Синий и оранжевый

Когда Сергея одолевала тоска по родине, у него было три варианта. Во-первых, сходить в гости к коммунарам, напиться чаю и поорать под гитару не терявшие актуальности песни Гражданской Обороны. Во-вторых, в полночь позвонить бабушке по Скайпу, надеясь, что она у себя в Нижнем Новгороде уже проснулась и смотрит «Утро России». А в-третьих… Купить билет в музей русского искусства, побродить пару часов среди знакомых лиц и родных пейзажей. К счастью, подобные приступы случались нечасто — на взгляд Сергея, американские люди не так уж сильно отличались от русских. А природа так вообще одинаковая. Сергей только немного скучал по морскому ветру и крикам чаек на помойках. С другой стороны, широкая гладь Миссисипи напоминала Волгу и маленький, уютный Нижний Новгород, где он жил до школы и куда позже ездил на лето. Сегодня Сергей выбрал третий вариант и позвал Эрика. Эрик не понял бы нюансов, подтолкнувших Сергея к этому решению, вот и на экскурсию в музей согласился лишь из любви к искусству. Сам бы не пошёл, а за компанию — отчего нет. Он вправду не любил одиночества, хотя рядом с Сергеем больше помалкивал. Сергея это немного остужало — он переставал тарахтеть, размахивать руками и вместе с любимым старался погрузиться в молчаливое созерцание. В музеи они ходили довольно часто. Эрик каждое свидание — да, теперь Сергей смело мог называть их встречи по выходным свиданиями — начинал с робкого предложения куда-нибудь прокатиться. Хотя на лице у него было написано, что хочет остаться дома. *** Приближалась осень, холодная и неуютная, как в Питере. Сергей ёжился на ветру у стен музея, жалея, что не взял хотя бы пиджак, а продолжал форсить в рубашке-поло. И, вглядываясь в прохожих в ожидании возлюбленного, заметил сначала не Эрика, а его свитер — такой же яркий, как кирпичи центральной части беленького здания, перестроенного из церкви. Любопытно. Обычно Эрик носил одежду пастельных тонов — серое, бежевое, голубое… — Необычно, — вместо приветствия выдал Сергей, по обычаю обняв Эрика за шею и притянув его к себе. Тискать возлюбленного на людях Сергей пока боялся, а это было достаточно по-мужицки, чтобы редкие прохожие ничего не заподозрили. — Но тебе идёт! — Кьяра подарила, — вздохнул Эрик, вынул из уха наушник и прильнул к Сергею ненадолго. — Знает, что я одежду ношу, пока не развалится. А она любит всякое цветное и выбирает на свой вкус. Красно-коричневая шерсть бросала на нетронутые загаром щёки Эрика румяные отсветы, а выглядывающий воротничок белой рубашки придавал богатый вид, словно у выпускника закрытой школы где-нибудь в Англии. Впечатление не портил даже неизменный чёрный рюкзачок — старый, потрёпанный, из шелушащейся искусственной кожи. Эрик ходил с ним везде, невзирая на дисгармонию древнего ридикюля с остальной одеждой. Сергей не мог не любоваться. Его лишь удивляло, почему вся одежда сидит на Эрике мешком — оверсайз вроде давно вышел из моды, все перешли на узенькое и коротенькое. В большой одежде на свои тридцать Эрик никак не выглядел. Даже по утрам после ночёвок в душной спальне Сергея — опухший, с проклюнувшейся на щеках и шее редкой щетиной. Сергей рядом с ним иногда чувствовал себя старым. Может, потому, что частенько брал роль старшего друга. Эрик умел командовать и заботиться, но чаще предпочитал молча наслаждаться заботой Сергея. Нахохленный, как мокрый воробушек, в объятиях любимого Эрик расслаблялся и успокаивался. И Сергей, чувствуя это, закутывал его нежностью ещё больше. — Слушай, я чего-то смотрю, ты всегда в наушниках, — по дороге к дверям заговорил Сергей, взяв Эрика под руку. Он и так был сам не свой до прикосновений, а любимого, тёплого и мягкого, нестерпимо тянуло потискать. — Чего слушаешь? Эрик переложил подальше наушники и пожал плечами: — Да я скорее не слушаю, а окружающий мир затыкаю. Как выйдешь на улицу без наушников, — пояснил он на непонимающий взгляд Сергея, — столько всего враз обрушивается, все идут, разговаривают… Ужас. А так я попсу люблю. И кантри немножко. — Попсу? — поражённо переспросил Сергей, открыв перед ним тяжёлую дверь, а сам в глубине души обрадовался. — Я думал, ты металлист! — Скажешь ещё, — в голосе Эрика проскользнули насмешливые интонации миссис Лавоны. — Я в детстве так этого металла наслушался… Как музыку его просто не воспринимаю. Да и в Мордхаусе не только метал и рок слушали, если ты так думаешь. У них звукорежиссёр был, мистер Набблер, умер, когда мне было двадцать… — печальный вздох заставил Эрика ненадолго остановиться. — Он меня подсадил на ABBA и The Doors, а это вообще не метал. А маме Spice Girls нравятся, она по секрету давала послушать. Кьяра вообще фанатка Никки Минаж, батя её чуть не откинулся, когда узнал. Я не говорил, что она дочь Нэйтана Эксплоужена? Сергей отрицательно покачал головой и попросил в окошке кассы билеты на двоих. — У нас только папа до конца