Синий и оранжевый

Над маленьким столом в простенке между окнами испускала тёплый золотистый свет настенная лампа. Сергей в прошлый раз не успел разглядеть кухню, но и сейчас не получилось — все углы тонули в темноте, лишь холодильник напротив стола ловил электрические блики. На холодильнике чего только не висело — магниты, фотографии, записки… В числе прочих: «Сегодня ночую у Ричи. Мама». — Этот Ричи, — объяснил Эрик с плохо скрываемым пренебрежением, прежде чем улизнуть умываться, — одно лицо с моим покойным дядей. Только стрижка короткая. Профессор какой-то. Сергей рассеянно прокручивал в голове эти слова, ожидая, когда вскипит вода, и выйдет из ванной Эрик. Сидеть в одиночестве на чужой кухне, пусть и уютной, ужасно некомфортно. Будто предки заперли и заставили подумать над своим поведением. Отвратительно. Даже забота Эрика, который поставил чайник, пусть и с очень раздражённым видом, не утешала. Наоборот, Сергей чувствовал себя ещё более виноватым. Синяя подсветка чайника погасла, пришлось подняться, чтобы заварить горстку чаинок. Чай с сушёными фруктами остался с прошлого визита Сергея, когда всё, казалось, складывалось так хорошо… А сейчас, думалось Сергею, он не удивился бы, предложи Эрик расстаться. Взгляд метнулся по брошенному на стол пакету мармеладок, мазнул по фотографиям на холодильнике. Все эти лица часто мелькали у Эрика на картинах — Сергей всё-таки досмотрел блог до конца, вплоть до детских, но уже самобытных рисунков. Цветы и пейзажи Эрик рисовал редко — больше людей. И только тех, которые его окружали. Особенно отца. Сергей подошёл к холодильнику и невольно сжался, напоровшись взглядом на фотографию давно покойного человека. Тонкие губы, маленькие пронзительные глаза — вылитый продавец комиксов из «Симпсонов», если бы тот носил очки. В достоинства мистера Джомфру больше не верилось, сколько бы хорошего Эрик о нём не говорил. Лишить ребёнка общества сверстников, пусть даже из лучших побуждений, а вместе с ним — возможности вырасти как все… Вот это по-настоящему жестоко! «Хотя вот ты, — зазудел в голове ехидный голосок, — вырос как все. И что, лучше? Чувствовал ты любовь родителей, когда тебя выпихивали в школу простуженного, а?» Сергей загнал неприятную мысль подальше, но не всхлипнуть не смог. — Мы с вами не поладили бы, — обратился он к фотографии по-русски. Сергей мало знал об отце любимого, но неприязни это не мешало. Ладно, о мёртвых либо хорошо, либо никак. Может, о чём-то Эрик умолчал. — Ты что-то сказал? — раздался рядом голос Эрика, рассеянный и печальный. Сергей вздрогнул и отшатнулся, будто привидение увидел. Эрик вышел из ванной с мокрой головой, шёлковая светло-зелёная пижама висела на нём мешком. Слишком широкие штаны были сколоты в поясе английской булавкой, иначе соскользнули бы с бёдер. Картина, на мгновение представшая внутреннему взору, была чертовски привлекательной — но Сергей тут же одёрнул себя. Ведь глаза и нос Эрик натёр до красоты — наверное, умывался холодной водой, чтобы успокоиться. Сергей покачал головой и отступил, пропуская Эрика к столу. Он молча — наверное, боясь снова расплакаться — прошёл к кофемашине, занимавшей всё место в закуточке у плиты, и поставил под сопла грязную чашку. — Мне много нельзя, — стоя к Сергею спиной, зачем-то пояснил он безжизненным голосом, — иначе сердце разорвётся. Минута, занятая деловитым шипением кофемашины, показалась Сергею жуть какой мучительной. Эрик достаточно потрепал ему нервы, так зачем оттягивает разговор, всё равно неизбежный?! Однако Эрик столь сосредоточенно наблюдал, как варится кофе, что Сергей не решился его отвлекать. Ритуал, наверное. И тоже смотрел печально на остывающий чай. Прозрачные кусочки ананаса, поднявшиеся