Синий и оранжевый

Парк мельничных руин находился недалеко от центра, в Даунтауне — Сергей быстро сориентировался по гугл-карте и доехал за полчаса. По дороге проверил дискорд — и чуть челюсть не уронил, обнаружив сообщение: «Я, кстати, видел твою скульптуру на балконе. Очень похоже получилось! Почему не показал?» «Это слишком личное, — выкрутился Сергей, пристроив мольберт между ног — после полудня в метро яблоку было некуда упасть. — Но приятно, что тебе нравится». Путь, хоть и недолгий, несколько измотал. Во-первых, начало припекать, хотя с утра в небе громоздились тяжёлые тучи. Во-вторых, кроме тяжёлого деревянного мольберта и коробки масляных красок, Сергей нёс игрушку Эрика и подарок — фарфоровую статуэтку. Беспокойное нутро подсказывало — неприлично являться в гости без подношения. Да и Эрик предупреждал, что ужинать пойдут к его маме. У Сергея обычно не возникало проблем с тем, чтобы нравиться мамам своих пассий — даже здесь, невзирая на национальность, его принимали весьма радушно. Но мать Эрика — дело другое. Во-первых, Сергей настроился на серьёзные отношения, во-вторых… В разговорах Эрик иногда упоминал мать, называя её исключительно мамой, никаких сюсюканий. Говорил о ней без почтительного страха и заискиваний, чего можно было бы ожидать от маменькиного сыночка. Это немного утешало. Но миссис Джомфру, если верить скудным намёкам, была человек не из приятных. Сергей, у которого отношения с матерью были далеки от идеальных, вполне понимал Эрика и не терзал вопросами. И всё же настроился на лучшее. Хоть и готовился к проклятиям до седьмого колена во время семейного ужина. Когда родилась эта дама, в восьмидесятые? Скорее всего, ещё окажется гомофобкой и не разрешит сыну устроить счастье самостоятельно. Нужно ко всему быть готовым. Эрик — мальчик тихий, бессловесный, что ли, будет маме возражать? В его взаимности и понимании его матери Сергей не был уверен, но это не мешало с привычной торопливостью питать большие надежды. Будь он девушкой, уже придумал бы имена детям. Эрик ждал у входа в парк. Не переходя дорогу, Сергей сразу узнал смешную, действительно школярскую стрижку и тёмные очки. А вот Эрик его не сразу заметил — смотрел по сторонам, отгородившись наушниками. И с виноватым видом обмотал их вокруг телефона, стоило Сергею подойти ближе. Сергей слишком долго ждал, чтобы обмениваться сдержанным, мужицким рукопожатием, для которого замахиваются издалека, как для удара — и вместо приветствия сгрёб ошеломлённого Эрика в объятия. Разница в росте сыграла на руку — Сергей с удовольствием ткнулся носом в тёплые волосы, немного пахнущие шампунем. Эрик замер деревянной куклой и явно ждал, когда обнимашки закончатся. — Судя по тому, как ты рад меня видеть, неделя ожидания — это слишком долго, — Эрик с нервной усмешкой поправил съехавшие очки и отступил подальше. — Ну вот такой я, — Сергей пожал плечами, подхватывая мольберт, — бегу впереди паровоза. Сергей, не привыкший к его медлительности и осторожности, и вправду еле сдерживался, чтобы не кипятиться. А Эрик всё это время, наверное, переваривал впечатления от совместной жизни. Странный. Странностей Сергей не любил, лишь с закидонами Эрика соглашался смириться. — Как зайчик на картине Тёрнера? — с улыбкой уточнил Эрик. Губы его дрогнули, и лицо немного смягчилось. — Чего? — Английский художник, середина девятнадцатого века, — Эрик с коротким вздохом поднял мольберт и нырнул в дырявую тень от густых деревьев у входа, давая знак идти следом. И вправду, расставлял ноги иксом, верно Пашка заметил. — Все исследователи называют его романтиком, но по-моему, он первый импрессионист. Очень для того времени смелая работа. Даже не знаю, с кем можно сравнить. Там поезд прямо несётся на зрителя, вспарывает воздух. А рядом ма-а-аленький такой зайчик. Как старое представление о скорости. У Сергея после этой лекции хватило мысли лишь протянуть «а-а», которое означало: «я понял, но ничего не понял». А Эрик, оседлав конька, продолжал щебетать, под стать птицам, заливавшимся в кустах на разные