оставался таким… тру-металлистом, — продолжал Эрик, зажав свой билет между двумя пальцами. — Он как-то попросил дать послушать «Paper gangsta» Леди Гаги. Я тогда эту песню целыми днями на репите крутил. Так папа явно боролся с желанием снять наушники, — вырвался у него сухой смешок. — М-м, — понимающе протянул Сергей. — Мы с бабушкой так однажды доверились маме. Включили Dead Blonde на Новый Год. А маман выдала, будто это отсталая музыка! — не удержался он от возмущения и всплеснул руками. — Звучит как название метал-группы… — заметил Эрик несколько удивлённым тоном. — Всем так кажется. Но это попса, классическая такая русская попса в стиле девяностых, — с улыбкой возразил Сергей. — Хотя про певицу все узнали, когда мне было десять. Бабушка смотрела тиктоки после работы, а там как раз песня этой Dead Blonde завирусилась. Мы и стали слушать вместе. Я русскую музыку редко слушаю, — со вздохом признался он, — только если тоска припрёт. Но песенки хорошие, могу дать послушать. — Давай. А то Леди Гага уже в ушах завязла. — Гага супер, — согласился Сергей. — Её даже попсой назвать язык не поворачивается. Особенно тот альбом, где она с большой причёской и красными губами. Но, конечно, ничего не сравнится с кавером от нейросетей, где «Bad Romance» поёт Спанч Боб. — Ха-ха, я это видел! Подожди, я не думал, что ты такое слушаешь, — хитро улыбнулся Эрик и оглядел его с ног до головы, — вроде суровый мужик… Сергей нежно потрепал его по плечу — шерсть приятно покалывала кожу. — Ну вот видишь, как мы сломали шаблоны друг друга. На этой фразе он понизил голос — впереди открылась длинная анфилада тихих залов. Сергей любил эту таинственную, почти молитвенную музейную тишину — ну, нарушаемую разве возгласами уставших малышей, которых родителям-эстетам было не с кем оставить дома. Не раз Сергей видел таких бедняг в Эрмитаже — устав от впечатлений, они без сил падали на паркетные полы и горько рыдали. Эрик после этих историй каждый раз удивлялся, как можно так себя вести. По его словам, по музеям он ходил с детства и посмотрел почти все сокровища мира. Родители, сопровождавшие Dethklok повсюду, брали его во все туры. И пока отец следил за музыкантами в клубах и на вечеринках, мать отправлялась с Эриком в музей. «Маме было скучно, — вздохнул Эрик тогда, — она в этом ничего не понимает. Но папа сказал ей, для меня это важно». «Такие бати должны без очереди в рай попадать», — восхитился Сергей не без зависти. *** Они не успели подойти к первой картине, а Эрик уже достал знакомый Сергею блокнот с выдрами на обложке и хищно заточенный карандаш. Как полагается академику, он не фотографировал понравившиеся экспонаты, а стремился зарисовать. Сергей к искусству относился проще, но мешать не собирался. Он достаточно ходил с ним по музеям, чтобы заметить любовь Эрика подолгу рассматривать экспонаты. И пока Эрик искал что-то, понятное ему одному и зарисовывал понравившиеся детали, Сергей, не столь внимательный ценитель, успевал обойти весь зал. А потом, как скучающий малыш, тащил парня дальше или принимался громко критиковать сюжет или колорит какой-нибудь картины. Со стороны понимал, что выглядит глупо — из художественной школы Сергей вынес лишь несколько терминов. Снисходительная улыбка Эрика заставляла смущённо заткнуться. Сергей догадывался, что русское искусство с его причудливыми орнаментами и яркими цветами точно не оставит Эрика равнодушным, и приготовился ждать бурных восторгов. Реагировал Эрик странно — либо отделывался безразличным «м-м», либо весь остаток дня ходил с выпученными глазами и трещал, как ему понравилось. И это касалось любых вещей — полосатого заката или новинки в его любимой кофейне. *** — На самом деле я изучал русское искусство в институте, — Эрик в задумчивости остановился у витрины с глиняными игрушками. Похожие — яркие, с округлыми формами — продавали в аэропорту Нижнего Новгорода. Сергей проходил мимо сувениров всякий раз, как уезжал от бабушки. В носу даже защипало немного. — Но от лекций создавалось такое впечатление, будто у вас есть только иконы и авангард, а посередине ничего, — продолжал Эрик, разглядывая игрушки. У Сергея уже затекли ноги переминаться рядом, поэтому он заметил с шутливым раздражением: — Ага, и что у нас живут одни людоеды. Эрик не обратил внимания на звякнувший в его голосе металл и принялся неторопливо зарисовывать глиняного петушка в психоделических узорах. Сергей кашлянул, намекая, что пора бы и честь знать — пройти в другой зал. Они же ещё столько всего не посмотрели! А Эрик, до бесячего медлительный, как будто старался окупить все потраченные на билет деньги. Сергей окинул нетерпеливым взглядом витрины, чьи экспонаты давно выучил в лицо, покрутил занемевшим голеностопом и вдруг успокоился. В самом деле, куда они торопятся? Время не расписано по сеансам, как сделали в Эрмитаже после карантина, смотри — не хочу. Да и