на поверхность, наводили неприятные ассоциации. Наконец, Эрик закончил с кофе и тяжело опустился на диванчик напротив. Сергей ещё в прошлый раз заметил во всей квартире множество вот таких уютных углов — и теперь думал, будто весь интерьер Эрик строил под свой замкнутый нрав. Словно рак-отшельник, который бродит по морю-океану в поисках подходящей раковины, куда можно спрятаться и двух злых актиний посадить для охраны. И если миссис Лавона как-то ещё уживалась в этом неестественно милом гнёздышке, то третьему человеку стало бы тесно. Сергей был уже сам не свой от ожидания, когда Эрик тряхнул корицы на молочную пенку в кружке и произнёс без предисловий: — Я аутист. Признание далось нелегко — голос Эрика опять дрожал, а взгляд застыл на молочном облачке. Сергей не видел его глаз, но догадывался — они так и не высохли. Другой человек потянулся бы прильнуть, утешить хотя бы теплом своих объятий — а вот Сергей, на которого услышанное обрушилось словно снег на голову, отшатнулся. Надо было сказать что-то деликатное, расспросить как-нибудь осторожно – а у Сергея получилось лишь пробормотать, почему-то заикаясь: — Подожди, что? — Я догадывался, ты не знаешь, — вздохнул Эрик, неохотно отпив кофе. – Хотя намекал иногда. Надеялся, ты поймёшь. — Мог и просто сказать, — видя, что он не сердится, Сергей мирно пожал плечами. – Сейчас столько болезней развелось, только врач разберётся. — Это не болезнь, — возразил Эрик, голос его сделался твёрже. — Это моя особенность. С головой у меня всё в порядке, — произнёс он с неожиданной жёсткостью и на мгновение одним взглядом пригвоздил Сергея к месту, чтобы в следующее мгновение отвести глаза. — А вот с общением… С общением всё гораздо хуже. — Мне казалось, ты просто любишь одиночество. – Сергей вдруг почувствовал себя виноватым. Название этой болезни он слышал, но тонкостями никогда не интересовался. И вправду, зачем, он ведь здоровый парень, а не какой-то там ипохондрик, который выбирает себе причину смерти в Интернете. К тому же, в двадцатые годы появилась странная мода ставить себе диагнозы. Особенно те, которые позволяли объяснить, почему ты не такой, как все. Когда Сергей был мелким школьником, молодые подруги его матери за разговорами на кухне словно соревновались между собой: «у меня пограничное расстройство!» «девочки, наверное, у меня синдром самозванца, я ничего не заслуживаю!», «да я вообще по десять раз проверяю, выключила ли свет, это точно ОКР!» Одна госпожа Абрамова, шутливо наблюдая за ними, упорно утверждала — у неё всё в порядке. Сергею же ещё тогда казалось, что ей помощь специалиста не помешает. Одна из подружек, заглянув к Сергею в комнату, чуть не поставила ему синдром какого-то там дефицита внимания — хотя он просто рисовал, краем глаза поглядывая «Разочарование». Как после такого серьёзно относиться к психически больным людям? — Мне пришлось выбрать одиночество, чтобы не случалось вот такого, как сегодня, — медленно возразил Эрик. На побледневшем до землистого цвета лице не осталось ни одного чувства — совершенно посмертная маска. — Я хотел хотя бы на один вечер почувствовать себя как все. И всё равно накрыло. Голос его был сухим и бесцветным, и всё же Сергей догадался — последнюю фразу Эрик собирался произнести с досадой. У него и раньше случалось такое, особенно после трехчасовой экскурсии по музею — все эмоции выключались, глаза гасли, даже голос становился тихим и монотонным. Действительно, будто батарейка заканчивалась. Раньше Сергей над этим смеялся, дразнил Эрика роботом. Но теперь, при виде возлюбленного, готового умереть от усталости, от переизбытка чувств, было совсем не смешно. — А почему у тебя такое? — спросил Сергей осторожно. — Я не