лады: — Вообще, говоря об импрессионистах… Они же прославились во всём мире пейзажами, потому что много рисовали на природе. У них всё выходило как живое! А я… Тебе, наверное, странно будет это услышать, но я никогда не был на плэнере… — Брр, — Сергей потряс головой, не веря своим ушам. — Ты же в художественном университете учился! У вас разве не было практики или там рисования с натуры? От Сергея не ускользнуло, что голова Эрика отрицательно качнулась в такт бёдрам, будто танцевальным движением: — У-у. Я университет дистанционно закончил. Кажется, Сергей исчерпал лимит удивления на ближайшую неделю. Потому что остановился посреди укрытой дрожащей тенью дорожки и воскликнул, вытаращив глаза: — А так можно было, что ли?! Эрик лишь плечами пожал. Неужели его и удивить невозможно? — Так скажем, с деньгами, которыми располагал папа, в этом нет ничего невозможного. Я и школьную программу освоил на дому. — А-а, ну если у тебя какие-то проблемы, это понятно… — замялся Сергей и прикусил язык. Вот только Эрик, кровь с молоком, нисколько не походил на больного, не способного дойти до школы. Сергей и предположить не мог, что он чем-то страдает, не дай боже. — Не-а. Я просто никогда не общался с ровесниками, и папа решил, мне это не нужно, — развеял его опасения Эрик самым беспечным тоном, в очередной раз повергая Сергея в пропасть шока. — А я не знал, что это такое, общение. Значит, и не нуждался. Вот тебе и на. Не только маменькин сыночек, но ещё и баловень. Картина Репина «Приплыли». Растерянный, потрясённый, Сергей даже отстал немного, хотя ноги у него были длиннее. Редкие прохожие провожали их парочку любопытными взглядами — понимали, идут художники. Местность, куда ни глянь, расстилалась восхитительная — там и сям из зелёной тени выглядывали светлые обломки зданий, лестниц и причудливых спусков. Порой они проходили мимо сияющих на солнце целых архитектурных комплексов, напоминающих древнеримские развалины. Наверное, раньше здесь находились какие-нибудь мануфактуры, краем мысли догадался Сергей, следя за игрой теней на арках и выступах. Сейчас же из зазоров между кирпичами буйно лезла трава, одуванчики с бунтарским наслаждением прорастали сквозь камень, оставляя солнечный узор трещин. Эрик любовался, оглядываясь и останавливаясь иногда, а Сергей пребывал в шоке, слишком большом, чтобы воспринимать что-то ещё. Понемногу становилось ясно, откуда у Эрика все эти проблемы с общением. — Ты извини, что я опять критикую твой образ жизни, — отмер Сергей, пока молчание не сделалось совсем уж неловким, — может, я вырос в другой системе ценностей… — Он охнул, чуть не запнувшись о выщербленную ступеньку, и в недоумении спросил: — Но как это вообще — ни с кем не общаться, не выходить из дома? Как вообще так жить? Семирадский с его любовью к сценам из античной жизни точно бы оценил карабкавшуюся на крутой склон лестницу, а Сергей, будь рассеяннее, костей бы не собрал. — Нормально, — судя по тяжёлым вздохам, Эрик тоже запыхался. — Мне просто не хочется выходить из дома, — произнёс он, чётко отделяя слова, чтобы до Сергея наверняка дошло, и обернулся. Запечатлеть бы его так, с необычного ракурса — взгляд снизу вверх, высокая фигура в светло-зелёном спортивном костюме на фоне ослепительной небесной синевы и белые руины на горизонте… Однако место Эрику не понравилось — переведя дух, он двинулся дальше, в тень. Сергей приметил уютный зазор на набережной, у низкой арки моста — мольберты туда получилось бы втиснуть, но с риском и большим трудом. Вот он и не решился просить об остановке. — Хочу туда, где побольше деревьев, — разгадал его сомнения Эрик. Мучительный полувыдох-полустон — это он поставил мольберт на землю. Потом отдышался и смог продолжить: — Так вот, удовольствие я от другого получаю. Мне совсем не плохо, поверь. Плохо будет, если я начну жить, как все. У меня есть пара друзей по переписке, подруга детства иногда приезжает. Сейчас вот с тобой общаюсь. Это нормальная жизнь, хорошая. Ты же вот, когда смотришь на цветок…. Ты же не ощущаешь то, что