось что-то успокаивающее, как от созерцания пухлых бодхисаттв в питерском дацане. Образ Эрика постепенно терял краски, становился чёрно-белым, как предметы вокруг, погружающиеся в ночь — спинка дивана, кирпичный выступ стены… Знать цвет глаз возлюбленного в наступающей черноте было непонятным утешением. Серые, повторял Сергей, со слабой улыбкой глядя в раскосые маслины. — Блин, мне бы так не хотелось, чтобы ты уходил, — с шумным вздохом признался Сергей. Только сейчас дошло, что давно перевалило за полночь. От боли в животе всё равно было ни в одном глазу. — А я и не уйду, — губы Эрика изогнулись в улыбку Моны Лизы. — Кто же тебе завтрак приготовит? — Тогда… это, — Сергей сморщился, махнул ослабевшей плетью руки в сторону тёмного провала коридорчика. — Спальня есть, правда, там типа мастерская. А я тут, на диване, — прокряхтел он и подложил локоть под щёку вместо подушки. — Ничего. Я принесу одеяло. *** Утром Сергей соскабливал себя с дивана, как пригоревшую яичницу, с твёрдым желанием сдохнуть. От сна на узком диване всё затекло, а разложить его Сергей не додумался. Что там, вчера переползти в спальню и раздеться не было никаких сил. Он так и заснул, в рубашке и джинсах. Живот слегка опал и подвывал, хоть не так громко. Есть хотелось безумно, до тошноты. Заботливо накинутое Эриком одеяло валялось на полу. Сергей аккуратно сложил его до размеров подушки, кряхтя и бранясь усталым шёпотом — болезнь болезнью, а порядок надо соблюдать. Сергею было так плохо, что он нисколько не удивился, увидев в ванной вторую зубную щётку. Всё окей, так и должно быть. И пусть он чувствовал себя слишком измученным, чтобы интересоваться чем-то ещё, кроме урчания в животе, от искушения заглянуть в спальню не удержался. Такое уж громкое сопение раздавалось из узкого коридорчика, соединявшего спальню и залу! Обняв скомканное одеяло и уткнувшись взмокшим от испарины лицом в подушку, Эрик спал вовсю — это становилось понятно по застывшей позе и ровному дыханию. Сергею было жаль его будить, хотя на ночёвках, особенно большой компанией, просыпался первым — аж в восемь утра — и пытался всех растрясти. Но для Эрика он с самого начала делал много исключений — особенно для такого милого, в смешной просторной пижаме с авокадо, не скрывавшей очертаний тела. Одну ногу он перекинул через одеяло, и широкая штанина, задравшись, обнажала изящные лодыжки. Так и хотелось пощекотать! Но Сергей сдержался и, стараясь не наделать лишнего шума, вернулся на кухню. В животе крутило, но уже от умиления. Лежавший на полу у дивана телефон показывал девять, и Сергей, прислушиваясь к уютному сопению, вздохнул — раз Эрик сова, проснётся нескоро. Готовить завтрак на двоих и вообще шевелиться казалось Сергею издевательством над своим состоянием. Тут бы кишечник нечаянно не высрать, прости господи. Вот же ж упрямая бактерия! Немного помаявшись, Сергей вычислил, что живот не оставит его в покое, и завалился подремать. От соприкосновения с диваном не успевшие размяться конечности снова взвыли. Сон навалился крепкий, как всегда под утро после беспокойной ночи. Радуясь короткому избавлению от боли, Сергей смотрел сны, один нелепее другого, и думал, будто шаги, плеск воды и бульканье еды на плите ему снятся. Но тарелка овсянки, чей запах заставил раскрыть пересохшие глаза, была более чем реальной. И сонный Эрик во вчерашней рубашке, осторожно опустивший эту тарелку на широкий подлокотник, тоже. — Давай доктора вызову, — предложил он вместо приветствия и с тревогой всмотрелся в помятое лицо Сергея. — Чего, всё так плохо? — нахмурился тот из-под растрёпанной чёлки. Густые пшеничные волны склеились от пота, и Сергей догадывался, что выглядит как побитая собака. Он и чувствовал себя примерно так же. Эрик остался стоять и со вздохом облокотился на спинку дивана — Сергей видел его руки и голову и мог только представлять аппетитно откляченную задницу. — Мне говорили, нельзя критиковать чужую внешность, но раз ты спрашиваешь… Выглядишь жутко. Даже похудел! Вот, поешь. Всё-таки, я завтрак обещал. Сергей с недоверием воззрился на кашу, подозрительно красивую для столь нехитрого блюда. Обычно утром