Синий и оранжевый

— Идите помедленнее, один ваш шаг — это пять моих! — по дороге к пиццерии со смехом взмолилась запыхавшаяся Людмила. — Ага, дым электронный, а кашель-то аналоговый, — с беззлобной усмешкой процитировал Сергей социальную рекламу, которой были заклеены все автобусные остановки в Питере в «ревущие двадцатые». Людмила шла посередине, повиснув на локтях у Мэл и Сергея весьма приятной тяжестью. Мужчина ощущал себя телохранителем. Рядом с Людмилой он вообще чувствовал слишком много — она была весёлая, шумная, столь же плаксивая, сколько и хохотушка. С такими приятно поболтать, погулять порой, а вот жить вместе невыносимо. Людмила метнула на него гневный взгляд снизу вверх. — Ты можешь хоть иногда вести себя серьёзно? У тебя что-то случилось, а ты всё шутишь! Ещё и так низко! Сергей надулся и промолчал. Молчал и когда переступили порог пиццерии. Здесь было тепло и пахло жареным сыром — но аппетит не появился. А вот Людмила с горящими глазами уставилась на разложенное перед кассой меню. Девушке пришлось встать на цыпочки, чтобы его разглядеть — и зачем только делают такие высокие стойки? — Давайте возьмём пепперони и грибы-ветчину, — предложила Людмила после долгих раздумий и перешёптываний с Мэл. — Одной на троих будет мало. — Чего это ты по классике? — вяло удивился Сергей. Меню предлагало множество экспериментальных вариантов, хоть карри с ананасами, но мужчину сейчас даже жареные лебеди не заставили бы встряхнуться и перестать портить девушкам прогулку. — Если у них классика хорошая, то потом можно и другое попробовать, — объяснила Людмила, с осторожностью опускаясь на пятки. — Как скажешь. — Сергею заплатить было не жалко, хотя за то, чтобы наполнить корочки сыром, брали дополнительно. — И ещё колу! — окликнула Людмила, пока он доставал кошелёк. В ожидании заняли столик поскромнее, в углу — подруги боялись отсвечивать, хотя в Мэл за эти дни не появилось ни капельки женственности. В ответ на попытку Сергея помочь с курткой она сердито передёрнула плечами, и помогать больше не хотелось. Людмила, наоборот, благодарно улыбнулась, когда Сергей повесил её курточку на высокий крючок. — Ну, как у вас дела? — спросил Сергей, надеясь, что за болтовнёй девушки забудут спросить про причину его мрачного вида. — Никогда больше не зови твоего Феликса! — насупилась Людмила вместо ответа. Подобно многим барышням, длинные волнистые волосы она носила распущенными, но под шапкой тёмно-русые локоны смялись и спутались, сделав девушку похожей на растрёпанного домового. — Умеет же он испортить настроение! — подхватила Мэл возмущённо. — После того, как вы с Эриком ушли, остальные тоже решили сматывать удочки. Рядом с ним невозможно находиться! — Не, он же с Элине вместе ушёл, — возразила Людмила, и Сергей на мгновение ощутил себя лишним. — Кстати, а что у вас с Эриком? Сергей сжался под пытливыми взглядами девушек, не желая колоться. Вот было бы хорошо, если бы они могли прочитать его мысли, не искажённые нелепыми звуками слов, и правильно всё понять! Для Людмилы стул был высоким — в нетерпеливом ожидании она болтала ногами, как ребёнок, и в какой-то момент нечаянно пнула Сергея. Мужчина вздумал, будто это нарочно, и признался наконец: — Мы с Эриком поссорились. На душе наступило странное облегчение. Может, чувства и вправду не стоит держать в себе, не дожидаться, когда они вырвутся наружу разрушительным фонтаном? Сергей не успел толком об этом подумать. — Как это ты умудрился с ним поссориться? — испуганно воскликнула Людмила, прижав руки к груди, но в её тоне опутанному мрачностью Сергею почудился наезд. Действительно, как он посмел?! — В нём же зла нет, на лице написано! — густые брови Мэл полезли на лоб. — Правда, я и видела его один раз… Вот только одного раза порой хватает, чтобы составить верное первое впечатление. Сергей, пленённый таким впечатлением, не сомневался — девушки дружно сочтут его виноватым. Они, кажется, тоже поддались очарованию Эрика. Правда, и причина ссоры на пятый день начала казаться нелепой и глупой. Проще рассказать правду, чем пытаться склонить девушек на свою сторону. И Сергей рассказал, не скрывая до сих пор разъедавшей душу обиды. Про всё — и про слёзы Эрика после тусовки, и про злые слова в такси, будто следующего раза уже не будет, и про печальные посиделки у него на кухне. Звучало это всё, однако, как невнятный плач мальчика по шоколадке из знаменитого мема на ютубе. Поэтому Сергей и не хотел говорить — оратор из него был никакой. И на девушек не смотрел — иначе сквозь землю бы от стыда провалился. — Только сейчас понимаю, как налажал, — прибавил он под конец, и, пожав плечами, сдвинулся к краю стола — официант принёс две деревянные доски с пиццей. Пар с ароматом сыра тут же заполнил всё свободное пространство, но Людмила лишь мельком взглянула на еду. — Серёжа, ну это как-то слишком даже для тебя, — вскинула она соболиные брови. Шок и осуждение, смешавшиеся на румяном лице, сделали прекрасные черты холодными и неприятными, и Сергей застыдился ещё больше. — Я понимаю, у тебя традиционное воспитание, — подхватила Мэл и с выражением ужаса потёрла кончики бровей, — но блин! Человека сумасшедшим назвать… Я, конечно, ничего не имею