всегда можно прийти в другой раз. Пусть Эрик любуется — редко он смотрит на что-то с таким интересом. Вон, аж глаза загорелись. Сергею очень нравилось, когда в глазах Эрика, прекрасных, но равнодушно-ленивых и всегда полуприкрытых, словно на картинах Леонардо, хоть на мгновение проскакивала вспышка горячего чувства. Он даже хорошел в такие мгновения. Оживал. Как карандашный эскиз, тронутый первыми красками. — Знаешь, — окликнул Эрик, когда Сергей уже измаялся и был готов заныть, как ребёнок, — мне эти игрушки по стилю напоминают один мультфильм… У нас его Мёрдерфейс любил смотреть. — М-м, — глухо отозвался Сергей, не подозревая, что пародирует любимого. Участников Dethklok Эрик называл по именам, не затрудняясь объясняться. Мол, их имена всем известны. Так же, как факт таяния льда при нуле. Но лёд порой отказывается таять в кипятке, а Сергей, хоть и запомнил всех музыкантов в лицо по картинам Эрика, имена выучить не смог. Своей вины он в этом не видел — последние лет так двадцать металлисты светились по телевизору совсем редко, а концерты их всё реже заканчивались массовой резнёй. Сергей, правда, и не интересовался. Популярность Dethklok пошла на спад, когда ему было десять — в двадцатые годы всех занимали проблемы поважнее, тут не до музыки. Но после знакомства с Эриком поискал песни в интернете, послушал — так, чисто узнать, чего же такого гипнотического в их музыке. В итоге Сергею понравился один клип, про увешанного шипами рыцаря, который скакал с секирой наперевес по усеянному трупами полю. Слов в этой песне толком и не было — лишь потрясающее гитарное соло и повторяющееся хриплым гулким голосом слово «Громоконь». Металл, в общем. — Мне тогда было года четыре-пять, — продолжал Эрик, — мама давала бутербродов, и я отправлялся исследовать Мордхаус. И вот, забрёл в комнату к Мёрдерфейсу. У него было что-то вроде музея, куча чучел и орудий пыток, я не сразу заметил, что он сидит на полу перед телевизором и смотрит мультик. Мёрдерфейс, конечно, меня сразу выгнал — мол, ещё разболтаю, что он занимается «не металлом». Но я запомнил, там была страшненькая принцесса с торчащими зубами. Очень странный мультик. — А, «Разочарование»! — Сергей мигом оживился и подлетел к витрине, не заметив, что с языка по привычке сорвалось «Disappointed». Произнести правильное название никогда не получалось. — Слушай, согласен! Стиль Грейнинга как будто не подозревает о существовании острых углов… — осенило Сергея, когда он склонился к витрине и на мгновение увидел игрушки другими глазами. Да, точно, плавные формы купчих, лошадок и петушков, вылепленных мастерами Нижнего Новгорода и Городца, он запомнил в детстве и потом подспудно узнал в творениях автора «Симпсонов». «Вот это, Серёга, называется художественное чутьё», — с почтением подумал он об Эрике. — Ты смотрел? — Эрик улыбнулся вспыхнувшему в его голосе оживлению. — Я-то не знаю, никогда мультиками не интересовался. Сергей вздохнул и протянул тоном «бывалого»: — Слушай, я не только «Разочарование» видел, — ну вот опять, — я одолел все тридцать пять сезонов «Симпсонов», — на этих словах глаза Эрика несколько вылезли из орбит, и Сергей осмелился прибавить: — И «Футураму», обожаю её! Правда, после седьмого сезона жевал кактус, но это так, глупости. Он спохватился и прикрыл рукой горящее лицо. В сотый раз возмущаться поведению любимых персонажей в «Большом куше Бендера» в компании статуэток — это одно! А рассказать о своих чувствах после просмотра хотя бы тому же Паше (которому, между прочим, возраст в двадцать семь лет не мешал тащиться по аниме) — другое. Сергей просто стеснялся, считал любовь к мультсериалам чем-то несолидным, «не металлом», как сказали бы Dethklok. И не заметил, что Эрик убрал блокнот в рюкзак и положил руку ему на предплечье, словно желая успокоить. — Почему глупости? — коснулся ушей Сергея ласковый голос. — Ты раньше не говорил, что любишь сериалы. А я и представить не мог, как общаться с человеком, у которого нет увлечения, какого-то специального интереса, — нелепое сочетание слов резануло слух, но Сергей наконец решился взглянуть на возлюбленного. И неожиданно столкнуться взглядом с взволнованными серыми глазами. Зрительного контакта Эрик по-прежнему избегал и не выносил игры в гляделки, которую обожают влюблённые. Тем ценнее казался Сергею каждый пойманный взгляд. — Ну вот, теперь знаешь, у меня есть увлечение, — вывернулся смущённый Сергей и осторожно оттащил Эрика от витрины. Интимное молчание вышло недолгим. Кажется, Эрик действительно хотел послушать. Но Сергей нерешительно теребил бороду. Желание поделиться давно накопленными мыслями зудело на языке, а мозг голосом матери ворчал, что никто слушать не захочет и не станет. Но Эрик, непривычно крепко обхватив пальцы Сергея, смотрел с терпеливым ожиданием, и мужчину прорвало. — А вообще «Разочарование» весьма брутальный мультфильм, в