Синий и оранжевый

Дома было темно и холодно. Сергей, весь продрогший в нелепом костюме, сердито стянул плащ, поставил, как попало, на стул в прихожей, коробку с подарками. Зачем-то проверил телефон — но не написал Эрику, что доехал домой. Хотя раньше они беспокоились друг о друге, желали на прощание счастливого пути. Рядом с недовольной жабой светился жёлтый месяц — значит, Эрик телефон отложил подальше, а интернет выключить забыл. — «Оставь меня, старушка, я в печали», — едко усмехнулся Сергей, но глупая улыбка тут же слетела с его лица. Душа ещё клокотала от обиды, всякие злые слова, которые он не успел выпалить в лицо Эрику и копил по дороге, дрожали на губах — но выступать было уже не перед кем. Тогда в галерее Сергей солгал, будто его невозможно обидеть. На самом деле, мужчина принимался дуться по малейшему поводу — с детства за собой знал такое и ничего не мог с этим поделать. Теперь он не столько злился, сколько боялся — и не представлял, осмелится ли посмотреть в глаза возлюбленному в следующий раз. В том, состоится ли следующий раз, Сергей очень сильно сомневался. Эрик ясно дал понять, что настроился на ссору. Не желая успокаиваться, мужчина сердито протопал на кухню. Ни зги не видно — лишь немногие окна соседней многоэтажки желтели в темноте, как звёздочки. Сергей не заметил, сколько времени показывал телефон — так волновался. Наверное, около одиннадцати — а то и больше. По-хорошему, следовало послушаться темноты и лечь спать — утро и вправду мудренее вечера. Но Сергей, презирая уверения разума, включил свет над раковиной, на автомате поставил чайник и вытряс из закромов пакетик чая с ромашкой. Обычно травяные чаи он не очень-то жаловал… «Думаешь, ромашка уснуть поможет? — оживился ехидный кузнечик совести, стоило Сергею опустить пакетик в чашку. — Да ты после такого должен всю ночь ворочаться и голову ломать! Сам-то подумал, чего наговорил?» Действительно, чего? Человека сумасшедшим назвал… И почему? Сергей в жизни никого не обижал! Лишь сегодня только и делал, что ломал дрова. А ведь хотел сделать как лучше, развлечь Эрика, познакомить с новыми людьми… Молодец, просто гений! Дожидаясь, пока вскипит вода, он прошёл в спальню, раздеваясь на ходу. Маскарад окончен, блистательный капитан Бранниган забыт и брошен. Похоже, не зря Сергей выбрал этот образ – так упорно капитана посылала далеко и надолго прекрасная Лила. И как Бранниган, Сергей не заслуживал любви – недостаточно тонкая у него была для этого душа. Красный свитер и гольфы полетели в корзину для грязного. Сергей с облегчением закутался в махровый халат, который делал его похожим на классического барина. Для полноты образа не хватало только большого письменного стола, чтобы думать за ним о судьбах России. Ну или хотя бы о собственной судьбе. В халате стало тепло и уютно, и Сергей слегка успокоился. Но обогреватель включил — его всё ещё потряхивало. Чай точно не помешает. Кипяток окрасил воду в болотный цвет, над чашкой взвился аптечный аромат. На дне души, очень глубоко — там, где сидела совесть — Сергей понимал глупость этой чайной церемонии. Он почти весь день ничего не ел, только чаю попил, но тревога занимала мысли гораздо сильнее, чем какие-то телесные потребности. Упасть на кровать прямо так, без одеяла и заснуть мёртвым сном — вот было бы хорошо. Будь он девушкой, обложился бы мороженым, включил бы сериал, принялся бы оплакивать все неудачные отношения. Но чаю не очень-то и хотелось. Сергей скорее цеплялся за это, как за ритуал. Если бурлит вода в чайнике — всё хорошо. Сергей не помнил, когда приучил себя так думать. Но это зародилось ещё в детстве, прочно связанное с теплом и уютом бабушкиной квартиры в Нижнем Новгороде. Любовь Юрьевна в перерывах между учениками, приходившими на дом, наливала чаю себе и Сергею, который ещё ходить не умел — в непроливайку. Позже к чаю прибавились печенюшки, варенья, а самое главное — долгие задушевные разговоры. То, чего в Питере Сергею не хватало до слёз. В Питере, стоило поставить чайник на голубой цветок газовой конфорки, госпожа Абрамова накидывалась с нотациями, будто от чая зубы