он не может ходить, как недостаток или инвалидность? Сергей вспомнил одуванчик, пробивший путь к свету в камне, и протянул недоверчиво: — Ну, нет… — А я так живу. — «Как растение мимоза в ботаническом саду»? — процитировал Сергей своего тёзку, поэта Михалкова. — Да, примерно. Сергей снова перегородил дорожку мольбертом и жестом попросил Эрика остановиться. В голове наконец-то щёлкнуло. — Подожди. Кажется, я понял, — выставив перед собой открытую ладонь, Сергей говорил медленно, тщательно обдумывая отчаянный намёк. — Чисто гипотетически, если я, например, не хочу заниматься сексом и вообще испытываю отвращение ко всему этому делу, это же не значит, будто я какой-то неполноценный? Спросил и жадно вгляделся в лицо Эрика. Ну всё, если он и на этот раз ничего не поймёт, придётся оставить всякую надежду… И довольствоваться дружеским общением, эх. Время как будто замерло. Было слышно каждый нюанс в обступившей их зелёной пещере — трескотню разномастных пичуг, репетировавших любовные песенки, ленивые всплески оставшегося где-то далеко внизу маленького водопада… Даже городской гул настойчиво пробивался сквозь густую листву, пока Сергей вглядывался в лицо Эрика. Беспрестанно движущиеся тени от листвы причудливо раскрашивали его золотыми и тёмными пятнами. Эрик приспустил очки на нос, и глаза его, обычно равнодушно-ленивые, вдруг стали хитрыми-прехитрыми. Он даже улыбнулся, заставив Сергея возликовать, и в последний момент нацепил маску обычного спокойствия со словами: — Правильно. Каждый делает то, что может. *** — Уф, добрались. — Сергей с наслаждением вытянул ноги на траве. О том, что ещё столько же идти обратно, он старался не думать. — Красота-то какая, бог ты мой! Неужели это Миссисипи? — Если верить карте, то да, — остудил его восторги Эрик и принялся устанавливать мольберт. Сергея утащили в самую глухую часть парка, подальше от туристов и старых камней. Здесь, на берегу великой реки, лениво протекавшей между крутых берегов, обстановка больше настраивала на пикник, чем на рисование. Хотя пейзажи в этом парке были до неприличия живописные. Редпетас сказал бы, что обломки старинных мельниц, тонущие в зелени — редкостный китч, хуже только кошки и цветы. Но у впечатлительного Сергея дух захватывало. Именно обилием красот и бурной богемной жизнью Миннеаполис привлёк десять лет назад, когда Сергей задумал переезжать. Жить в каком-нибудь Сиэтле, штат Вашингтон, где сердце культурной жизни — торговый центр, он бы не смог. Нью-Йорк и Лос-Анджелес, города, конечно, своеобразные, интересные — но слишком уж большие и шумные. Сергей как-то ездил с родителями погулять в каменных джунглях Москвы, одного раза ему хватило. Миннеаполис, небольшой и уютный, немного походил на Питер. А родной город Сергей всё ещё любил — за красоту. На внешность он легко покупался — вон, сколько обжигался о знойных брюнеток. Эрик, к счастью, никаких признаков разрушающей страстности не проявлял. Наоборот — был спокойный и безэмоциональный, аж немного тревожно. Но жить с ним оказалось легко и приятно. И главное — не скучно. По дороге Эрик объяснил, что пейзажи — хорошая тренировка для художника, который неуверен в себе. Пейзажи, хоть их и считают несерьёзным жанром, рисовать сложнее всего. Сколько нюансов может скрываться под несложным видом! В солнечный день деревья в аллее будут одинаково отбрасывать идеально прямые тени, но в Америке эта тень будет коричневой, а где-нибудь в Италии — ярко-синей. В то же время, с пейзажами можно вдоволь поэкспериментировать, о чём постоянно забывают современные художники. Сергей согласился. Шишкин и Кандинский писали одинаково великолепные виды, хотя один тяготел к гиперреализму, а другой — к яркому аваганду, когда не страшно нарисовать розовый снег и ядовито-зелёное небо. То, что освещение меняет всё до неузнаваемости, это аксиома. Сергей совершенно терялся, когда сумрачный Питер вдруг заливало солнце. А уж сколько возможностей в городском пейзаже, которые сейчас принято малевать серой краской! Это же просто рай для кубистов! — Возвращаясь