умею объяснять. — Эрик отвернулся к тёмному окну, будто подыскивал мысль. — Помнишь, ты рассказывал про мальчика, который у вас в Эрмитаже в зале с золотыми колоннами лёг на пол и начал рыдать? Это не от того, что он невоспитанный, — продолжил он, дождавшись кивка Сергея, до которого ещё не дошло, что к чему, — просто впечатлений от всей этой красоты слишком много для его головы. Даже взрослому трудно, чего уж. А я всю жизнь чувствую себя этим мальчиком. — Всё ещё не понимаю, — признался Сергей, хотя росток догадки начал подниматься в нём. Мужчина и раньше замечал, с каким старанием Эрик избегал людных мест и людей. Он был готов всю дорогу до дома мучиться от голода, лишь бы не есть в ресторане, на глазах у всех. Или, если Сергей уговаривал его заглянуть в пиццерию, просил завернуть с собой. И разговоры с кассиром сваливал на Сергея. Даже разговаривать предпочитал по телефону — отчего они и встречались реже, чем хотелось бы. Сергей не возражал, видя, что любимому так удобнее — а сам считал его вроде чеховского «человека в футляре». Ну бывает, живёт человек с мамой в тридцать лет, таких и в России достаточно. В том-то и дело — за маму Эрик держался по привычке, а не потому, что не мог устроить собственную жизнь. У него были друзья, деньги, известность (пусть и в интернете) — но Эрик, в отличие от обычных знаменитостей, стремился к уединению. В этом стремлении спрятаться ото всех, свить себе неприступное гнездо, скрывалось что-то болезненное — такое же настораживающее, как неумение смотреть в глаза. Эрик тяжело вздохнул — наверное, чувствовал себя как в том меме, где негритёнок разговаривает с кирпичной стеной. — Мама рассказывала, со мной всегда было сложно поладить. Я с рождения вёл себя как ненормальный, если ей верить. Рыдать мог по три часа, только у папы на руках успокаивался, и то еле-еле. Сам помню, какие безобразные сцены закатывал папе, когда тот уезжал с группой в тур. А уж купание — до сих пор истерика. — Но на детских фотках ты просто ангелочек, — удивился Сергей. — Да и людей спокойнее тебя я никогда не встречал. Эрик ответил мрачной усмешкой. — Я стараюсь маскироваться. Все аутисты изображают нормальных, и мне приятно слышать, что у меня хорошо получается. Сергей с усилием сглотнул поднявшийся к горлу ком. Сложно было представить существо милее и безобиднее, чем Эрик — но сидеть с ним на одной кухне Сергею внезапно сделалось страшно. — А вообще меня из себя любая мелочь взбесить может. Вот, сегодня гирлянда мигала. Мне и так страшно, и разговор нужно поддерживать, а ещё эта гирлянда… Всё вот так накладывается друг на друга, и я не выдерживаю. — И часто тебя вот так «накрывает»? — спросил Сергей с опаской. Не зря беспокоился, значит. — До сегодняшнего дня я думал, будто умею себя сдерживать, — Эрик увильнул от ответа. — Но первый раз — если тебе действительно интересно — случился, когда мне было восемь. Сергей кивнул, давая понять, что хочет послушать, и Эрик, отпив кофе, заговорил: — Когда мне было восемь, — повторил он за собой, — родилась Кьяра. И Нэйтан в честь этого устроил такой праздник, какие только в сказках бывают. Я до этого застал достаточно вечеринок, но в тот день Мордхаус просто трясся. То, что Нэйтан пригласил всех фанатов на бесплатное пиво, уже о чём-то говорит. Сергей украдкой оглянулся на холодильник. Мордхаус по рассказам Эрика представлялся далёким сказочным местом, спрятанным от людских глаз за тёмными лесами, за высокими горами. Однако будничный тон, каким Эрик всегда говорил о готическом дворце Dethklok и его обитателях, убивал всё впечатление. — Я весь день у себя в комнате сидел, даже за тортом не вышел, — молочная пена застыла вокруг губ Эрика, как усы. Сергей собрался