против русских, — прижала она руку к груди, будто заранее извиняясь, — но мне не хотелось бы думать, что вы все такие дикие… Сергей и не подумал обижаться — за десять лет он к родине как-то остыл. — Большинство дикие, — признал он и неохотно взял кусочек пепперони за обжигающую корочку, сыр потянулся длинными нитями. — Есть разумные, прогрессивные — вот как ты. Но мне с родителями не повезло, да и окружение всегда попадалось… так себе. Знаешь, какие быдланы учатся на электриков? Ну вот. Откуда мне знать про всякие тонкости? Поняв, что звучит так, будто оправдывается, Сергей осторожно поднял глаза на девушек и осёкся — с таким холодным недоумением смотрели они, чуть ли не презрением. Словно на какое-то гадкое насекомое, не заслуживающее существования. Мужчина удивился и растерялся — он искренне ждал поддержки и нелестных слов в адрес Эрика. Не одному же Сергею показалось странным его поведение? — Пошёл бы ты к психологу, ей-богу, — вздохнула Людмила, но из её уст это не звучало ругательством. — Знаем, что не панацея… — Всё настолько плохо? — печально усмехнулся Сергей. Девушки переглянулись, словно думали, сообщать ли неприятную весть или замаскировать её как-нибудь. «Ты безнадёжен», — догадался Сергей по их лицам. Ну да, для такого, как он, Эрик слишком тонкая материя… — Тебе нужно научиться разговаривать, — Мэл строго взглянула на него поверх очков, и Сергей с приятным удивлением отметил, какие красивые у неё глаза — большие, тёмно-зелёные, с длинными чёрными ресницами. Вот только взгляд слишком тяжёлый, способный пригвоздить к месту — но это мужчина заметил ещё в первую встречу. — А ты вешаешь на людей ярлыки и даже не спрашиваешь, — констатировала Людмила и скрестила руки на груди — будто по её словам Сергей не понял, что он сплошное разочарование.. — Аутизм — не приговор, с ним действительно можно жить. Я же правильно понимаю, тебя всё устраивало в Эрике, пока он не сказал правду? — Больше того. Он лучшее, что случалось в моей жизни. — Сергей печально опустил голову на скрещённые руки. — А я его не заслуживаю. Сергей действительно боялся потерять эти отношения. Только-только всё начало складываться, хоть предложение делай! И такой облом! Сергей каждый раз влюблялся как в первый, каждый раз настраивался завести семью и детей (испытывать отвращение к сексу это не мешало). Но именно с Эриком чувствовал себя лучше всего. Эрик подходил ему, действительно, как дополнительный цвет. Чёрный и белый — тоже классное сочетание, но разве можно жить, когда вы разные во всём?! — Дурачок, не надо так убиваться, — донеслись откуда-то издалека слова Людмилы, и пухлая ручка нежно похлопала по локтю. — Всё у вас будет хорошо. Если ты раскаешься, — сурово прибавила она. Сергей всхлипнул и наконец сел прилично. — Думаешь, я не раскаиваюсь? Я раскаиваюсь. Да разве это теперь объяснишь… — А что вам мешает? — вклинилась Мэл. Она, казалось, не видела в ситуации никакой безысходности — и вообще казалась какой-то бесчувственной. Сергей загнал подальше пугающую догадку, но в мозгу всё равно свербило — вдруг и она… тоже? А вслух напомнил: — Я же говорил, Эрика после вечеринки накрыло, сказал две недели его не трогать. — А-а, мелтдаун. — Мэл как ни в чём ни бывало вцепилась в пиццу, но в тоне её отчётливо прозвучало натужное сочувствие. Как у Эрика, когда он, устав от впечатлений, старался изображать эмоции. — Знакомая тема. Мне тоже потом плохо было. — Подожди, так ты…? — теперь Сергей не боялся озвучить свои мысли. — Синдром Аспергера, — Мэл невозмутимо стряхнула крошки с пиджака, огромного, будто с плеча старшего брата. — Из той же оперы. Называть её сумасшедшей Сергей побоялся – Мэл, в отличие от Эрика, явно могла постоять за себя. Он лишь спросил, надеясь, что звучит не слишком нагло: — А это как? — Тоже самое, что у твоего Эрика, только я болтаю хорошо. — Аутисты разные бывают, некоторые вообще не говорят, — пояснила Людмила, и глаза Сергея округлились — откуда девушки столько знают про эти нервные нюансы? Хотя, Людмила вон кого выбрала в пару — тут хочешь не хочешь, а начнёшь разбираться. Это, пожалуй, достойно уважения… — А с общением такие же проблемы, абсолютно, — продолжала Мэл, жуя пиццу. Разговоры о болезнях не портили ей аппетит. — Читатели говорят, по моим историям это заметно. Я постоянно ломаю четвёртую стену, и повествование порой напоминает безумный бред. Но это — моё своеобразие, и мне не стыдно. Да, с этим тяжело жить, но ты можешь обернуть недостатки в свою пользу. — Это то, что Эрик говорил про специальный интерес? — догадался Сергей. Он, между прочим, тоже знает умные слова! — Да. Я вот люблю писать, связывать слова друг с другом. Если бы я жила в Древнем Риме, стала бы оратором или адвокатом. Сейчас ты никому не запудришь мозг красивыми словами. А я буду читать книги по писательству и риторике, всякие руководства, советы, рекомендации… — Мэл, хватит. — Людмила уложила руку ей на плечо. — Серёжа тебя понял. — Да, меня иногда приходится вот так затыкать, — Мэл ничуть не обиделась. — Я не очень понимаю, когда нужно закончить разговор, или как правильно отреагировать. Это можно воспитать, наблюдая за другими людьми — аутисты видят больше остальных. Это не