каждой серии кому-нибудь отрубают голову, — слова были готовы посыпаться, как монетки из разбитой копилки, но что-то всё ещё сдерживало Сергея. — Ладно, не буду спойлерить, вдруг ты захочешь посмотреть. Хотя, на мой взгляд, «Футурама» лучше. Эрик с любопытством приподнял брови, и Сергея вдруг осенило. Вот как сделать вечер свидания идеальным! — Кстати! — воскликнул он слишком громко для привыкших к молчанию музейных стен. — Я должен показать тебе «Футураму», ты оценишь, как любитель дополнительных цветов. Голос дрожал от радостного волнения, но Сергей этого не замечал. Улыбка, зародившаяся у Эрика в уголках губ, ободряла и просила не стесняться. Он и так достаточно прятал — свои рисунки, свою любовь к пухленьким, свою жизнь… — Я не против. Тем более, ты редко говоришь о чём-то с таким огнём, — лукавый изгиб губ превратился в настоящую улыбку, и Сергей смутился, услышав собственные мысли. *** Русским искусством Эрик не был шокирован, к удивлению и небольшому разочарованию Сергея. Иконы напомнили ему картины Джотто. Классики и передвижники, на его взгляд, ничем не отличались от светских дам Сарджента и сцен умиления Мэри Кэссет. А пасторали с доярками и пионерами он видел на полотнах Роквелла, только без красных флагов. В зале с политическими карикатурами они постарались не задерживаться. — Но я нашел, чем вдохновиться, — подытожил Эрик, когда чуть не обидевшийся за родину Сергей был готов вскипеть. Ишь, академик! Ничем его не удивишь… — Ты ещё скажи, что мы и в авангарде ничего нового не придумали! — буркнул Сергей. — Почему же? Ваш Кандинский, — с трудом выговорил Эрик, скользя ладонью по перилам ведущей к выходу лестницы, — такой же яркий, как наш Поллок. Ой, прости, — и так кокетливо сконфузился, что Сергей мигом оттаял. Зря он сердился, в самом деле. Эрик прав — после восемнадцатого века искусство всего мира сделалось удивительно похожим. Россия подражала Европе, которая тогда задавала тон. Дворяне в пышных костюмах, лишённые дыхания жизни пейзажи, натюрморты с излишне реалистично нарисованной дичью. У богачей это пользовалось спросом, лишь самые смелые пробовали вносить что-то своё или создавать новое. Как Перов, который писал нищих, не боясь общественного осуждения — важнее было поделиться наболевшим. Насколько Сергей знал, примерно в то же время во Франции Курбе нарисовал толстозадых «Купальщиц» и высмеял всех академиков с их пристрастием к греческой утончённости. К двадцатому веку всем захотелось чего-то нового, всем захотелось встряхнуться. Советская революция подарила живописи много интересных идей, с этим сложно было не согласиться. Но тогда по всему миру гремели революции и войны — Диего Ривера и Петров-Водкин нашли бы немало общего, если бы смогли познакомиться. — Я всё понимаю, — Эрик снова погладил его по предплечью. — Искусство было самобытным, когда только зарождалось, когда не было никаких канонов. Ты же вот, как скульптор, отличишь африканские статуэтки от того, что сделали инки? — У африканских статуэток, когда изображают женщин, грудь всегда под девяносто градусов, — усмехнулся Сергей. — А у инков все такое квадратное и обязательно в золоте. У бодхисаттв, я заметил на фресках в Эрмитаже, всегда по три подбородка, — прибавил он уже шутливо и ущипнул Эрика за шею. — Да, каноны есть, — возразил Эрик сам себе, пихая плечом тяжёлую дверь, — внутри искусства каждого народа. У Латинской Америки, Африки и Индии до сих пор есть самобытность, потому что у них не было Поликлета и Да Винчи. Никто не создавал идеалы и не заставлял им подчиняться под угрозой не взять на выставку в Салон. За дверью накрапывало, город тонул в сонной серости. У парней вырвалось синхронное «блин». И как по такой дороге идти к метро? Сергей в очередной раз пожурил местное правительство за решение не строить метро под землёй. Простуды ещё не хватало! Он от отравления едва оправился! К счастью, до метро идти было недалеко, и вагон пришлось ждать недолго. На остановке Сергей уже не стеснялся прохожих и всё норовил прижаться к Эрику потеснее, словно мог натянуть на себя его тёплый свитер. Тот соглашался обнять и смешно морщил нос, стоило холодной капельке упасть на лицо. В вагоне Сергей более-менее отогрелся, хотя успевшая подмокнуть рубашка противно липла к спине, и нашёл силы вернуться к невысказанной мысли. — Да-да, полностью согласен насчёт Салона. Я, когда читал биографию Родена, понять не мог, почему его скульптуры не хотели брать на выставки. Мол, это скандал, это позор — реалистично и чувственно изобразить человеческое тело. А теперь Роден — это классика. — Я не совсем об этом хотел сказать, но допустим, — закивал Эрик. — Я к тому, что всё искусство в Северном полушарии благодаря Возрождению довольно похоже. Это потом и привело к тупику, к поп-арту и всяким перформансам. — Ага, в Москве на Красной площади какой-то мужик прибил себя за член к брусчатке и