желтеют и кишки портятся. Сергей огрызался и откладывал деньги со школьных обедов на поход в «Унцию», за бумажным пакетиком дорогущего листового чая с кусочками фруктов — от дешманской «Принцессы Нюры» тошно становилось. Сергей уже ходил в школу, когда среди молодёжи перестало считаться зазорным ходить к психологу. Старшее поколение, увы, не видело разницы между психологом и психиатром — вот Сергею и оставалось топить горести в чайной чашке, пока другие резали себя или обчищали холодильник. Что там Эрик говорил про ритуалы? Если их не соблюдать, мир развалится? Сергей никогда не сомневался в здоровье своих мозгов, но сейчас, неподвижно глядя на темнеющее зеркальце чая, чувствовал, как привычная картина рушится, осыпается мелкой трухой. Словно из тёмного окна кухни открылся портал в ницшеанскую бездну. И самое ужасное — ничего во всей квартире не напоминало о присутствии Эрика. Они были не так долго знакомы, чтобы Эрик оставлял свои вещи — и всё-таки Сергею хотелось иметь рядом любую мелочь на память. Особенно сейчас. А у него даже совместных фотографий не осталось! Эрик не походил на человека, который любит кривляться перед камерой, и Сергей не донимал его с просьбами сделать селфи. Как-нибудь потом, успеется — думал он и предпочитал просто любоваться. Сергей поставил кружку на подлокотник дивана — собрался перед самим собой делать вид, будто ничего не случилось, ага — и вспомнил про подарки… Господи! Как он мог с презрением бросить их в прихожей! Может быть, единственное, что оставил о себе Эрик! Сергей с трудом удержался от порыва униженно расцеловать коробку — словно желал извиниться перед возлюбленным хотя бы так. Но вместо этого почтительно поставил подарок на обеденный стол и снял крышку с трепетной осторожностью. Один вид коробки что-то изменил в Сергее — теперь он уже не злился. И не понимал, как посмел злиться на человека, способного собрать столь чудесные подарки. В коробке, кроме рисунков, лежали стеки для фарфора и кисти с жёсткими волосками — наверное, рисовать маслом. Всё новое, добротное, ещё в упаковке. Сергей со стыдом вспомнил про свои инструменты, покрытые несмываемым слоем краски и гипса — и заодно разговор на пленэре. Эрику нельзя было отказать в наблюдательности. Может, эти… аутисты и вправду замечают больше обычных людей? Хотя, не обязательно быть странным, чтобы купить другу хорошие материалы. Просто отношения переходят на другой уровень, когда не жаль тратить на половинку деньги. А это что? Открытка? Нет, аппликация из двух кусочков картона — синего и оранжевого. Сергей усмехнулся — очень уж это по-детски, недостаточно серьёзно для подарка. Но Эрику, как гению, он прощал маленькие странности. Другой вопрос, что странности большие приводили Сергея в ужас. Но открытка, простая и милая, растопила ледок, было схвативший сердце. Это был портрет — два силуэта, обращённые друг к другу. Синий профиль Эрика, точёный, длинноносый, на оранжевом, оранжевый профиль Сергея, лохматый и несколько бесформенный — на синем. Яркое, необычное сочетание – Сергей не решился бы поставить рядом эти два цвета. Но синий и оранжевый, холодный и тёплый, основной и смешанный, поразительно хорошо смотрелись рядом, напоминали почему-то о лете и море. Из любопытства подобревший Сергей повернул открытку другой стороной – и увидел длинное послание, написанное синей ручкой. Почерк оказался… обычный. Не крупный и не мелкий, не размашистый и не убористый — средний. Сергей не придумал бы о его обладателе чего-то необыкновенного – кроме того, что автор явно старался писать красиво. Но всё равно пришлось вчитываться – рукописный английский Сергей не очень понимал. «Дорогой Сэр Гей (извини, я не спросил, как правильно пишется твоё имя). Поздравляю тебя с Хеллоуином. Желаю, чтобы в эту ночь нечистая сила обошла тебя стороной. Желаю, чтобы чай у тебя не заканчивался. Желаю, чтобы артблок никогда не посещал тебя. Поэтому дарю тебе новые кисти. На твои старые страшно смотреть: D Я надеюсь, ты будешь рисовать и вспоминать меня. Но больше всего я хочу, чтобы сейчас и навсегда у нас всё было хорошо. Я очень рад, что