к пленэру. — Эрик закончил настраивать ножки мольберта, снял наконец очки и грузно опустился на низкий складной стульчик. — Наверное, из-за того, что у меня не было практики на живой натуре, я не очень жалую импрессионистов. А ведь ими все восхищаются! — Особенно старые дамы, не раз в Эрмитаже видел, — хмыкнул Сергей. — А тебе что не нравится? Я-то из импрессионизма знаю Моне да нашего художника Коровина. — А как же Ренуар и Дега? — Эрик в искреннем удивлении вскинул брови. — Они же тоже передавали впечатление, только от человека, от толпы. А это куда интереснее, чем рисовать поля со стогами сена и клумбы с цветами, как Моне. Хотя Ренуара я тоже не люблю. Мелкие мазочки, слащавые сюжеты, женщины все на одно лицо… — Эрик аж скривился. — Я, кажется, понимаю, почему тебе не нравится. Знаешь, как у Чехова было: «Давайте самое пёстрое, для купчихи шьём». Сто видов моста Ватерлоо и кувшинок. Искусство, поставленное на поток. — Считаешь, нехорошо рисовать одно и то же? Согласен. А что это за ваш Коровин? — Типа Ренуара. Розы, морские виды и ночные шалманы. Только краску кладёт грубо так, жирно. Для театра много рисовал, мы с бабушкой смотрели «Садко» с его декорациями, остались в восторге полном. Я тебе потом скину. Он неохотно поднялся, пока не затекли ноги, и встал к мольберту. Собственный рост да склон берега — вот и вид сверху вниз получался великолепный. Развалины моста с широкими арками напоминали римский акведук. Да, зря в современном искусстве недооценивают пейзажи… — Погоди, а тебя не смущает, что мы рисуем один и тот же вид? Ты, любитель разнообразия? — окликнул Эрик со своего стульчика. — С высоты моего роста вид вообще другой получается, не говори, — возразил Сергей. Эрик поднялся и недоверчиво заглянул в его мольберт, где на куске толстого картона уже вырисовывались величественные очертания моста и ветви печального склонившегося над рекой дерева. — Передвинь мост чуть влево, — невозмутимо посоветовал он и приложил к картонке длинную кисть, указывая направление. — У тебя композиция съезжает. Сергей усмехнулся — ишь, нашёлся академик с дистанта — но послушался. Мост и вправду поделил пейзаж идеальной диагональю на два ровных треугольника. Эрик собирался рисовать гуашью, Сергей — любимыми масляными красками. Сочная летняя палитра требовала насыщенных, щедрых текстур. В июне северная природа Миннесоты внезапно, из ниоткуда, разразилась яркими красками — зелёные листья, прочные и широкие, сверкали, как жесть. Нежные весенние цветы, белые и жёлтые, уступили место розовым и лиловым. Даже угрюмые ели позеленели до черноты. Вода бесчисленных городских озёр, обычно серовато-свинцовая, казалась зеркалом, куда без устали гляделось небо — ослепительное, безумного голубого цвета, который почти невозможно подобрать на бумаге. У Эрика в палитре нашлась и такая краска — Сергей уже устал удивляться. Наверняка этот кудесник и все человеческие чувства рассортировал по белым баночками, подписанным чёрным маркером — чтобы не путать крышки. — А как у тебя этот цвет получился? Открой тайну! — не выдержал Сергей, когда на рисунке Эрика засияло небо — ничуть не отличимое от того, что широким куполом раскинулось над их головами. Эрик посмотрел на него, как на сбежавшего из сумасшедшего дома. — Кобальт синий. Он в любом наборе есть. Просто я белым разбавил. Сергей принялся в недоумении перетряхивать разнокалиберные тюбики. В научных названиях красок он вечно путался — как мужик из анекдота, которому жена предложила выбрать цвет для скамеечки у крыльца. Куда уж тут до оттенков! Эрик с кряхтением закатил глаза, потянулся и вытащил из завала старый, облезлый тюбик с вытекшей на другом конце краской цвета лазурита. Сергей воззрился, словно на клад, и бережно коснулся белых пальцев: — Спасибо. — Почему у тебя такие ужасные краски? — произнёс Эрик брезгливо, будто заляпался не о протёкший тюбик, а о противную гусеницу. Смешно сморщив нос, он потёр рука об руку, но размазал жирную синеву ещё больше. — Хорошие краски, чего ты! Они развал Советского