сказал, что это перформанс, — не удержался Сергей. — Давно ещё дело было. — Жестоко, — прошептал Эрик, выпучив глаза, и потёр подбородок, чтобы в следующую секунду на весь вагон залиться задыхающимся смехом. — Блин, почему Dethklok про это не слышали?! Это же была бы шикарная песня об искусстве! Напишу Кьяре, пусть она передаст идею отцу. Сергей уже понял, что Эрик — человек слова, но тот тут же достал телефон и принялся строчить, изредка фыркая от вспышек потухающего смеха. — Слушай, я тут заметил, — почесав бороду, произнёс Сергей, когда Эрик спрятал телефон в рюкзаке и откинулся на спинку сиденья. — М-м? — Ты, когда думаешь, часто так трёшь подбородок? Эрик хитро прищурился. — А ты лохматишь бороду, я тоже видел. — Знак судьбы, не думаешь? — решился Сергей. Раз сегодня день откровений, гулять так гулять! Некоторое время Эрик изучал его пристальным и недоверчивым взглядом, словно не мог понять намёк — у него вообще с этим оказалось туго. Но потом, когда Сергей был готов посчитать наблюдение глупым и неинтересным, наконец понял. И снова рассмеялся. Сергей не мог не присоединиться. Теперь осуждающих взглядов было не избежать. Ржут тут, как накуренные! — Так вот, — продолжил Эрик, отдышавшись, — я к чему. Американское и русское искусство не так уж отличается. Начиная с восемнадцатого века, разумеется. Поп-арта и сюрреализма у вас не было, потому что это буржуазные веяния, я понял. Но и это пришло, только потом. Может, и люди у нас и у вас тоже похожи? — произнёс он уже с полной серьёзностью и, загородив их обоих рюкзаком, накрыл руку Сергея чуть влажной ладонью. Словно через телесный контакт слова могли дойти быстрее. — Знаешь, я это своим долго пытался доказать, — вздохнул Сергей и опустил голову, погрузившись в созерцание своих старых кроссовок. — Но не смог. Поэтому и уехал. Он хотел спрятать лицо у Эрика на груди, возможно, немного поплакаться, как надоела эта одинокая жизнь — но с боязнью обнять парня не по-дружески, да ещё и на людях, ничего не мог поделать. Хотел бы Сергей вырасти в таких же свободных нравах, как Эрик, которому ничего не помешало продеть руку ему за спину и обнять, позволяя прижаться щекой к колючему свитеру. *** — Господи, ну и холодрыга, — Сергей ворвался в квартиру, на ходу потирая озябшие плечи. Волосы на руках стояли дыбом и отказывались опускаться. Слава богу, они успели домой до того, как хлынул настоящий ливень. По стеклу словно молотили сотни кулаков — не позавидуешь тем, кого стихия застала на улице. — Я наоборот запарился, — проворчал Эрик из прихожей. На краю зрения Сергея шевельнулось в темноте красное пятно — парень стягивал свитер. Искушение подглядеть было велико — вида возлюбленного в обтягивающей майке Сергею не хватило. Бывших Сергей любил видеть раздетыми, щипать за ягодицы и гладить груди. Не из каких-то эротических побуждений, просто нравилось ощущение. С такими же эмоциями мог тискать плюшевую игрушку. Без свитера Эрик сделался похожим на пирожное «Павлова» — столь широкими складками ложилась просторная белая рубашка. К помощи мамы он явно не прибегал — одежда никогда не была идеально отутюженной. Впрочем, пока это не мешало Эрику выглядеть опрятно, Сергей не жаловался. Вот только… — Может, дать тебе переодеться? — обеспокоился Сергей. Эрик уже по привычке занял подоконник и подпёр щёку рукой в ожидании, какой диковинкой угостят на этот раз. — Я бы не рисковал оставаться в белом. Мы же, это, будем есть борщ. — Борщ? Новое слово Эрик, удивлённо приподняв брови, произнёс вполне уверенно — наверное, не зря учил немецкий с его странными хрипящими звуками. — Ну да, наш знаменитый суп. Я хотел устроить свидание в стиле «а-ля рюсс». Сергей любил паясничать, но Эрик лишь едва заметно улыбнулся, стоило лихо закрутить ус. Впрочем, Сергей старался привыкнуть к его холодности. Как всякому начинающему влюблённому, которого раздирает страсть, ему было достаточно, что Эрик рад проводить с ним выходные. Да, Эрик в отношения вкладывал куда меньше пыла, чем хотелось бы. Сергей большего не просил — та коробка фруктового чая в гостях у миссис Лавоны уже показалась ему жестом заботливым и милым. Пока борщ пыхтел на плите, разогреваясь, Сергей стащил с кровати плед и закутался в него на манер римской тоги. В свитере было бы удобнее, но осень — время, когда хочется комфорта красивого. Потому что пить чай в гнезде из пледа и одеял, а не за столом — это эстетика. Эрик дремал, опёршись затылком на кирпичный откос, и неохотно открыл глаза, когда Сергей поставил перед ним миску с дымящимся супом. Совесть на мгновение кольнула по сердцу — Сергей только сейчас увидел, каким уставшим выглядит любимый. Под глазами залегли тёмные полосы, изысканная красота словно стёрлась, лицо снова стало похожим на плохо выпеченную булку. Когда Сергей налил Эрику полную миску, чуть за края не переливалось, в нём говорила совесть. «Включу сейчас «Футураму» — так ещё больше замучаю, — догадался Сергей, плюнув себе сметаны. — И как он умудряется так быстро уставать?» Приученный водить по музеям бабушку, которая приезжала в Питер на зимние каникулы и хотела посмотреть весь город за две недели, Сергей действительно не понимал, как после культурной программы можно чувствовать себя выжатым лимоном. Он-то мог накручивать по музейным коридорам по два часа и ещё пойти погулять. Правда, выпученные глаза потом долго не закрывались. Синдром Стендаля, что поделать. Что уж говорить об Эрике с его впечатлительностью! Он из музеев выходил как пришибленный. То всю дорогу обсуждал увиденное — страстно и несвязно, как маленький, то дремал, уронив голову Сергею на плечо. Сергей настораживался, но не раздражался. Он всё тормошил Эрика, норовил его развлечь. И удивлялся, почему возлюбленный тянется полежать и всё роняет. Они как-то готовили чизкейк, так Эрик все дверцы на кухне заляпал масляными пальцами. Потом извинялся и убирал за собой даже тщательнее, чем нужно. — Не, останусь в рубашке, — Эрик покачал головой, не отрываясь от придирчивого разглядывания супа. Сергею, у которого уже урчало в животе, стало не по себе от сквозившей между нахмуренных бровей сосредоточенности. Неужели Эрику не понравится? Сергей зажмурился на мгновение, когда ушей коснулся недовольный возглас: — Это что, горячий салат в жиже? Фу! Сергей осторожно приоткрыл глаза. Эрик сверлил взглядом ложку с карминно-красным бульоном, тонкая верхняя губа брезгливо дрожала. — Ты никогда не ел суп? — Сергей попытался проглотить обиду, но она застряла в горле рыбьей косточкой, и голос дал жалобного петуха. — Томатный да. А тут… — Эрик наклонился ниже, кончики волос чуть не окунулись в тарелку. — Капуста, свёкла и фарш, — перебил Сергей с незнакомой себе растерянностью. — Я ещё овощную смесь положил. Не люблю, когда в тарелке дно видно. А что, всё так плохо? — Выглядит ужасно. Но мне нравится запах, — Эрик, как всегда, был убийственно честен. Ведущим кулинарных шоу с их бесцеремонной беспощадностью стоило бы у него поучиться. — Очень… тёплый. Тут же наверняка много специй? На последней фразе он поглядел из-под ресниц хитро-хитро, и Сергей удержался от улыбки. Эрик вёл себя слишком сдержанно для влюблённого, однако подробные мелочи, вроде любви Сергея к острой еде, запоминал с очаровательной внимательностью. За такое нелестную реакцию на суп можно было и простить. Но Сергей не собирался уступать просто так. — Я не буду уговаривать, — произнёс он, поуютнее запахивая плед. — Просто попробуй. Не дожидаясь разрешения, он плюхнул Эрику в миску полную ложку сметаны и даже размешал в порыве нежности. «Подумать только, салат в жиже! — усмехнулся Сергей про себя, наконец-то принимаясь за суп, — забавно. И как метко! Чуть аппетит мне не испортил!» Эрик ответил задумчивым хлюпаньем. А мгновение спустя уплетал за обе щеки. Сергей аж обрадовался, как бабушка за любимого внука. Помнится, в детстве он пугался и смеялся, встретившись за обедом со взглядом бабушки, исполненным маниакального обожания. А теперь сам, должно быть, так же пожирал Эрика глазами. — Что скажешь? — поинтересовался он, с удовольствием заметив, что Эрик ненадолго даже отринул свою обычную сдержанность. Помнится, в том, как он ел собственноручно приготовленные и безумно вкусные макароны, и близко не было подобной жадности. — Я возьму ещё, — заявил Эрик и оглянулся в поисках кастрюли. — Мне интересно, как оно без сметаны. Застенчивое «можно» исчезло после нескольких свиданий, уступив нагловатым интонациям балованного дитяти. Сергей не возражал — так Эрик проявлял хоть какие-то эмоции — и улыбнулся: — Конечно. Сам не знаю, зачем столько сварил. Мне тут на неделю хватит, он десять раз скиснуть успеет. На самом деле Сергея даже годы жизни на чужбине не отучили от привычки готовить на семью. Так получилось, что он года через три после приезда поселился в коммуне. Забрел, уставший, после работы, в какой-то андеграундный клуб, и познакомился с Пашей, сослепу приняв его за барышню. Паша, уже тогда известный блогер, пытался основать в Миннеаполисе нечто вроде диаспоры, как полагается в других городах, и пригласил Сергея жить к себе. Мол, в тесноте, да не в обиде. А Сергей и рад был. И кормил всех коммунаров, счастливый, что его готовку наконец-то оценили. Родителям вечно всё было не так. А коммунарам, которые либо ничего не ели, либо пили бесконечный чай с конфетами, простой борщ казался манной небесной. — Такая же фигня, — вздохнул Эрик, вернувшись с полной тарелкой, и забрался с ногами на подоконник. — Я готовить рано научился, поесть всегда любил, а когда все на обед соберутся, ждать долго. Приготовишь, а все просят попробовать. Всем интересно, получается ли у меня что-нибудь, кроме рисования. Вот и приходилось всех учитывать, — принялся он загибать пальцы. — Учитель мой — Жан-Пьер, мама, папа, все