безумие, когда надо запереться в сумасшедшем доме. Такие, как Эрик, не опасны для окружающих. Да что я, он наверняка тебе тоже самое говорил. — Говорил, — броня Сергея начала постепенно таять под аргументами девушек. — Только я никого такого раньше не видел, вот и принял в штыки. Людмила и Мэл промолчали, и мужчина тоже решил пока помолчать — всё-таки, они пришли сюда за едой, а не за душеспасительными разговорами. Хотя, зачем ещё встречаются друзья? Пицца, пусть и остыла немного, была сочная, жирненькая — но Сергею, задумавшемуся над последними словами Мэл, казалось, будто он жуёт пресную резину. Специальный интерес? Термина нелепее Сергей в жизни не слышал. Он-то, ослеплённый любовью, думал, будто у них с Эриком просто много общего. Они оба могли говорить об искусстве до хрипа, не опасаясь, что собеседник не поймёт. Сергей думал, Эрик не так уж сильно зациклен на этом… интересе. Для того, кто много думает о взрослых и серьёзных вещах, это выглядело бы странно, но Сергей не находил ничего страшного. Эрик всё-таки художник, ещё и учёный. Отчего не поговорить, если разбираешься? За это никак нельзя осуждать. Другое дело, если бы Эрик трещал не переставая об одном и том же — это, конечно, неприятно. Но он был немногословен, спокоен и знал, когда стоит помолчать. Или это тоже маскировка? Может быть, за внешним равнодушием кипит целый океан, для которого невозможно найти слов? Может быть, не такой уж он и сумасшедший? — Вообще, удивительно, что вы сошлись, — заметила Мэл, когда пепперони подошла к концу. Людмила смотрела на вторую, с грибами, и тяжело дышала, явно жалея об этом порыве. — Так-то нейроотличным свойственно собираться в кучки. — Нейроотличным? — повторил Сергей незнакомое слово. — Люди, которые чувствуют мир и реагируют на него иначе, чем обычные, — терпеливо пояснила Мэл. Наверное, вот как себя чувствовали миссионеры, впервые ступившие на чёрный континент. — Тебя же не выводит из себя неприятный запах или текстура? Сергей кивнул — и вспомнил, что Эрик терпеть не мог жёсткие ткани и сухую пищу. Все пижамы и рубашки у него были шёлковые, а свитера — мягкие, пушистые. Он обожал подливки, всякие соусы, всё хлюпающее, скользкое и влажное. В принципе, теперь понятно, почему Эрик был бы счастлив питаться одними макаронами с сыром. — Хотя я вот сразу поняла, что Эрик аутист. Как только он сказал, что киннит Спока, — возразила Людмила и смущённо зажала губы пальцами. Отрыжка всё равно вышла громкая, и Сергей невольно улыбнулся. — А как так получается, что вы друг к другу тянетесь? — Теперь вся эта тема не казалась Сергею страшной, интересной, скорее. Он должен был узнать как можно больше, если хотел помириться. — Знаешь тему, что в сериалах показывают группу друзей и чисто по фану вкидывают одного гея? — попыталась подсказать Мэл, но Сергей соображал уже быстрее и не дал ей закончить: — Ну, я не так много сериалов смотрел, но в «Разочаровании» была русалка-лесбиянка, — оседлал он любимого конька. — Так вот, это не очень реалистично, — нахмурилась Мэл. — Обычно геи, как и нейроотличные, существуют стаями и собираются вместе чисто по энергетике. — А! Это как я в колледже спросил у чела с наклейками «Симпсонов» на ноутбуке, правда ли он фанат, а он удивился и сказал, это просто наклейки. До сих пор обидно, — вздохнул Сергей и махнул рукой. — Всё, понятно. Но Людмила решила пояснить. Для особо одарённых, как говорится. — Так вот, если в группу геев и нейроотличных кинуть цисгетеро вроде Феликса, выживут только сильнейшие. Сергей не очень разбирался во всех этих «трансформерах», но кивнул. Из уст Людмилы слово «цисгетеро» звучало как что-то не очень хорошее. Однако девушка заметила его напряжение и поспешила успокоить: — Ты достаточно спокойный и ровный чел, который вращается в кругах, где геев и нейроотличных много. Конечно, они к тебе потянутся. Ты сильнейший. Плюс Сэр Гей, — усмехнулась она, — так что чего удивляться. Сергей улыбнулся в ответ, хотя слова Людмилы не обрадовали. Даже обидели немного — обращение «Сэр Гей» он хотел слышать только от Эрика. — А чего ж тогда Эрику плохо стало, — чуть подумав, спросил он с плохо скрываемым раздражением. — Вы же все такие творческие… — Это я виновата, заговорила об искусстве. — Мэл протянула к нему руку, подобно шокированной призраком Христа Марии Магдалине, но касаться не стала. — Прости пожалуйста. — Да ладно, — смягчился Сергей. — Эрик в этом всём разбирается, вот и влез. Я его винить не могу. Просто для нашего общества он слишком хорош. — Ну вот. — Людмила сердито скрестила руки. — То он у тебя сумасшедший, то святой. Определись! Сергей понуро опустил голову и отвернулся разглядывать двух хохочущих подружек за соседним столом. Эрика этому миру послали высшие силы, без сомнения. В век, когда все, зависимые от быстрых радостей, торопятся, бездумно скроллят ленту соцсетей, его искусство было чем-то до восхитительного отрезвляющим, перед которым хотелось остановиться и просто любоваться. Вот как в старые времена люди любовались закатом, даже не подозревая, что предки будут снимать небо на телефон. А теперь куда-то исчезли и красивые закаты, и хорошие художники. И возвращаться в этот неприятный мир без Эрика совсем не