утереть её ласковым жестом, но Эрик тут же провёл по губам рукавом пижамы. — И то тяжело. Все на ушах стояли, родителей я весь день не видел. Мне хватило уже подготовки к празднику, чтобы расстроиться. Ещё и свыкнуться с мыслью, что стало на одного человека больше, не получалось. Кьяре хорошо, она в тот день была с мамой в медицинском корпусе. К счастью, родители уже тогда поняли, что я тусовок не люблю, никто меня не трогал. Но вся эта необычная суета, — с усилием подчеркнул он, — постоянное мельтешение всех туда-сюда… Он вздохнул, прикрывая глаза, словно хотел уйти в уютную темноту своей комнаты и никого не видеть. Сергей правда жалел, что напросился — будто нельзя это обсудить по телефону! — У меня перед сном был ритуал, — продолжал Эрик, — молоко и бутерброд с арахисовым маслом. И если с бутербродом всё было в порядке, то молоко мама дала мне не в моей обычной кружке. До Сергея начало доходить, но он всё равно не удержался от невежливого удивлённого возгласа: — И из-за такой фигни у тебя полыхнуло? — Я же говорил, всё накладывается! — крикнул Эрик, чуть не плача. — Кружка стала последней каплей! Он затих, и, оперев локти о стол, закрыл лицо руками и отвернулся. Похоже, сегодняшний вечер пробудил все неприятные воспоминания о детстве сразу, и что ещё хуже — разрушил хрупкую маску нормальности. Другое дело, Сергей в эту маску не очень-то верил, ещё при знакомстве нутром почуял какую-то фальшь. Но если тогда его ничего не остановило от желания завоевать новую любовь, то сейчас Сергей представить не мог — как это, жить вот с таким малахольным? Однако перед Эриком, который доверчиво открывал все замки своей души, молчать было некрасиво. И Сергей спросил осторожно: — Слушай, а твои родители пытались раньше что-то сделать? Я бы напрягся уже из-за твоего плача! — Я делал множество других странных вещей, — Эрик криво улыбнулся. — Меня ещё на руках носили, а я уже не давал бабушке и дедушке обнимать себя и целовать. Они были чужие, а чужих я в свой мир не пускаю. Даже если они специально ради меня из Германии прилетают. Мне было очень тяжело учиться, потому что ничего, кроме рисования, меня не интересовало. Поступление в университет — вообще пытка. Постоянно нужно кому-то звонить и писать! «На социофобию похоже», — отметил Сергей про себя, но сказать это не решился. Многие детали, которые он с тревогой замечал раньше, сложились в более-менее цельную картину. Эрик носился со своим диагнозом, как с писаной торбой, и это раздражало. — Мама думала, все дети себя так ведут, — пожал Эрик плечами, — а папа считал, будто всё в порядке. Мол, у моего дяди были такие же проблемы. Но после того, как кружка полетела маме в голову, а я битый час орал, как резаный, катался по полу и бился об него головой, стало ясно, надо что-то делать. «Дурдом какой-то, а не Мордхаус», — не удержался Сергей от некрасивой мысли и сам застыдился. — Мама потом боялась со мной разговаривать, — произнёс Эрик с нервным смешком. — Я слышал, как она плакала и жаловалась папе, что… живёт с двумя душевнобольными. — Нормально… — эхом отозвался Сергей. Теперь и миссис Лавона, покорившая своей властной наружностью, упала у него в глазах. Да как он только мог называть Эрика маменькиным сыночком?! — А папа наоборот, стал наблюдать за мной, смотреть, что успокаивает, а что раздражает, — высохший голос Эрика ожил, зазвучал с какой-то страстной благодарностью. — Окружил меня стеной из ритуалов и правил. Жить стало гораздо легче. А учился я и так на дому. — Не знаю, я не представляю, как так жить, когда всё по расписанию! — Сергей раздражённо тряхнул головой, кокетливый начёс окончательно растрепался. Однако… К отцу Эрика он относился уже с большим уважением. — Ты