тогда в галерее не побоялся заговорить с тобой. Обычно я пресекаю новые знакомства прежде, чем люди успевают подойти ко мне, но ты мне почему-то понравился. Наверное, твоя борода и смешная галантность меня покорили. Не знаю. Я люблю закапываться в суть вещей, узнавать, зачем и почему. Но с тобой всё почему-то делается проще. Это странно, но нравится мне. Помнишь, я рассказывал тебе про дополнительные цвета, когда ты делал статуэтку грустного клоуна? У меня есть теория, что каждый человек — это цвет. И когда цвета складываюся в гармонию, то и у людей в отношениях всё хорошо. В мире есть множество красивых сочетаний, но мне кажется, что ты — мой дополнительный цвет. Только с тобой я понимаю, на какую яркость способны мы оба. Как синий с оранжевым. У меня не хватило бы смелости это сказать, мне вообще легче общаться по письменному. Надеюсь, ты меня понял. Всегда твой, Эрик». Сергей не заметил, в какой момент усы увлажнились, а в глазах защипало. Глупая злость растаяла, утекла, словно отвратительный комок волос — в слив ванны. Но в следующий момент накатила грусть — ведь Эрик писал это, когда у них всё было хорошо. Возможно, тоже настраивался на лучшее и верил в «долго и счастливо». Однако это не значило, будто им обоим надлежало сложить руки, сделать вид, будто всё кончено. Та часть души, которая не испугалась диагноза, подсказывала — Эрик много чего мог наговорить сгоряча, и не всему из этого стоит верить. Сергей решил не пороть горячку – и терпеливо пил горький чай, ожидая, когда в душе найдутся нужные слова. Скажешь, не подумав, и обидишь ещё больше, навсегда настроишь против себя. Чай, казалось, не действовал – вместо того, чтобы клевать носом, Сергей в волнении прокручивал в голове всевозможные мольбы о прощении. Ни одна не казалась подходящей, достойной Эрика и его нежной души. Для сентиментального романа, они, пожалуй бы, и сгодились – но не для настоящей жизни. Открыв чат дискорда, Сергей всё ещё думал. Писать длинную речь — не вариант. Слушать извинения Эрик тоже не захочет. Сергей начинал с приветствия, долго печатал, стирал — пока не отчаялся и не написал простое: «Когда мы сможем поговорить?» Сергей догадывался, послание может остаться без ответа — Эрику ничего не стоило заблокировать его, удалить всю переписку, швырнуть телефон в стену. Но Сергей почему-то вздумал подождать. Сердце подкатывало к горлу, в животе противно крутило — тело, в отличие от мозга, десять раз пожалело о решении написать. Боясь отойти от телефона хоть на шаг, Сергей посмотрел несколько «шортов» на Ютубе — рассеянно, лишь бы занять время. Советы по готовке, советы похудеть, советы от художников — всё как обычно, никакого разнообразия. Проверил все мессенджеры — тишина. На канале коммуны ни слова про сегодняшнюю тусовку — наверное, отходят от впечатлений. Наконец вверху экрана всплыл белый джойстик дискорда. Сергей ткнул на него в страшном волнении, боясь увидеть гневную тираду. Но Эрик, на удивление, не злился. «Дай мне две недели. А там посмотрим». Сергей никогда и никого в жизни не ждал две недели, но ради Эрика соглашался потерпеть. *** Первого ноября выпал снег — когда сонный Сергей вышел на кухню, парковку под окном застелило аккуратным белым покрывалом. Природа, ещё в двадцать третьем году решившая уничтожить человечество, с каждым годом чудила всё сильнее. Сергей не удивился бы дождю из лягушек или какой ещё казни египетской. А сейчас его и вовсе не тронуло зрелище, больше подходящее для декабря. — Заебись, чётко, — лишь проворчал он и опустил римские шторы на всех окнах. Встать с левой ноги, вот так, Сергей бы никому не пожелал. Ответ Эрика уснуть не помог — опутанный мерзкими мыслями, как паутиной, Сергей ворочался на огромной кровати, пока глаза не слиплись от усталости. Подобно чудовищу в сказке про аленький цветочек, он считал не часы до встречи — минуточки. И думал, что всё ещё боится связать жизнь с сумасшедшим, до конца жизни повесить на себя страшную обузу. С этими мыслями Сергей пошарил в шкафчике над раковиной. Сон никуда не годился, от тяжёлого завтрака стало бы только хуже. Нашлись хлопья — Эрик оставил. Сергей обычно такое не ел, думал, будто это способ продавать отходы сельского хозяйства втридорога. Эрик пытался убедить его в высокой пищевой ценности хлопьев, но Сергей всё отказывался. И обижался, когда Эрик по утрам в пользу хлопьев отказывался от яичницы с беконом — берёг фигуру. Теперь же Сергей вытряс в миску пару горстей прессованных зёрен, залил молоком и поставил греться — так делал Эрик. Только тот каждый раз спрашивал, как включать микроволновку — дома была какая-то другая. Хлопья да подарки — вот что он оставил на память. А в сердце Сергея засел глубоко, нелегко будет вытравить. Сергей не хотел расставаться. Но и бессильно наблюдать, как Эрик сходит с ума, не хотел. Да, Эрик говорил, аутизм — не расстройство, а особенность. Это Сергей запомнил и всё равно считал иначе. С головой у Эрика явно не в порядке, а раз мозги барахлят — твоё место у психиатра, а не в приличном обществе. Особенность — это длинный нос и родинка на щеке, а не истерика от мигающей гирлянды. Микроволновка звякнула, напомнив о еде. Сергей удивился мимоходом, как разбухли хлопья в горячем молоке — пожалуй, с такой порцией в животе будет уютно до самого обеда. И хорошо, Сергей как раз собирался поехать в мастерскую. Хлопья оказались сладковатые, с какими-то непонятными добавками — наверное, сушёные фрукты — но в горле всё равно застревали. «Господи, у меня сейчас голова лопнет, — спохватился Сергей, поймав себя на том, что уже несколько минут разглядывает узор вязаной салфетки. Нет, так нельзя. Надо заняться каким-нибудь делом. А то так и с ума сойти можно. Как там писал Маркс, труд сделал из человека уставшую обезьяну? Сергей с трудом доел хлопья и поехал в мастерскую. «Заодно и новые стеки опробую», — подумал он, взяв под мышку коробку с подарками. *** В мастерской легче не стало — эти белые стены принадлежали Феликсу, а с заносчивым канадцем, который считал, будто разбирается в искусстве, Сергей никаких дел иметь не хотел. Феликс обидел Эрика, и наверняка его жестокие слова были настоящей причиной истерики — а вовсе не гирлянда. Лучше уж перенести все статуэтки домой! «Выходит, всё-таки готов защищать Эрика?» — проснулся внутренний голос. Сергей покачал головой себе в ответ, повесив куртку на крючок. Даже если он боялся, по-любому чувствовал — Эрик для этого мира слишком нежное существо. Подкидыш фейри, действительно. Прошла почти половина двадцать первого века, но принимать таких инопланетных созданий человечество так и не научилось. Эрик сравнил их с синим и оранжевым. Сергей любил синий цвет, и сравнение ему нравилось — но для возлюбленного он во всей системе RGB не нашёл бы подходящего оттенка. Эрик был цветом из иных миров, без сомнения. А может быть, Сергею мешало традиционное воспитание. Гнал на Элине с её «не верить ничему без доказательств и гербовой печати», а сам испугался неизвестности. М-да, работа тут вряд ли поможет — голова-то свободная. Сергей засучил рукава и со вздохом взглянул на незаконченные часы. Затейливая композиция походила на бесформенную глиняную массу — только автор мог разглядеть в ней очертания пяти фигур. После вчерашнего Сергей себя настоящим художником не считал. Но закончить часы он был обязан — ради Эрика, которого всё ещё любил. Назло Феликсу, который считал фанатское творчество ненастоящим искусством. Возможно, занятый работой, он наконец найдёт подходящие слова для всех них. Прежде, чем вооружиться стеками, Сергей открыл скетчбук и написал крупными буквами: «Рисовать фанарты не стыдно». Запавшие в душу слова Эрика должны были мотивировать его. Настоящий творец — не тот, кто рисует злободневные, самостоятельные картины. А тот, кто ничего не боится — ни красок, ни сюжетов, ни персонажей. *** Увы, в одиночестве Сергею не хватило мотивации закончить часы. Он нарисовал эскиз, по-учёному сверяясь с цветовым кругом, и сдулся. Умом понимал, часы можно раскрашивать и обжигать, а в реальности пялился в одну точку. Да заглядывал в дискорд — но Эрик в сети не появлялся. А без его общества две недели ожидания казались ещё более невыносимыми. Писать Сергей не