хотелось. — Серёжа, — окликнула Мэл, ласковая версия имени далась ей с трудом, и мужчина не удержался от улыбки. — Мы уже не знаем, как тебе объяснить. Но мы видим, что ты хочешь вернуться к Эрику. — Хочу. Но как с ним теперь жить, без понятия. Людмила закатила глаза — ну да, ей, всей такой прогрессивной, его не понять. Сергей сам жалел, что вырос в консервативном обществе — вбитые родителями устои держались крепко, даже американская жизнь вытравить не смогла. А ведь из-за этих узколобых взглядов он лишался множества приятных вещей! — Окей, — наконец сообразила Людмила, и в её льдистых глазах Сергей с облегчением увидел что-то, похожее на ласку. — Вот ты, когда смотришь на радугу, не видишь же все семь цветов четко и ясно? Ты видишь красный, жёлтый и синий. А Ньютон, когда пропустил свет через призму, видел все цвета — и белый, из которого они родились. — Да понял я, это спектр, — послушно повторил Сергей. — На одном конце этого спектра овощ, который не умеет говорить и никогда не посмотрит на тебя, на другом — обычный человек, — подхватила Мэл. Сергей кивнул и принялся неохотно доедать пиццу — Мэл от остатка своей доли отказалась, в неё не лезло. Хохочущие подружки за соседним столиком (и чего девчонки всегда словно обдолбанные?) уступили место отцу с двумя малышами. Дети были беленькие, круглолицые, точно задумчивые ангелочки с рафаэлевской «Мадонны», а отец — угольно-чёрный, только глаза и зубы белели. Головы детей чуть виднелись над столом — малыши в нетерпении толкались и пищали, пока отец терпеливо раздевал их и поправлял свалявшиеся под шапками волосы. Сергей вспомнил, с каким уважением, с какой теплотой Эрик всегда говорил об отце. Он поступил хорошо – не отказался от родителя, не побоялся своим присутствием облегчить прогрессирующее безумие. Но мистер Джомфру, похоже, заслуживал столь внимательного отношения – по рассказам Эрика, если не брать во внимание некоторые мелочи, он казался сердечным и ласковым. Человека гнилого без зазрения совести сдали бы в дом престарелых и не пожалели бы. Но батя — это святое, тут родственные узы обязывают. А любовникам разорвать отношения не так сложно. Чего вас держит-то? Пиццу доедали молча — Людмила и Мэл, похоже, думали, чем помочь товарищу. Самостоятельно Сергей умел только ломать дрова. Однако и до него начало что-то доходить. Когда собрались прощаться, Сергей помог Людмиле нырнуть в курточку и, словно подытоживая разговор, спросил не столько девушек, сколько себя: — Значит, я должен научиться видеть больше оттенков? — Типа того. — Мэл спрятала нос в шарфе и мрачно покосилась на снег, летевший мимо полуподвального окна, прямо под чьи-то торопливые ноги. — Ты же художник, тебе это должно быть проще. Сергей хотел сказать, художник он от слова «худо», но Людмила набрала побольше воздуха и стукнула его в живот: — Давайте, миритесь! А то я хочу пошутить, что у нас в коммуне есть армянин, аутист и асексуал! Сергей посмотрел на неё в недоумении, и Людмила, чуть огорчённая, пояснила: — Лена вернулась. Заходи. *** Сергей всю дорогу домой думал над словами девушек — благо музыка не отвлекала. Иногда полезно забывать наушники. Но если в метро он ещё сомневался, стоит ли воссоединение всех этих неловких разговоров, то на пороге квартиры проблема перестала казаться ему такой уж ужасной. На честность Людмилы он не обижался — всё-таки они давно общались, и девушка порой замечала в Сергее больше, чем он знал о себе. Разговаривать «словами через рот» он и вправду не умел — не терпящие возражений родители не дали Сергею развить это умение. Сын должен молча подчиняться, а решать проблемы диалогом — это задача дипломатов из телевизора. Вот Сергей и привык молча дуться — как настоящий мужик. Иногда мужчине казалось, что родился он слишком поздно — в две тысячи сорок пятом году его ровесникам уже не было никакого дела до всех этих стереотипных установок. Все говорили, что думали и чувствовали, без всяких намёков и недомолвок — Эрик, Людмила, Паша... И если человек постарше посчитал бы такую манеру бесцеремонной и неприятной, то Сергею было легко и уютно. Сам он был не способен спросить что-то вроде: «Комфортно ли тебе со мной? Не считаешь ли ты меня токсичным?», но восхищался подобной смелостью. Мало кто захочет признавать свои плохие стороны. Однако Эрик, дитя современности, отказался говорить правду в первый же день знакомства — а мог бы. «Чтобы ты тут же не убежал, сверкая пятками, — ехидно подхватила совесть, — спас бы этим Эрика от отношений с бесчувственным и безграмотным чурбаном. Кем ещё тебя после этого можно назвать?!» «Эрика тоже можно понять, — Сергей недовольно тряхнул головой, набирая воду в чайник. — Он отлично знал, что правдой никого не очаруешь. Такие, как он, притворяются нормальными — если я правильно понял. Он хотел выглядеть обычным, поэтому выбрал меня». Эрик, чудесное инопланетное существо, тоже хотел найти сердечного друга, хотел пройти все пять шагов человеческих любви из какой-то японской книги. Невзирая на диагноз, он тянулся к миру, но познавал его странно, по-своему. И именно эта неземная странность очаровала Сергея — отношений с простыми людьми хватило, с ними было неинтересно. С другой стороны, кто