Dethklok, а их пять, ещё мистер Набблер и миссис Эбигейл, потом Кьяра родилась. Вечно под руки лезла, когда я с ножом на кухне! — Тебе, наверное, ничего не доставалось, — Сергей с усмешкой закинул не желавшие согреваться ноги на соседний стул. Дождь стихал, но фигура Эрика на фоне окна всё равно казалась чёрно-белым рисунком. — Ты у мамы мои детские фотографии видел, — возразил Эрик, выставив перед собой ладонь в жесте «не говори мне тут», — всё было в порядке. Ох, и тяжело мне было с этой привычкой, когда мы с мамой переехали в Дрезден. Она вечно на диете, а я, значит, в духовку макароны с сыром ставлю. Слава богу, мы с тобой только сейчас познакомились, — то, что обычно говорят в шутку, Эрик произнёс совершенно серьёзно. — У меня такая задница была, ужас. Он даже содрогнулся и подул на ложку с супом. Сергей пожал плечами с деланным безразличием и оглядел возлюбленного незаметно. Ему-то в Эрике и так всё нравилось, это был полностью его тип, словно сошедший с картин Брюллова. Да ещё и с хорошим аппетитом, родители, наверное, нарадоваться не могли. Зачем Эрик теперь пытался худеть, непонятно. У него и без того имелось достаточно странных загонов. Вскипел чайник, и Сергей, заливая кипятком чайные пакетики, поинтересовался: — Куда завтра поедем? У них повелось встречаться раз в неделю и проводить вместе выходные, Эрик настоял. Так, по его словам, в жизни появлялся какой-никакой порядок. Сергей, не приученный сковывать себя расписаниями, чуть не отказался — а как же клубы и богемные тусовки в коммуне? Но чувство к Эрику, в котором хотелось признаваться каждую секунду, перевесило. К тому же, Сергей скоро догадался, что возлюбленный достался капризный. С таким спорить — себе дороже. А вот баловать — куда приятнее. — Не знаю, — Эрик пожал плечами, промокнул лоснящиеся губы о тыльную сторону ладони. Сергей упрекнул себя, что не предложил салфетки, и полез за ними в шкаф. Чистеньким и аккуратненьким любимый был на первый взгляд. Сергей заметил немало неряшливых замашек вроде этой. Поначалу коробило — Сергей любил аккуратность. Не фанатично, но всё же. А потом сказал себе — раз Эрик не стесняется так делать, значит, он законченный свинотыш и наконец-то стал доверять. Но разбрасывать вещи разрешал ему только в спальне. — Не знаешь или не хочешь? — уточнил Сергей деликатно. Эрик прикусил губу, заёрзал на подушке и отставил суп. Взгляд, с которым Сергей встречался гораздо реже, чем хотелось бы, ускользнул вниз — тёмные радужки едва заметно поблёскивали из-под ресниц. Боится признаться в простой вещи, надо же — совсем, как маленький. Мужчина усмехнулся этой догадке и разрешил добродушно: — Да говори. Я-то завтра никуда не хочу. Погода не гуляльная, — прибавил он словно в оправдание. По правде сказать, Сергей сегодня насилу отодрал себя от кровати. С утра из открытого окна дохнуло духотой, серое небо навевало сонливость, подсказывало дремать весь день на диване за бесцельным скроллингом ютуба. И сейчас за окном громоздились неприветливые тучи, обещая долгие унылые дожди. Пара осин у парковки трусливо перешёптывалась, хлопала листьями. Самая такая погода, чтобы пить чай, закутавшись в один плед на двоих. И так хотелось Сергею, который не любил сидеть дома! Какого труда, должно быть, стоила Эрику вылазка в музей — а ведь он переступал через хикканские привычки и придумывал интересные свидания. — Я бы остался дома, — выпалил Эрик и сжался. Когда, сдавшись натиску собственных чувств, пёстрых и непонятных, он горбился и втягивал голову в плечи, точно маленькая испуганная черепаха, Сергею становилось жаль его. Значит, настало время обнимашек. А уж об этом не надо было просить дважды. Сергей пристроился рядом. Отпихнул мешающиеся подушки, боднул Эрика плечом, попытался заглянуть в отворачивающееся лицо. — Так в чём проблема? Эрик поджал нижнюю губу — отказывался говорить. Вид такой, будто расплачется с минуты на минуту. Что тут оставалось? Сгрести в объятия и дождаться, когда расслабится и успокоится. Сергей дал Эрику откинуться себе на грудь и обнял, чтобы возлюбленный мог чувствовать себя в живом кресле. Дома некого было стесняться. Да и с того дня, как они между строк признались в любви друг к другу, прошло больше месяца. Мужчины никак это не обсуждали, но Сергей нет-нет да и проверял реакцию Эрика касаниями и словами, далёкими от дружеских. Реакция радовала и намекала двигаться дальше. Целоваться оба пока не желали, зато в объятиях порой заходили очень далеко. Долго смеялись, когда Эрик залез сверху и придавил Сергея мягкой тушкой. Если бы зелёный диван умел говорить, с его слов можно было написать новую Камасутру. В попытках прижаться друг к другу поближе Эрик и Сергей сворачивались в такие позы, что Сергей даже запомнить их не мог, не то, что зарисовать на память. — Я снова запутался, — пробормотал Эрик себе под нос и принялся теребить плетёный