решался, держал слово — а сам переживал, не случилось ли чего. Раньше вот люди как-то жили без соцсетей, ничего, не беспокоились. А теперь, если не пишет, думай что хочешь. То ли помер, то ли решил устроить отдых от интернета. В блоге Эрик тоже ничего не выкладывал, и это заставляло Сергея терзаться ещё сильнее. Иногда он принимался писать длинные письма с извинениями, неловкие и некрасивые — и стирал. Эрик же просил подождать. А потом жалел — может, Эрику уже хорошо, может, он готов простить. Или хотя бы мирно объясниться на прощание и расстаться друзьями — чтобы никогда больше не разговаривать. Сергей так со всеми бывшими разошёлся — кроме Марии. Но она вообще вздорная была. Видать, он успел крепко привязаться к Эрику — раз всё вокруг представало в глазах серым и мрачным. Ноябрь печально известен короткими и тёмными днями, но прежде Сергей почему-то не чувствовал себя так отвратительно. Даже на улицу выходить не хотел. Чего там делать — говнище, холоднище, вечный сумрак. И сидел целыми днями то дома, то в мастерской. Но засмотренные до дыр сериалы не развлекали, творчество не спорилось и кусок в горло не лез. Сергею было тошно — только и всего. Он даже товарищам из коммуны не писал — никого видеть не хотел. Да и товарищи не интересовались. Последний раз, пожалуй, Сергей погряз в подобной депрессии, когда родители перед школой забрали его от бабушки и привезли в Петербург. Тогда Сергей целыми днями сидел на широком подоконнике в эркере, смотрел на угрюмый серый город — родители говорили, это город возможностей — и лепил из пластилина. Пластилин быстро заканчивался, а новый родители покупать не собирались — в отличие от бабушки, они оказались сердитые и жадные. Приходилось разламывать фигурки и лепить заново. Отец, правда, сжалился, отвёз в парк развлечений — чтобы потом вместе с сыном выслушивать от матери нравоучения за впустую потраченные деньги. Сергей злился на мать, но в то же время был согласен с ней — после катания на колесе обозрения его стошнило, от сахарной ваты до двух ночи не удалось уснуть. Дальнейших попыток к сближению родители не предпринимали. Сергей пытался узнать их поближе, пока не понял — с таким же успехом можно биться в кирпичную стену. Долго он старался не вспоминать этот отвратительный кусок своей жизни. Но сейчас ощутил себя семилетним ребёнком, который в одиночестве сидит на подоконнике. Только лепил ребёнок из глины. Вот и вся разница. *** На пятый день Сергей сдался. Сварил острый суп с огромным количеством фрикаделек и, растёкшись на диване, устроил рейд по самым грустным сериям «Футурамы». Но вдоволь пострадать ему не дали — телефон звякнул сообщением. «Сережа, как ты насчёт покушать пиццы?» — о, от Людмилы. Мужчина не сразу понял, о чём речь — настолько отвык от вида русских букв. Но вытер заслезившиеся от супа глаза и, не снимая с лица мрачное выражение, написал проворно: «Я так понимаю, хочешь узнать, не против ли я заплатить за твою пиццу? ;)» Господи, ну и сказанул — за десять лет совсем забыл русскую грамматику. Однако коммуна на то и коммуна, чтобы корни не забывать. Людмила прислала плачущий от хохота смайлик. Девушка часто вытаскивала его на гастрономические прогулки, и Сергей неизменно чувствовал себя родителем, которого капризное чадо слёзно умоляет: «купи, купи!» Ведь у него единственного из всей коммуны всегда имелись деньги. А Людмила, когда находила новое заведение, хотела попробовать всё. И называла Сергея своим шугар дэдди — эта шутка ей никогда не надоедала. Сергей даже сомневался, вправду ли она лесбиянка. «Ладно, — прибавил он, — где встретимся?» «Я буду с Мэл, ты не против?» «Нет,— после вечеринки Сергей относился к странной девушке с уважением. — Я буду счастлив просто выбраться погулять, целую неделю дома сидел». «Не похоже на тебя», — удивилась Людмила. *** Обычно Сергей не опаздывал, но в день встречи добирался к назначенному месту с проклятиями. Первый снег растаял, превратился в мерзко похрустывающую коричневую жижу, очень похожую на то, что оставалось на дне стакана Эрика, когда он заказывал кофе со льдом. У пешеходных переходов, как