говорил, что с гением будет легко? Сергей налил чайку, в миллионный раз открыл блог Эрика, набрал в поиске по тегам «фанарт» и погрузился в восхищённое созерцание. За последние полгода это успело стать таким же ритуалом, как пятичасовой чай. Эрик прославился работами по Dethklok, но рисовал не только их. Например, вот рогатые, точно барашки, девушки-твилечки из «Звёздных войн» — если верить подписи. Уж на кого, а на фаната ещё одной знаменитой космической саги он не походил. Просто понравился образ, и всё. Сергей «Звёздные войны» не смотрел, но томные, словно лишённые костей твилечки, на чьи плавные движения автор явно вдохновился египетскими фресками, были хороши сами по себе. Как сказал Эрик про его статуэтку «Медной горы хозяйка»? Удачный дизайн? Сергей сохранил арт на телефон, и на душе полегчало. Вот в чём прикол фанартов — рисовать то, что тебе нравится. И не париться над авторскими правами — или чем там была недовольна Элине. Много она понимает в искусстве! Сергей тоже хорош, нашёл, кого слушать. Вместо того, чтобы страдать, занялся бы творчеством. Даже если получится плохо, какой-никакой результат. Всё лучше, чем вариться в собственных мыслях. День ещё нескоро заканчивался, и Сергей, допив чай, поехал в мастерскую. *** Две недели ещё не закончились, но ожидание уже не казалось мучительным Сергею, окрылённому поддержкой подруг. Когда становилось грустно, перечитывал открытку или слушал Леди Гагу — несколько песен, которые нравились Эрику. У него был хороший музыкальный вкус — Сергей, привыкший к тоскливым вздохам Жени Любич и дискотекам Dead Blonde, с удовольствием обновил плейлист. Под классную музыку дело спорилось. Поддавшись вдохновению, Сергей даже забыл о тоске. Разломал старый глиняный эскиз, громоздкий и неуклюжий. Жалко, конечно! Но тогда мужчина стеснялся даже мысли создать что-нибудь по мотивам чужого творчества. Теперь ему не было стыдно — наоборот, хотелось сделать такие часы, чтобы все ахнули. Ведь на Тамблере среди фанатов любимого шоу Сергей не встречал ни одного скульптора. Глина размякала в миске, а Сергей, пока закипал чайник, терпеливо смотрел с телефона рекламу букмекерских контор — неотъемлемый элемент каждой серии. Для настроения он поставил на фоне «Зверя с миллиардом спин» — любимую полнометражку о чудовищном, размером с планету существе, которое в одиночестве тосковало среди звёзд. Явно списанный с созданий Лавкрафта одноглазый Йиво, стосковавшись по любви, не придумал ничего умнее, чем протянуть на Землю свои щупальца и схватить всех, кто ему нравился. Вот уж он точно не умел разговаривать о своих чувствах! Пропитавшаяся водой коричневая глина приятно сминалась под пальцами — Сергей без особо труда сваял большой шар на короткой ножке и на мгновение отстранился. Всё, идеально. Не дышать. Мужчина не стал отказываться от навеянного высшей силой решения, как-то его редактировать. Иногда бывает, что набросок получается лучше полноценной работы. Прежний вариант был тяжеловесным, больше подходил восемнадцатому веку, чем подвижной современности. Новые часы простым силуэтом походили на круглую вазочку с широким горлышком, перевёрнутую вверх дном. Впервые за долгое время, полное сомнений и страхов, работа захватила и обрадовала его — Сергей чувствовал то же приятное волнение, что и за работой над бюстом Эрика. Сергей не хотел ассоциировать себя с романтичным дурачком Фраем, способным сдвинуть звёзды в слова «я люблю тебя». Но разве не сделал то же самое, вылепив бюст Эрика в порыве первого чувства? Именно — и постеснялся показать, задвинул подальше на балкон. Эрик был достоин любви, самых лучших и самых дорогих подарков — и сам на них не скупился. А на что был способен Сергей? Закончить часы. Для Эрика. Раз выразить чувства словами не получалось. И всё же ему было немного страшно вытягивать из глины фигурки персонажей, которые сейчас мелькали на экране телефона. Их Сергей отломал от старого эскиза — очень уж хорошо получились. Плавные, округлые, будто обкатанные водой камешки — Сергей вдохновлялся Роденом. Плюс расти в интеллигентной семье — вместо комиксов и пацанских журналов читаешь альбомы по искусству. Для циферблата Сергей оставил неглубокую круглую выемку — надо будет поискать часы подходящего размера, с детскую ладошку. Вокруг часов, словно вокруг Солнца, строилась вся композиция. Сергей даже загуглил расположение планет, чтобы потом нарисовать их в промежутках. Он бережно приладил миниатюрные, способные спрятаться в руке фигурки по местам, стараясь не закрывать циферблат. Слева вверху Лила, напрягшись всеми мускулами, соскальзывала со звезды — но не выпускала руку Фрая, готового вырваться и улететь в бесконечный космос. Робот Бендер безмятежно попивал пиво, облокотившись на часы, и не обращал внимания на старенького профессора, из последних сил цеплявшегося за золотой шар Юпитера. Его лаборант, краб в сандалиях и халате, клешнями поддерживал часы. «Так, главные герои на месте. Кого ещё забыл? Блин, там же персонажей как в “Войне и мире!» — спохватился Сергей и быстро слепил ещё две фигурки. Сергей обожал маленькие детали — и с болью в сердце вспомнил, как миссис Лавона восхищалась умением его длинных толстых пальцев создавать