браслет, который никогда не снимал. — Хочу быть с тобой и чувствую, ты тоже этого хочешь. Но боюсь, тебе будет скучно со мной. Он стащил браслет и всё крутил и крутил его, то сворачивая, то разворачивая. Сергей и раньше замечал за ним это движение, но не придавал ему особого значения. Считал ещё одной деталью — милой, как всё в Эрике. Сергей поспешил вернуть на место упавшую челюсть, но перебивать не решился. Раз любишь, принимай человека со всеми его странностями, сам исправляйся. — Поэтому и предлагал поехать в музей каждые выходные, — продолжал Эрик, уткнувшись подбородком в обвивший шею локоть Сергея. — Я люблю ходить в музеи, честно. Но от впечатлений мне становится плохо. И вместо того, чтобы наслаждаться общением, ужасно устаю. Не понимаю, как смотреть картины и одновременно общаться. Хотя хочу того и другого! А в итоге, когда приходим домой, хочу только полежать в тишине, — закончил он таким тоном, будто сердился на самого себя. Он говорил, а сам продолжал машинально крутить браслет на пальцах — не переставая, в Сергее аж раздражение начало закипать. Но перестать смотреть не получалось. Было в этом что-то завораживающее. Рука двигалась будто отдельно от тела, отточенно и ловко, не подчинялась Эрику — или же странное движение помогало ему говорить? Сергей поцеловал Эрика в висок, надеясь прогнать из его головы тяжёлую думу, и вздохнул: — Тебе нужно переваривать впечатления, точняк. Извини, забыл. А чего сразу не сказал? Мы бы придумали способ развлечься, не выходя из дома… — Потому что быть рядом с тобой я хочу целый день, — тихо признался Эрик и подтянул колено к груди. — Посидеть дома всегда успею, — он словно убеждал себя, боялся сказать правду. Сергей вот не верил, будто возлюбленный хочет вернуться к затворничеству — достаточно успел узнать за несколько месяцев. И всё же уточнил осторожно: — Но дома ты лучше себя чувствуешь? Ответное «угум» вышло таким печальным, что плацебо невинного поцелуя уже не работало. — Послушай, — Сергей взял Эрика за подбородок, заставив запрокинуть голову, и посмотрел ему в глаза. — Я, наверное, слишком активный для тебя. Да, я не понимаю, как можно плохо себя чувствовать после похода в галерею. Но если тебе правда нехорошо, может, не стоит превозмогать себя? Потому что если я стану таскать тебя везде, где мне хочется, ты вряд ли переживёшь. У нас есть дискорд, видеозвонки на крайний случай. Музей — не единственная идея для свиданий, правда. Лучше, как почувствуешь в себе силу — приходи, зови в гости. Хочешь побыть один — окей, я найду, чем заняться. Признаваться в своей самодостаточности было тяжело — Сергей-то хотел побывать с Эриком везде, где только можно. И на аттракционах, и в коммуне, и в клубе. Ну разные темпераменты, что поделать! Сергей считал себя сангвиником, а Эрик, наверное, смесь меланхолика с флегматиком — такое вообще возможно? В любом случае, медлительность и нездешнее спокойствие Эрика и вправду плохо сочетались с активностью Сергея, который везде успевал. Даже в музей они не могли сходить нормально. Эрик долго думал над ответом — или наслаждался обнимашками, непонятно. Напряжение в его мышцах спало, и слава богу. Сергей счастливо потискал широкую ляжку. — Думаешь, нам не обязательно общаться каждые выходные? — наконец сообразил Эрик. Он сомневался в советах, это было слышно. Не понимал, каким ещё способом вписать нового человека в причудливую логику планов. Не доверял. И в то же время в его голосе звучало несказанное облегчение. — Нет, скажи, что ты́ думаешь, — с нажимом произнёс Сергей, проглотив зачаток обиды. — Я тебя люблю, уже предложил бы жить вместе. Мне с тобой хорошо, хоть мы и разные. Но я не хочу, чтобы тебе со мной было плохо. — Мне самому грустно, что я так плохо реагирую на новые впечатления, даже приятные, — Эрик покачал головой, крепче прижался к Сергею, обнял его, потираясь щекой о грудь. Сами того не заметив, они опять свернулись в букву зю. — Просто не знаю, как ещё можно развлекаться. Мне нравится просто сидеть с тобой дома. Но это, наверное, слишком скучно? — перебил он себя и надул губы, словно пытался придумать ещё один вариант. — Ну вот опять. Чего сразу скучно? — пушистые брови Сергея поползли к волосам. — Пиццу закажем, сериальчик включим, поваляемся! Ты хоть отдохнёшь. А то совсем себя замучил этими музеями. «Футураму» посмотрим, хотя бы первый сезон. Пожалуйста? — сделал он щенячьи глазки. Смущённая улыбка подняла к глазам округлые щёки Эрика. Улыбался он очень мило, жаль, редко — а ведь эти щёки так и хотелось ущипнуть! — А… можем мы тогда к пицце взять фруктовое пиво? — чёрные ресницы поднялись с очаровательной застенчивостью. — Я не фанат спиртного, но в прошлый раз понравилось. Да и одной банки, если честно, было мало. Сергей согласился. Ему хотелось верить, что он не ошибся, что не случайно заметил «знак судьбы». Вдруг они в самом деле созданы друг для друга?