он предпочитал что поплотнее — яичницу там или пельмени. Но дарёному коню в зубы не смотрят. Жаль, жаль, что такие трогательные моменты приходится переживать, загоняя подальше невыносимое желание посрать… — Как спалось? — с трудом приподняв ослабшее тело в полусидячее положение, поинтересовался Сергей светским тоном и подул на кашу. От сваренной в изысканную размазню овсянки шёл тонкий фруктовый аромат. — Ужасно, — с невежливой для гостя честностью ответил Эрик и потёр щёки. На левой отпечался розовый след от подушки, похожий на шрам. — И балкон открыл, и… Всё равно очень душно. Всегда на новом месте плохо сплю. «Ну-ну, — хмыкнул настрадавшийся Сергей, хотя по этой причине спал чаще на диване. — Принцесса на горошине». А вслух спросил: — Ты хоть ел? — Да я уже, пока готовил, — Эрик зевнул и положил подбородок на скрещённые локти. — Не хотел тебя будить. Но кофе бы выпил, если можно. — Нет, у меня такого не водится, — Сергей с жалостью оглядел опухшее, пожелтевшее лицо, похожее на ком теста, куда воткнули две изюминки. — Могу, это, чаю налить! — Меня поднимет только кофе… — Эрик с трудом держал глаза открытыми, словно в припухлостях под ними собралось ведра два воды. — Ладно, ничего страшного, проснусь как-нибудь. Под его жмурящимся, как у тюленя, взглядом, Сергей наконец попробовал овсянку — и воскликнул: — Ты чего с ней сделал? Эрика словно ушатом холодной воды окатили. — Тебе не нравится? — Нет, наоборот, очень вкусно! — Сергей усерднее заработал ложкой. — Не пугайся. — А-а, — лицо Эрика просветлело от облегчения. — Яблочное пюре положил. Мелочь, а стало лучше, правда? — Лучшая овсянка в моей жизни! Эрик снова зажмурился — видно, тюленья гримаска, которую Сергей ни у кого не замечал, означала удовольствие. — Вот и славно, — на Сергея посмотрели со счастьем и гордостью, как на младенца, ставшего предпочитать перетёртое мясо молоку. — Тебе нужна нежная пища. И желательно никакой клетчатки, — Эрик ненадолго завис и покосился в сторону, — с пюре я оплошал… Живот Сергея, не привыкший сидеть на диетах, ответил угрожающим урчанием. — Пускай мне будет плохо, но это уж потом, — простонал Сергей и поплёлся в сортир — неизвестно в какой раз за утро. Когда, ощутив себя человеком, он вернулся в залу, Эрик поставил воду кипятиться. О великой любви Сергея к чаю он знал из переписки и, оказывается, запомнил. Мужчину это тронуло. Застенчивость не помешала Эрику легко освоиться на кухне. Знакомые Сергею стесняшки собирали боками все углы и не догадывались, где искать вещи, которые на всех кухнях в мире лежат примерно в одном и том же месте — ложки там или вилки. Бёдра у Эрика были широкие, но двигался он плавно и изящно, без лишних дёрганий и резких звуков. А уж смотреть, как мягкие ягодицы перекатывались под просторными небесно-голубыми штанами — сплошное удовольствие. Он не был полным, вовсе нет — Сергей описал бы формы как античные. Вроде ничего лишнего, а так и тянет ущипнуть! Когда они с Марией жили вместе, Сергей ни разу не отказывал себе в невинной забаве — шлёпнуть по роскошной заднице, проходя мимо. Руки безумно чесались провернуть любимую шутку с Эриком, но Сергей не сомневался — поймут неправильно. Кто знает, может, ему вообще нравятся девушки. Сейчас много ухоженных парней. Времена, когда могли обозвать геем за розовые волосы, давно в прошлом. — Окей, я буду чай, — Эрик снова потёр лицо, будто усталость после тяжёлой ночи можно было смыть, как шелуху тонального крема, и потянулся к верхним шкафчикам. Сергей пытался не удивляться, откуда он знает, где стоят чашки. — Отлично, — Сергей замочил пакетик чёрного с бергамотом в огромной, собственноручно отлитой кружке. Эрик наблюдал за этой манипуляцией с видом начинающего прислужника в алхимической пещере. — Он не так быстро торкает, зато надолго. Ты какой будешь: чёрный, зелёный, красный, рассыпной или в пакетике? У Эрика аж глаза на лоб вылезли. На лицах гостей Сергей не первый раз видел это выражение. Что есть, то есть — в кухонном шкафчике имелся целый чайный магазин. — Как и ты, — кивнул Эрик спустя мгновение. Чаёвничать перебрались за стол, стоявший у окна в уютном укрытии выступа