крошечное изящество. Ножка часов расходилась на две — пузатый бухгалтер-ямаец, названный в честь греческого бога торговли, сел с блокнотом на левой ножке. Озорная азиаточка в спортивном костюме устроилась на правой. Сергей утёр лоб и отпил остывшего чаю. В телефоне земляне пытались уговорить старомодного Йиво на человеческое свидание. Часы по-прежнему напоминали непонятное месиво. Но Сергей уже ясно представлял, как всё будет выглядеть в цвете — и не хотел ничего менять. Ведь идея принадлежала Эрику. Ещё во время первой серии он мимоходом заметил, что всё шоу, подобно картинам Матисса, основано на дополнительных цветах. Пейзажи, интерьеры, даже костюмы и образы героев. Один цвет цеплялся за другой, образуя ясную гармонию. Красное здание межпланетной службы доставки — и зелёный корабль в нём. Синие штаны Фрая — и его оранжевые волосы. Теперь-то Сергей понял, как применять теорию на практике. Его лишь беспокоило, не распадутся ли часы на части при обжиге — очень уж много маленьких деталей. Фигурки вырывались из глиняной тверди, протягивали в воздух руку, ногу или клешню. Беспокойство за долгожданное детище заставило Сергея сделать странное — он сфотографировал часы и только потом включил печь для обжига. *** Через пару дней усердной работы, пять чайников чая и десяток прослушиваний песни Ляписа Трубецкого «Яблони» часы были готовы. Выкрашенные в сияющий под глазурью сине-фиолетовый цвет космического неба, украшенные золотыми кометами и серебряными звёздами, с циферблатом-Солнцем — чудо как хорошо вышло. Сергею, вечно недовольному своим творчеством, несказанно понравилось — впервые он добился того же, что и представлял у себя в голове. Пожалуй, не стыдно поделиться с Интернетом! Эрик не хочет с ним разговаривать — ну и пусть. В интернет-то он заходит, проверяет, не сделал ли кто реблогов, не поставил ли лайков. Вдруг заметит и работу Сергея, который до этого молча ставил сердечки и репостил понравившееся. Как и везде, в Тамблере можно было отметить другого пользователя — но Сергей этого делать не стал. Срок не вышел, не нужно беспокоить Эрика раньше времени. Пусть отдыхает. «Как говорил один эксцентричный бизнесмен из древнего мема: «Да, мне было страшно. Но я это сделал!» — сфотографировав творение со всех ракурсов, написал Сергей в примечаниях к посту на Тамблере и нажал «опубликовать». Подумать только — больше полугода сидел сычом, смотрел чужие картинки, а что-то своё решился выставить только сейчас. Да, фанарт. Вернее, фанатскую скульптуру. Ну и что? Ничего, небо не упало на землю, и вселенная не схлопнулась, и в мастерскую не прибежали злые Феликсы. Народ вроде Феликса тусуется на оффлайн-выставках, туда ему и дорога. Однако Сергей волновался — ведь к этому посту должны были потянуться не кто-нибудь, а фанаты «Футурамы»! Благо в предвкушении лайв-экшена фэндом, разочарованный бесконечными продлениями, соизволил подняться со смертного одра — хотя бы ради срачей. Люди снова стали выкладывать рисунки — фанфики давно перестали писать. Спасибо автору, который уже в восьмом сезоне высосал из пальца всё, что можно и нельзя, отбив у фанатов охоту вдохновляться сюжетными дырами. Ожидая фидбека, Сергей нервно пил чай дома на диване — по-купечески, шумно прихлёбывая из блюдечка. Было семь часов вечера — народ ехал по домам. Самое время посмотреть интернеты, проверить переписки с друзьями. Сергей тоже не удержался — залез в чат с Эриком. Разрешение встретиться так и осталось без ответа — мужчина послушно принял правила вынужденного бойкота. Однако сейчас занёс палец над клавиатурой — хотел написать, что соскучился и беспокоится. Но в этот момент вверху экрана загудело зелёное уведомление ватсапа — звонила бабушка. Сергей тут же перемахнул в сидячее положение и отставил телефон подальше, чтобы не испугаться отражения во фронтальной камере. Нижегородское время совпадало с московским — у Любови Юрьевны сейчас пробило полночь. Сергей не удивился столь позднему звонку — бабушка тоже была совой, и, подобно многим старушкам, страдала от проблем со сном. Сергей переживал за неё, но помочь не мог — на себя с трудом хватало. Всё в порядке, уверяла Любовь Юрьевна и звонить не забывала — раз в неделю так точно. Они часто обменивались тиктоками с рецептами и щеночками, жаловались на растущие цены, обсуждали истории из чужой интересной жизни — словно их не разделял океан и семь часовых поясов. Ни с кем из соотечественников Сергей не общался — школьные товарищи забыли его, а знакомые по колледжу крепко завидовали. Мужчина не скучал — немногим, чему он научился у современности, было умение отсекать неприятное общение. Так и получилось, что Сергей, казавшийся всем гиперактивным экстравертом, на самом деле проводил время в компании лишь четырёх–пяти людей. Зато самых близких. — Привет! — Сергею пришлось несколько раз прокричать это, чтобы бабушка услышала его через треск помех. Видеосвязь в ватсапе всегда оставляла желать лучшего, но Любовь Юрьевна всё никак не собиралась освоить дискорд. — Приветствую вас и поздравляю, — выровняв своё трясущееся изображение на фоне обоев в цветочек, улыбнулась Любовь Юрьевна. Видеосвязь почти не искажала её черты, словно сошедшие с византийской