Союза пережили и нас переживут! Давай сюда руку, вытру. — Сергей сердито насупился и со вздохом смочил уайт-спиритом тряпочку для кистей. В густом летнем воздухе тут же разлилась строительная вонь. Эрик скривился, но послушно растопырил пальцы. — Это сосед по квартире отдал, ещё в Питере, — объяснял Сергей, проводя тряпочкой по кончикам чужих пальцев. — Он рисованием баловался. Я тогда в художку пошёл, а он переезжать собрался, краски с собой везти несподручно. А я все эти тюбики сюда попёр, представляешь? — То-то смотрю, на них всё не по-английски, — заметил Эрик и отвернулся. «Какие мы нежные», — не удержался Сергей от ласковой усмешки. Зловонная маслянистая жидкость высыхала быстро, и вытирать следовало усерднее, но Сергей растягивал удовольствие. Расцеловать бы, приголубить каждый пальчик — мужчина сомневался, что ядовитая вонь его остановит. Обычно у парней грубые, шершавые руки, в заусенцах, с неровно обрезанными ногтями. Эрик был приятным исключением. Эти изящные руки с узкими прямоугольными ноготками хотелось умащать кремами и маслами, а не вонючим растворителем. Скрывать восхищение Сергей даже не пытался. В последний момент спохватился, как глупо выглядела его влюблённая физиономия, и произнёс сердито: — У вас все эти художественные ништяки стоят как почка. Хотя чего я, тебе не понять. Обтёр руки Эрика чистым концом напоследок и отвернулся к мольберту. Будто обиделся. — Извини, я, наверное, был грубым, — некоторое время спустя подал голос Эрик. — Простишь меня, если я угощу тебя ужином? Сергей оттаял мгновенно. — Оу, ты видел моё сообщение про вкусненькое? — У нас не принято кормить гостей, разве что на барбекю, — Эрик очень мило замялся и отвёл взгляд. — Но я почитал про ваши обычаи и кое-что сделал. Попросил маму последить. Когда вернёмся, будет уже готовое. — Слушай, — осторожно окликнул Сергей, пока Эрик снова не ушёл с головой в картину, — а твоя мама… Она вообще какая? Я просто почему-то волнуюсь. Он умолчал, что по описаниям Эрика успел представить страшный дубликат Мамочки из «Футурамы» — взбалмошную старуху, которая раздаёт родным пощёчины направо и налево, а на людях заставляет изображать идеальную семью. — Я же рассказывал, — тяжело вздохнул Эрик, жалея, что приходится отвлекаться. — Она нормальная, не волнуйся. Да, у меня был период, когда я её на дух не выносил. Но сейчас всё в порядке. Мы и живём как бы… параллельно. У меня ничего общего с ней нет. Мама активная очень, после папиной смерти только жить и начала. Знаешь… ей предлагали уйти на пенсию в сорок пять — типа, вредные условия труда. Но она отказалась. — А кем она работала? На рентгене, что ли? — усмехнулся Сергей. — Помощник менеджера, — не поняв юмора, совершенно серьёзно ответил Эрик. — Папе в одиночку шефство над группой было не потянуть. А Dethklok, ты же слышал — везде сеют смерть. — Что ни концерт, то массовая резня. — Сергей скептически втянул уголки губ. — Слышал, в новостях передают. — А задача менеджера — это предотвратить. Папа, отчасти, жертва такой резни, вот и старался, проверял всё по десять раз… А у мамы теперь фонд помощи пострадавшим на концертах. — Так это же круто, — на душе Сергею стало немного легче. Раз человек занимается благотворительностью, с ним ещё не всё потеряно. Ну или у него много лишних денег… Эрик, похоже, думал так же, потому что недовольно передёрнул плечами: — Она и меня подталкивает заниматься чем-то полезным. Хотя бы в сфере искусства. Ну, приходится мириться. — Ты с ней живёшь, что ли? — догадался Сергей и почувствовал, как волосы на руках встают дыбом. Догадка ему не понравилась. — Ну да. Сергея удивило, как легко Эрик это произнёс. Будто не видел ничего, чего следовало бы стыдиться. Сергей бы сквозь землю провалился, если бы в тридцать лет жил с родителями. Но вспомнил, что сейчас неприлично осуждать чужой образ жизни, и постарался полюбопытствовать как можно деликатнее: — Боишься её одну оставлять? — Да у меня денег нет от неё съехать, — нервно фыркнул Эрик. — Вроде картины у меня часто покупают, а деньги всё