кирпичной стены — обеденная зона казалась как бы кабинкой ресторана. До того, как снять мастерскую, Сергей не раз мастерил за этим столом, включив фоном бесконечную «Футураму» на огромном телике. С тех пор на деревянной столешнице остались глубокие порезы, которые Сергей стыдливо прятал под вязаными салфетками — дарами другой бывшей. Стулья с высокими готическими спинками подогнал знакомый реставратор. Окружать себя Сергей любил людьми творческими. — Очень мило! — не выпуская чашку, воскликнул Эрик, обращаясь не то к виду на новостройки за окном, не то к вязаным салфеткам. — А можно сесть на подоконник? — Конечно, — Сергей улыбнулся, услышав это робкое «можно», любимое слово стесняшек. — Специально делал. Под ним батарея, спину не застудишь. Широкий подоконник, устланный плоскими серыми подушками, Сергей сделал на высоте сиденья — в родной питерской коммуналке был такой же. Эрик забрался в укромное местечко с ногами и занял его всё. Тут Сергей обнаружил ещё одну способность возлюбленного — как кошка, он умел создавать настроение. Подоконник под его массивной фигурой тут же сделался таким уютным, что захотелось сфотографировать и послать в журнал модных интерьеров. Крепкий горячий чай Эрик тянул, будто подросток, которому дали отведать коньяку — жмурился и морщился после каждого глотка. Разве что головой не тряс и не кряхтел. «Это он ещё зелёный не пробовал», — усмехался Сергей, глядя на обожаемое лицо. До сих пор сонное, оно разгладилось и больше не напоминало плохо выпеченную булку, но всё равно навевало желание пристроиться рядом и прикорнуть, уложив голову на узкое, но наверняка мягкое плечо. Сергей любовался и маялся — после овсянки должно было пронести. Но долгожданного облегчения всё не наступало. Видно, не стоило пить чай. Снова попытав удачи в сортире и пожалев, что нельзя включить фоном воду, Сергей вернулся к чаю, обречённый и измученный — и застал Эрика задремавшим над чашкой. Подоконник, видно, пришёлся ему по вкусу. — Я так понимаю, — окликнул Сергей, — ты скоро поедешь домой? Эрик встряхнулся, и упавшие на лоб длинные прядки напомнили Сергею покойного Тузика — очень ласковую смесь спаниеля с йоркширом, имевшую слабость пускать слюни на всех, кто ему нравился. Тузик тоже порой так зарастал, что глаз было не видно. — Почему? Я должен убедиться, что ты здоров. А там посмотрим. Признаться, Сергей совсем не хотел оставаться наедине с расстройством, но ради вежливости начал ломаться: — Ты же из-за меня сорвался, дела свои бросил… Я от тебя такого не ожидал! — Значит, была причина, — Эрик склонил голову набок и посмотрел из-под длинных ресниц. Попытка скокетничать вышла нелепой и глуповатой, однако Сергею хватило. Теперь он уже не думал выпроваживать Эрика. — И что же за причина? «Да не буду я выпытывать признание!» — осадил он внутреннего гусара. Эрик не ответил — допивал чай. Последние глотки были самыми мучительными, и Сергей чувствовал себя так, будто на нервах играли смычком. Кишки подвывали в такт. — У тебя до сих пор болит живот? — наконец спросил Эрик ласково. Отставив чашку, он подтянул колени к груди и сжался замкнутым комочком. Композиция, достойная картины — тёмный круг, вписанный в квадрат светлого окна. Тяжело быть художником — вечно в голову лезут всякие глупости! — Ага, — словно в ответ, живот разразился негодующим бульканьем. — Хочешь, могу помассировать, — на одном дыхании произнёс Эрик и закусил губу, словно испугался собственной смелости. — Если не поможет, вызову доктора. «Ах ты шантажист», — с улыбкой подумал Сергей. Кто бы на его месте отказался от массажа, тем более, в исполнении любимого существа? Эрик подтащил к дивану стул, чтобы дать Сергею спокойно растянуться во всю длину. На краешке дивана толстенькая попа просто не поместилась бы. — Папа всегда так делал, когда я объедался конфетами, — Эрик засучил рукава, и Сергей увидел редкие чёрные волоски на руках, белых и округлых. Плетёный браслетик цвета морской волны обтягивал запястье. — А происходило это постоянно, не только на Хеллоуин. Можешь расстегнуть рубашку? Сергей не хотел раздеваться и сомневался, нужно ли это, но глаза Эрика так хитро