не поймёшь. Ты же нормальный, — возразил Эрик с неслыханным ранее ядом. Пальцы его втянулись в рукав, а в следующее мгновение он с истеричной монотонностью покручивал неизменный браслет. Сергей вспыхнул — никогда ещё Эрик его не упрекал. И тем более не разговаривал таким противным тоном! — Но я хочу понять! Эрик вздохнул, кажется, всем телом и склонился над столом огорчённо — Сергей почему-то подумал о пенке на закипающем кофе. — Мне правда легче жить, зная, что всё предрешено, — произнёс он еле слышно. — Что после сна я сначала умываюсь, а потом чищу зубы. И зарядку делаю непременно до завтрака. Если поменять эти элементы местами, убрать что-то, то весь мой мир рассыплется, и будет, как сегодня. У всего этого есть научные названия, но разобраться можно. Даже мама поняла, это не так уж и страшно. И потом, когда папа сошёл с ума, я не забился в ужасе в угол, а попытался организовать и его жизнь, и свою, — прибавил Эрик чуть ли не с упрёком. — Я знаю, как ведут себя безумные люди, и это не имеет с аутизмом ничего общего. Хотя, доктора мне говорили, по сравнению с другими аутистами я ещё хорошо держусь. Он хихикнул тихо и истерично, выпустил потрёпанный браслет и вернулся к кофе. Это была необходимая пауза — и Сергей тоже отпил чаю неохотно, как под дулом пистолета. Чай остыл. Казалось, будто пьёшь кондиционер для белья. Никогда ещё Сергей не ощущал себя не в своей тарелке так сильно, как сегодня. Хотелось сесть в машину времени и отмотать рубильник на несколько дней, когда он, дурак такой, пригласил Эрика в коммуну, и сказать что-нибудь другое. Да хоть бы спросить совета насчёт часов! Он ведь собирался, а не спросил. Увы, машина времени ехала только вперёд — и Сергей не мог предугадать, куда заведёт его автопилот. На кухне было тепло и уютно, но ближайшее будущее представлялось абсолютно безрадостным. Страшно связывать жизнь с тронутым, что бы Эрик не говорил. Без руки или ноги ещё можно жить, к этому можно привыкнуть. А как жить с повреждённым разумом, когда постоянно приходится следить за собой, проверять, не выглядишь ли ты ненормальным? Нет, Сергей не мог этого представить. — Обычно я чужие чувства плохо понимаю, — неожиданно заговорил Эрик, взболтав остатки кофе, — но в твоих глазах вижу ужас. Сергей, оцепенело пялившийся в какую-то невидимую точку на однотонных жёлтых обоях над плечом возлюбленного, вздрогнул и выпрямился, словно стирал с лица неугодное выражение. Признаваться в своих страхах было стыдно и жутко, а Эрик уже не злился. Кофе приободрил его, и вид тусклых от усталости черт не внушал страха. Кажется, он был даже не против поговорить. — Я просто первый раз общаюсь с таким, как ты, — неуклюже объяснился Сергей. — Помнишь, когда ты пригласил меня на чай, говорил, что я не похож на все твои вещи? Я на самом деле чувствую то же самое. Только ты для меня скорее высшее существо, чем странное. — Приятно слышать, — хмыкнул Эрик и поморщился, потёр между бровями, словно золотистая лампочка ослепляла его. — В средние века детей-аутистов, кстати, считали подкидышами фейри. Потому что они замечали и чувствовали больше, чем другие. — Милая теория… — Только этих детей топили или бросали в лесу, — прибавил Эрик глухим голосом и с трудом приподнял взгляд. — Ты же так не сделаешь? — Да Господи! — Сергей аж отшатнулся вместе со стулом, напуганный его серьёзным тоном. – Извини. Я правда хочу узнать, в чём причина. — В чём причина, — повторил Эрик. — Папа говорил, семейное. У нас всех голова – слабое место. Дядя страдал тем же самым, но в нулевые никто не задумывался его лечить. Просто такой характер, думали все. К тому же, он был ботаник, а тогда это всё объясняло. Многие стереотипы про ботаников — симптомы