равно куда-то утекают. Но и это тоже. Он говорил, внимательно глядя поверх мольберта. Кисть мелькала сама по себе: не промахиваясь, черпала гуашь из баночек и ныряла в банку с мутной водой. Будто у неё свои глаза были! Наблюдая за этой магией, не иначе, Сергей отчаялся сосредоточиться на картине. Он и так в живописи не был хорош, а тут ещё и отвлекался поминутно — полюбоваться. Давно хотел увидеть, какое волшебство помогает Эрику. Обычный человек так рисовать не может. — А ты бы хотел жить один? — у Сергея плохо получалось делать два дела одновременно, поэтому он никак не мог вернуться к рисованию. К счастью, масляные краски долго не засыхают. — Думаешь, я похож на одиночку? Ха, я с детства в компании, одиночества вообще не представляю. Самостоятельную жизнь я бы не обустроил. — Эрик пожал плечами, а кисть его как ни в чём не бывало скакала по бумаге, набрасывая острые верхушки елей поверх подсохшего синего фона уверенными, чёткими штрихами. — С кем-то подходящим, я, наверное, справился бы, а так… Не знаю. Мама всё пихала меня в люди — думала, если стану как все, то не буду ей обузой. Теперь уж не трогает. — А ты что, лежал на печи тридцать лет и три года? Эрик не удивился отсылке к русскому фольклору — за два дня он наслушался от Сергея подобного и даже выучил слово «блин». В двух значениях — Сергей более чем доходчиво объяснил разницу, когда, немного оправившись, взялся готовить ужин и залил тестом всю плиту. — Да, это очень верно сказано. Я работал, но из дома. И не тяготил никого, как мне казалось. А маме нужно, чтобы я снимал мастерскую, ходил на выставки и тусил с другими художниками. Как ты. Я ей про тебя рассказывал, ещё когда мы в дискорде общались, и ты ей понравился. Она даже в пример стала тебя ставить! — Эрик так крепко вытер кисть о пятнистую от красок тряпочку, словно вымещал ярость. Сразу видно академика. Сергей кисти просто облизывал. Не от масла, конечно. Что ж, нечто подобное он подозревал, когда звонок помешал Эрику закончить массаж. — Это, блин, неприятно! — Сергей поморщился в знак сочувствия, вспомнив, как мать постоянно докучала ему сравнениями с более умными и успешными ребятами. — Но тусовки — это легко, могу устроить. Если хочешь, конечно. Эрик нахохлился, давая понять, что тема ему неприятна, а Сергей, крепко задумавшись над услышанным, уставился в свой пейзаж — грубоватый, обведённый по всем линиям чёрным контуром, больше похожий на церковный витраж, чем на что-то живое. — У тебя небо должно быть светлее к горизонту, — голос Эрика донёсся словно сквозь вату. Сергей отмер и наконец взялся за кисть. Никто из них не понял, в какой момент послеполуденная вылазка на плэнер, предполагавшая взаимное молчание, перешла в разговор «за жизнь». В любом случае, Сергей был не против. Сам жаловался, что Эрик ничего о себе не рассказывает. А тут его внезапно прорвало. Сергей и ума приложить не мог, отчего. Может, поплохело на жаре, на воздухе, насыщенном еловыми маслами? Или только за мольбертом Эрик становился настоящим, расслаблялся и успокаивался? Как главный герой «Синдрома Петрушки», который чувствовал себя уверенно, лишь тиская ком пластилина? *** Не измени Эрик молчаливости, которой Сергей ожидал от него в первые дни знакомства, получилось бы сосредоточиться, окунуться в пейзаж и достойно перенести его на бумагу — может быть. Но Сергей то и дело косился на парня, под чьей увесистой задницей опасно прогибалось парусиновое сиденье складного стульчика. В костюме цвета фисташкового мороженого, с белой кожей, к которой не прилипал загар, и чёрными волосами, Эрик походил на какой-то изысканный десерт. Мысли накатывали одна глупее другой — вот бы потискать эти прелестные округлые щёки, чмокнуть милую родинку на щеке или дунуть в очаровательно заострённое ухо… Эрик же рисовал сосредоточенно, изредка кидая взгляд на широко раскинувшуюся натуру. Пейзаж выходил весьма реалистичным, но вместе с тем, обладал наивным очарованием детского рисунка. Наверное, из-за матовой текстуры гуаши. В интернетах узколобые критики хором