сияли из-под чёлки… Отказаться было невозможно. — Ты такой накачанный, ваувии… Длинные заострённые пальцы, как на картинах Аньоло Бронзино, осторожно скользнули по болезненно раздутому животу. Сергей аж выгнулся — прикосновение прожгло лучом боли. Привыкнув к замкнутости Эрика, он не рассчитывал на подобную близость — и теперь лежал перед ним, полуголый, больной, беззащитный и совершенно не готовый к долгожданному контакту. Сергей ожидал вздрогнуть под ледяными руками — у всех стесняшек кровь до конечностей будто не доходила. Однако от пальцев Эрика, мягких, немного пухлых, веяло ласковым теплом. Господи, только бы помогло! Зарабатывал Сергей неплохо, но раскошелиться на парамедика — это роскошь. — Скульптору хлюпиком быть не положено, — усмехнулся он через очередной спазм. Будь Сергей как все, посчитал бы эти поглаживания прелюдией к эротическому шоу. Сто процентов, Эрик неспроста предложил массаж. Вон, как поджимает губы и пытается не смеяться — мыслишки наверняка не о том, чтобы вылечить друга. Наверняка захотел посмотреть на мужские сиськи, а значит, Сергей не зря мучился, отжимаясь по сотне раз за подход — в серых глазах сияло неприкрытое восхищение. Почему-то Сергей чувствовал в нём своего. Но решил не сердиться, даже если массаж задумывался эротическим, а не лечебным. Эрику можно, Эрику всё прощается. Тем временем Эрик совладал с собой, его лицу вернулось задумчивое выражение. Сергею оно больше не казалось странным. Кто-то из знакомых, Сергей даже догадывался, кто, наверняка бы принялся ворчать, как можно жить с такой унылой физиономией. Сергею, наоборот, в спокойствии необычных черт стало видеться что-то очаровательное. Полуденный свет, по-весеннему яркий, скользил по лицу Эрика, заставляя того забавно морщиться и встряхивать чёлкой, бросавшей резкие анимешные тени на округлый лоб. Сергей невольно задумался, какие же красивые должны быть родители, чтобы получилось такое произведение. Длинный нос он перестал считать недостатком. Пока Сергей любовался, как картиной в музее, Эрик сосредоточенно проходился по напряжённым мышцам аккуратными пассами. Похоже, он первый раз лечил кого-то этим способом — аж засопел, боясь сдавить или нажать ненароком. Полюбившаяся Сергею морщинка вновь пролегла между бровями. — Сэр, ты как? — спросил он, не выдержав то ли тишины, то ли пристального взгляда. Сергей замер и уставился в потолок, прислушиваясь к себе. Слышно было только щелчки лопающихся пузырьков газа. С каждым щелчком болело как будто меньше. — Ну, не знаю… Эрик сокрушённо сгорбился. — Значит, либо у меня руки из жопы, либо… Чёрт, когда папа так делал, всегда помогало! — Тише-тише, — Сергей слабым жестом поднял руку до локтя, но дотронуться не решился. — Я в твоих способностях не сомневаюсь. Продолжай спокойно. Не волнуйся, мне всё нравится. «Даже если не поможет, будет приятно вспомнить». Воодушевлённый, Эрик взялся гладить ещё усерднее, и в какой-то момент вправду стало легче — или психосоматика взяла дело в свои руки. Сергей понял, почему Тузик любил подставлять пузико — от столь нежных почесушек кто угодно забалдеет. Тепло чужих рук сделалось приятным и привычным, Сергей таял под ним, как кусочек масла в горячих макаронах. Господь, вот бы уметь моменты, подобные этому, растягивать на целую вечность… Снова и снова наслаждаться мельчайшими деталями, проживать каждый оттенок ощущений, чтобы замирало сердце и вставал ком в горле. Эрику тоже нравилось — судя по тому, как расслабленно растеклись по стулу широкие ляжки. Только что он сидел будто на иголках — и вот, Сергей чувствовал, как кончики пальцев игриво задевают грудь, зарываются в густую золотистую шерсть на животе. Он уже был готов отключиться от счастья, как вдруг безмятежную тишину разрезал самый ужасный на свете рингтон — металличный гитарный рифф. Эрик сам испугался — встрепенулся, отнял руки, оставив Сергея лежать в разочарованном недоумении, принялся в панике шарить по карманам штанов… А телефон всё надрывался, заставляя Сергея напрягаться. Однако увидев, кто звонит, Эрик выдохнул. — О, это мама, — произнёс он с облегчением. — Наверняка спросит, куда я запропастился.