иконы — огромные глаза, тонкие изящные брови, узкий нос и маленький пухлый рот. Сколько Сергей себя помнил, бабушка всегда мазалась маслами, кремами и корчила рожи перед зеркалом — берегла молодость. Обычно русские женщины после сорока коротко стригутся или отрезают бухгалтерское каре, но Любовь Юрьевна до сих пор заплетала светлые волосы в длинную косу. Сергей, такой же голубоглазый и золотоволосый, получился гораздо грубее и проще. Но пока жил в Нижнем Новгороде и везде тусил с бабушкой, женщину, ещё нестарую, неизменно принимали за его маму — так они были похожи. Сергей всегда мечтал иметь такую мать. Увы, госпоже Абрамовой не досталось ни одной хорошей черты. По словам Любови Юрьевны, она вся пошла в деда — неприятного типа, способного удавиться за копейку. Деда Сергей не помнил — бабушка развелась с ним сразу, как почуяла тревожные звонки. Прогрессивная, она терпеть не стала. В камеру влезла чёрная мордочка кудлатого Вустера — год назад Любовь Юрьевна завела нового питомца и назвала в честь любимого английского сериала. Того самого, где снимался молодой и весёлый Хью Лори, не подозревавший, что в будущем на много лет застрянет в образе нелюдимого доктора Хауса. Любовь к длинным шоу Сергею досталась от бабушки — когда она готовила или проверяла тетрадки, на заднем плане крутились «Шерлок» или «Благие знамения». В оригинале — чтобы не отвлекаться. А миссис Лавона ещё спрашивала, откуда Сергей научился так хорошо балакать по-английски. Из словарей, ага. — Ну как твои дела? — спросила женщина, приобняв Вустера. Она сидела в кровати, закутавшись в большой зелёный халат, и в косом свете настольной лампы морщины проступали заметнее. Но бледное маленькое лицо было исполнено ожидания, а глаза полны нежности — они оба были счастливы увидеться. — Эх, да всё как-то не так. — Сергей скривился и почесал бороду. Впервые ему не хотелось ничего рассказывать бабушке, хотя обычно он делился с ней всем, что родителям не рассказывают. Жалобы и бесконечные истории женщина выслушивала с поразительным терпением. И всегда находила какое-нибудь доброе слово — в отличие от госпожи Абрамовой, которая скучающим тоном бросала «ага, понятно» и уходила смотреть телевизор. — А что конкретно? — Любовь Юрьевна искренне встревожилась, и голос её стал строгим. — Рассказывай. Я даже по телефону вижу, ты с лица спал. — Правда? — Сергей ощупал лицо, заросшее колючей бородой до самых глаз. В зеркало он последнее время мало смотрелся — но и ел меньше, не до того было. Зато чаи гонял до бесконечности. Старушка вздохнула. — Конечно. У тебя же какой мордунчик был… Так чего? Неужели вы с Эриком поссорились? Сергей аж подскочил, перепуганный. — Да как ты догадалась?! Искажение камеры скрадывало нюансы, но лицо Любови Юрьевны сделалось хитрое-прехитрое. — Серёжа, у тебя было пять девушек, если не считать Лейлу из детского садика. Я отлично понимаю, когда ты влюблён. Сергей опешил. Рассказывая про Эрика, он ни словом, ни взглядом не намекал на свои настоящие чувства. Боялся, даже любимая бабушка со всеми современными взглядами от него откажется. Ведь в двадцать четвёртом году «разумом деятели» из телевизора возомнили — нет угрозы государственному строю страшнее, чем два человека одного пола, посмевшие полюбить друг друга. Ненависть ко всем, предпочитавшим свободную любовь, транслировалась из телевизора, вдалбливалась со школьной скамьи — на уроках обществознания и разговорах о важном. Однако Сергей пропускал пропаганду мимо ушей — и на своих товарищей поглядывал не только с дружеской стороны. Не видевший ни лесбиянок, ни геев, он искренне не понимал, зачем их ненавидеть. Их же нет! Да и в Америке ещё ни разу не встречал парней, которые ходят за ручку. Кроме Людмилы и Мэл — но и в России даже простые подружки не боятся целоваться при встрече. — Серёжа, — с тревогой окликнула его бабушка, и мужчина поспешно придал вытянутому в ужасе лицу спокойное выражение. — То, что у нас такие отношения запрещены, не значит, что у вас их быть не может. Я же вижу, ты просто светишься, когда говоришь об Эрике. Если он хороший человек, то почему бы не встречаться? — Он хороший, — вздохнул Сергей. — И мы встречались. Эрик мне вправду очень нравился. Я уже настроился, как мы будем жить вместе, заведём собаку… А недавно выяснилось, что он… — мужчина с усилием сглотнул и, густо покраснев, отвёл взгляд, — не совсем нормальный. — Ты говорил, он тихий и необщительный. — Любовь Юрьевна настороженно сдвинула брови. — И автопортрет его показывал. Лицо доброе, я подумала, милый мальчик. А что с ним? — Он аутист, — теперь, когда на пути примирения пришлось вновь закапываться в свои чувства, Сергей был готов от стыда умереть за свою глупость. И дёрнул же его чёрт назвать Эрика сумасшедшим! — Я знаю, кто это такие, — остановила его Любовь Юрьевна, и лицо её сделалось печальным. — У меня ученица, которая в Москву переехала, ведёт кружок в центре для детей с расстройствами… Как она сказала? — женщина сморщилась, пощёлкала пальцами — увы, слово напрочь вылетело из головы. — Спектра этого, короче, — подсказал Сергей. — Да. Таких деток сейчас много. Милана говорит, они сообразительные, прилежные — только найти с ними контакт очень