рекомендовали эти краски школьникам. Сергей вспомнил последнюю работу Эрика на Тамблере — портрет темнокожей женщины в голубой блузке, нарисованный всего двумя фломастерами, и усмехнулся. Сказал бы кто этим критикам, что удел настоящего художника — не только масло и угольный карандаш! «Наверное, рисовать маркерами — это нетрадиционная художественная ориентация?» — как-то раз спросил Эрик, и был прав. Сейчас они лежали на траве, наслаждались видом и результатами своих трудов. Тёплая земля, тишина уединённого уголка настраивали бросить планы на вечер и устроить пикник. Пока обсуждали это маленькое путешествие, Сергей предложил взять бутерброды (сэндвичи он так и не полюбил), но Эрик отказался. Обещал вдоволь накормить ужином. Вот Сергей и терзался приятным ожиданием. А Эрик, прислонившись к стволу раскидистой ивы, глядел вдаль пытливо и безмятежно. Похоже, умел замедлять момент и наслаждаться им. Это Сергей всегда торопился и беспокоился, что жизнь слишком быстро проходит мимо, и время набирает скорость год от года. — Я сам уже десять лет родителей не видел, как переехал, — не выдержав молчания, заговорил Сергей и удобно устроил голову Эрику на колени. — Пока вид на жительство получал, то да сё. А они приезжать не хотят. Думают, что я под мостом бомжую, хотя здесь мои статуэточки гораздо охотнее разбирают. А я скучаю. Я же не от них бежал, а от бедности. А ты и при деньгах, и не один. — Не стоит завидовать, — широкие ляжки под головой Сергея ощутимо напряглись. — Сейчас-то я с мамой нормально лажу, а вот лет пять-шесть назад, когда мы в Германии жили, рядом с ней было просто невыносимо. Но никого больше у меня нет. Из своего положения Сергей мог хорошо разглядеть лишь округлую длинную шею и беззащитную изнанку подбородка, но почувствовал, как рука Эрика приближается к волосам. Воздух вокруг головы будто кольнуло электричеством. Магнетические руки, не иначе. — А эта твоя подруга детства? — Сергей боднулся, прижимаясь виском к животу Эрика. Как и ожидал, почти плоскому, очень мягкому и недовольно взрыкивающему временами. — Ой, что ты, — у Эрика вырвался вздох-смешок, и Сергей с огорчением заметил, как втягивается уютный живот. — Мне для семейной жизни кто-то спокойный нужен, а Кьяра… — Шило в попе? — подсказал Сергей. — Не то слово. Вечно у неё клубы, тусовки, модные показы, ей даже на мои сообщения отвечать некогда. Лучше уж я с мамой посижу, кто бы там что ни говорил. — Знаешь, я ведь после того звонка реально удивился, почему ты сразу домой не поехал. — Да господи, она и не думала меня так опекать! Просто привыкла, что я всё время дома, вот и беспокоилась! — на лбу Эрика залегла морщинка, а глаза округлились от возмущения, чтобы мирно потухнуть в ту же минуту. — Кстати, а что ты матери про меня рассказывал? Эрик игриво замялся: — Что ты делаешь очаровательные статуэточки. И что ты высокий, красивый, и у тебя классная борода… Подтверждая свои слова, он запустил пальцы в густую бороду Сергея, ставшую за время болезни несколько клочковатой, и осторожно, готовый в любой момент отдёрнуть руку, почесал его под подбородком. Сергей не возражал. Наоборот, чуть не вылетел в стратосферу от счастья — столь бережным было это долгожданное прикосновение. Он откинул голову, обнажая заросшую золотой щетиной шею, и заурчал почти по-кошачьи. — Обожаю бороды, — подгоняемый нежностью момента, признался Эрик, почёсывая Сергея уже за ушами. — Рад бы иметь, но не растёт ничего, ноль, — и потёр с досадой гладкий подбородок. Сергей подумал, что борода украла бы у Эрика всё очарование. И то, представить его получалось только с жалкой козлиной бородкой или редкими усиками, которые вызывают усмешку у женщин и служат бесконечным источником шуток. Но вслух произнёс: — А я, наоборот, так задолбался брить, что в десятом классе меня все звали «борода», даже учителя. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Неспроста шутят, что барбершоп — без пяти минут гей-клуб. — У меня там ужин стынет, — Эрик потрепал разомлевшего Сергея по плечу. — Будем выдвигаться.