полагается, собрались лужи. Перешагивая через льдистую слякоть, Сергей чувствовал себя как в детстве, когда на Невском проспекте старался наступать только на серые квадраты мощения, а не на чёрные. Чёрные быстро леденели и становились страшно скользкими. Здесь же приходилось выбирать маленькие кусочки суши между лужами — к счастью, в Миннеаполисе за дорогами следили гораздо лучше, чем дома, где сильный дождь или густой снег был способен парализовать все движение. Иногда попадались такие же прыгуны, и Сергей не завидовал тем, у кого ноги короче, чем у него. Город весь сделался серым, как кадр из «Разочарования». Сергей почему-то вспомнил школьные уроки литературы — вечно, когда выйдешь на улицу без наушников, в голову лезет всякая хрень! Экзальтированная Ирина Львовна, вся в чёрной кисее и с вытаращенными глазами, будто накрашенными углём, говорила, это давняя литературная традиция – подстраивать погоду под настроение персонажа. Если герою грустно, должен идти противный осенний дождь или мрачный ночной снег. Если весело, то за окном обязательно солнце — неважно, зимнее это утро или летнее. Сергей больше любил смотреть мультики, чем читать, и то, подумал — диссонанс смотрелся бы гораздо интереснее. Как в фильме «Песочный человек» с Николасом Кейджем, где на фоне веселого солнца отправляются ужасные языческие ритуалы. Просто так совпало, что и настроение ни к чёрту, и мокрая мерзость кругом. Сергей не чувствовал бы себя лучше, если бы беленький снежок приятно сминался под ногами, а пронзительное низкое солнце заставляло бы щуриться. Вот с Эриком любая погода была бы в радость… Сергей остановился. Перевёл дух, снял шапку, размотал шарф. До пиццерии оставалось несколько метров, а он уже запыхался. По оставшейся с родины привычке мужчина напяливал шапку, стоило столбику термометра упасть ниже нуля (по Цельсию, разумеется) — и теперь чувствовал, как сырой ветер приятно шевелит влажные волосы, обдувает потную шею. Долго прохлаждаться не стоило — иначе можно отморозить уши. Ноябрьское тепло — оно такое, коварное. Девушки уже ждали его — золотую, как пасхальное яичко, курточку Людмилы Сергей признал издалека. Мэл, похожая на палку, закутала клетчатым шарфом плечи и половину лица — для образа сорвиголовы с Дикого Запада девушке не хватало лишь большой шляпы. Но Мэл была без шапки, и влажный промозглый ветер свободно играл её длинной чёлкой. — Здоро́во, — кивнул Сергей обеим, не зная, куда девать руки. — Привет. — Мэл даже не подумала вынимать руки из карманов. Перчатки забыла, наверное. На любителя обнимашек она не походила — в отличие от Людмилы, которая тут же с радостным возгласом заключила Сергея в объятия. — Ты такая маленькая, — усмехнулась Мэл, стоило Людмиле прижаться к Сергею, и мужчина впервые увидел улыбку на её строгом лице. — А раньше не замечала? — Людмила хихикнула и задрала голову, проверяя разницу в росте, помпон на её розовой шапке смешно колыхнулся. Сергей не мог не улыбнуться в ответ, как бы плохо ему ни было — ведь для того, чтобы чмокнуть подругу в щёку, пришлось бы сгибаться пополам. — Во-первых, моя высота всё-таки поменьше, — возразила Мэл с шутливой серьёзностью. — Во-вторых, когда смотришь со стороны, впечатление совсем другое! А вообще, сколько в тебе метров, Сергей? «А она ничего, можно водиться», — подумал Сергей, вспомнив, как Эрик с такой же дотошностью объяснял каждую мелочь, и честно ответил: — Сто девяносто пять. После недели непривычного затворничества казалось как-то неловко болтать с девушками. Похоже, это было видно, раз Людмила, отстранившись, воскликнула с шутливым испугом: — Серёжа, Господи! У тебя ничего запрещённого нет? — Настолько плохо выгляжу? — усмехнулся он и почесал бороду, хотя утром собственного отражения испугался — такие тёмные круги залегли под глазами. — Конечно, целую неделю дома сидеть! — Людмила нахмурилась и прибавила сердито, — что случилось вообще? — Как было в «Симпсонах», «чизбургеры и одиночество — это опасная смесь». — Сергей отмахнулся, будто в прошедших днях не нашлось ничего стоящего для рассказа. А произошло много, и рассказать хотелось.