тяжело. С кем-то полегче, с кем-то похуже. Но это не смертельно. Ты знаешь, я сторонница евгеники, но в аутистах не вижу угрозы человечеству. То, что им больно существовать в нашем несовершенном мире, не значит, что они бельмо на глазу общества. Вот твой Эрик, — напомнила она с восхищением и упрёком, — как хорошо рисует! Наш любимый Брюллов рядом не стоял! «Ну это ты круто загнула», — подумал Сергей со смущённой усмешкой и ощутил укол совести. В первый же день знакомства с Эриком он показал бабушке несколько картин с Тамблера, посвящённых Dethklok. Кто это такие, Любовь Юрьевна краем уха слышала — в двадцать третьем, после десяти лет молчания, металлические старпёры вернулись с новым альбомом. В России уже тогда отказались показывать по телевизору новости из-за границы, но старушка смотрела тиктоки — и там Dethalbum V обсуждали все кому не лень. Через портреты знаменитостей, срисованные карандашом с фотографий, проходит каждый самоучка. У настоящих художников и простых взрослых такое творчество вызывает усмешку — однако перед картинами Эрика все замирали в восхищении. Как человек, всё детство проживший рядом с металлистами, он схватывал не только внешность, но и характер. Это были больше, чем фанарты — сама жизнь, увековеченная на полотне. — Да я и сам думаю, Эрика нам послали высшие силы, — понурился Сергей. — Другой вопрос, я теперь не представляю, как с ним жить. Людмиле и её подружке рассказал, они только сказали, что в этом… расстройстве ничего страшного нет, — прибавил он с плохо скрываемой обидой. — А тебе всё надо разжевать и в рот положить? — на лбу Любови Юрьевны среди прочих морщин обозначилась гневная складка. — Сам как думаешь, что надо делать? — Надо подстраиваться, — послушно склонил голову Сергей, но в следующий момент воскликнул с детским возмущением: — А у меня это плохо получается! Я же рассказывал. Когда мои бывшие заводили разговор про сексы, — на этом слове он отвёл глаза, как полагается порядочному внуку, — я предпочитал расстаться. Наверное, можно было поговорить, обсудить? — неуверенно приподнял он брови. Любовь Юрьевна кивнула. — И найти вариант, который нравится вам обоим. Сергей ощутил себя дураком ещё больше. Всё это очень сложно, мужчина не мог справиться в одиночестве. Но почему-то верил — всё поправимо. Просто сейчас в нём до сих пор говорит глупый страх и ещё более глупая обида. Однако вслух получилось совсем другое. — Если бы я ещё умел разговаривать! — воскликнул Сергей, негодуя на весь мир и самого себя. — А то Людмила предъявила, что я, видите ли, не умею! Ну попробую я подстроиться? Сегодня Эрик нормальный, а завтра с ним от какой-нибудь мелочи случится, не знаю, как по-научному, припадок со слезами, соплями и проклятиями! Вот что тогда делать? Любовь Юрьевна совсем загрустила, но перебивать не стала. — Как я тогда ему в глаза смотреть буду? — весь страх, вся тоска и ярость, не находившие выхода эти дни, вырвались из уст Сергея клокочущим фонтаном. — Как забуду, что видел его в таком безобразном виде? Нет, это невозможно. Я не сдюжу. Проще расстаться сейчас, пока свежи хорошие воспоминания. А то плохие из памяти не вытравишь. Жалко конечно, сердце-то готово любить, а голова – нет. Сергей помолчал, набирая воздуху — и, поняв, какой ерунды наговорил, стыдливо закашлялся. Слышал бы его Эрик, убил бы на месте. Любовь Юрьевна устало потёрла висок. Вустер свернулся у неё на коленях в клубочек тьмы. — Не надо было мне тебя матери отдавать, — тихо произнесла женщина и в следующее мгновение с гневной горечью выпалила: — Вон как в мозги насрали. Стыдно, Серёжа, стыдно! Тридцать лет, а боишься ответственности! Значит, и серьёзных отношений, которых так хочешь, тоже боишься! Мужчина втянул голову в плечи, словно ему снова было пять, а бабушка ругалась за разбросанные игрушки. Голос Любовь Юрьевна повышала крайне редко и всегда по делу — Сергей на неё никогда не обижался. Ведь бабушка была… права. — Ты только жаловаться умеешь, наверняка всем про Эрика гадостей наговорил, — словно забив последний гвоздь в крышку гроба, подытожила Любовь Юрьевна и тоже закашлялась. Похоже, она всерьёз рассердилась. Сергей не решился перебивать — в бабушкиных криках нередко находились зёрна мудрости. Но Любовь Юрьевна больше ничего не сказала и строго уставилась в камеру — ждала ответа. Сергей молчал — пока в горле вместо слов не начали клокотать слёзы. Злость, страх, стыд и нежность смешались в одно, и осознать это колоссальное чувство мужчине было не под силу. — Мне страшно, — признался он сдавленным голосом. — Не потому, что Эрик такой. Это всё новое и непонятное. И я… Я же никогда не смогу сказать Эрику, как на самом деле его люблю! Просто не найду слов! Он в отчаянии схватился за бороду, уже всклокоченную, и в этот момент Любовь Юрьевна плавно протянула руку к экрану. — Раз новое, надо пробовать, — сказала она со своим обычным ласковым спокойствием. — А если вдруг разойдётесь, найдёшь кого-нибудь ещё. В море полно рыбы, и ты у меня красавец. Сергей слабо улыбнулся, прощаясь. Бабушке он поверил легче, чем Людмиле, но расставаться не хотел. — И это, — спохватился он, прежде чем нажать на отбой, — только не говори маме. А то она настучит куда следует.