аутизма. — Но ты не похож на ботаника… — Ни у кого не повернётся язык назвать художника ботаником! – кажется, Эрик собрал все остатки сил для этого крика, чтобы потухнуть в следующую секунду. — Прости. Я очень устал сегодня. Надо будет ещё неделю восстанавливаться. Он допил кофе, но решил не убирать чашку в раковину — видно, не нашёл моральных и физических сил подняться. Сергей не осуждал — живя в Питере, тоже копил грязные кружки в свой комнате. Крепкий до горечи, чай напоминал микстуру, а не амброзию, как в прошлый раз. Сергей с неприязнью взглянул на разварившиеся чаинки, взболтал остатки чая — но тоже подумал кружку из рук не выпускать. Почему-то с ней казалось спокойнее. Нет, конечно, Сергей не собирался бросать кружку в Эрика… Взгляд снова заскользил по фотографиям. Вот металлисты едят мороженое — прямо как в меме с кадром из «Смертельного оргазма». Вот высокий блондин держит Эрика на плечах и сдержанно улыбается. Вот Эрик, ещё маленький, обнимает смуглую черноволосую малышку, очень похожую на солиста. Милые снимки из семейного альбома — но теперь в этом альбоме Сергей не представлял себе места. А ведь если бы он не повёл Эрика в коммуну, всё было бы хорошо. Они бы съехались, навещали бы друг друга в мастерских, валялись бы по вечерам на диване… А потом какая-нибудь мелочь вывела бы из себя Эрика, непривычного к обычной жизни. Сергей не хотел задумываться, что тогда будет делать — и спросил, опасаясь смотреть на возлюбленного: — Я надеюсь, с этим можно жить? Просто я… - он замялся, почувствовав ожидающий взгляд Эрика, — мне не хочется думать, будто ты… сумасшедший. Он втянул голову в плечи и оглянулся — чтобы увидеть, как глаза Эрика стремительно вылезают на лоб. — Значит, я — сумасшедший?! — закричал он не своим голосом, вцепившись в край стола. — Я столько распинался ради того, чтобы ты назвал меня сумасшедшим?! Сергей, не на шутку напуганный этим внезапным криком, ничего не успел сказать в свою защиту — да и не придумал. Но, взглянув в красное, перекошенное лицо Эрика, понял — его время истекло. Никто бы, наверное, не вздумал бы оставаться и навлекать на свою голову ещё больше проклятий. Не желая разгневать взбешённого Эрика ещё больше, Сергей без лишних движений поднялся, беззвучно поставил кружку в раковину и дал вырваться мысли, которая крутилась в голове весь вечер: — Не стоило мне приходить. Извини. Он отвернулся, с трудом выжимая последнее слово. Получилось натянуто, некрасиво, как под дулом пистолета. В то, что Эрик не понимает чужих чувств, Сергею не верилось — искусственность этого извинения он уловил. Раз подскочил на диване и с новой силой воскликнул: — «Извини»?! И ты можешь за это извиняться? Я думал, ты современный, прогрессивный человек! Который не считает, будто аутисты — это овощи с капающими слюнями! Какая-то часть Сергея, очень глубоко в душе, нашла эти слова смешными — ведь Эрик, заходясь в неприличных воплях, походил ни на кого иного, как на буйного больного. В реальности же Сергей покосился на него, плохо скрывая неприязнь. И произнёс с неестественным спокойствием: — Остынешь, тогда поговорим. Проявить хоть какие-то эмоции значило раскричаться самому. Не дожидаясь ответа, он прошёл в тёмную прихожую, натянул плащ, всунул ноги в ботинки, сам открыл несложный замок. Эрик так и не поднялся — Сергей не хотел оборачиваться, но всё-таки посмотрел последний раз на светло-зелёную фигуру в жёлтой кухне. Нехорошо уходить вот так, по-английски, не обменявшись хотя бы дежурным прощанием — но обида и злость были сильнее Сергея. Именно они заткнули ему рот, затолкали все чувства подальше — чтобы он не вздумал возвращаться на кухню и просить прощения по-настоящему. Дверь за ним Эрик тоже не закрыл.