Синий и оранжевый

«Две недели прошло, — уже без страха написал Сергей, пару раз проверив дату по календарю. — Не передумал поговорить?» Эрик долго печатал — выбирал слова получше, но в итоге прислал простое: «Подходи в шесть». И чуть позже: «Я соскучился». *** Торопливо собираясь, Сергей всё ещё нервничал и корил себя — несмотря на уговоры Людмилы и бабушки. Они за эти отношения переживали чуть ли не больше, чем сам Сергей. Мужчине и раньше не хватало чувствительности к ощущениям ближнего, эмпатии, по-научному. Он со стыдом вспоминал, как долго мог ругаться с Эриком из-за какой-нибудь ерунды. Например, класть ли в котлеты муку или размоченную булку. Эрика такие мелочи почему-то очень быстро выводили из себя, а Сергею не хватало ни такта, ни понимания, чтобы уступить. Теперь Сергей знал, почему Эрик, привыкший готовить котлеты с мукой и жить по своему, особому порядку, так злился. Советы Сергея, который лишь хотел сделать всё лучше, рушили хрупкий мир ритуалов. Действительно, мог бы раньше сказать, сколько нервов бы сберёг. А котлеты — да чёрт с ними, у Эрика всё вкусно получалось. Хоть и готовил он, будто ракету в космос запускал. В очередной раз думать об этом не хотелось, и Сергей по дороге в метро, удерживаясь силой притяжения за трясущийся пол вагона, нервно просматривал Тамблер. Часы всем страшно понравились — сердца и реблоги посыпались как из рога изобилия. Даже laserpinklemon, знаменитый автор, рисовавший по «Симпсонам», удостоил Сергея лайком. Мужчина краснел от удовольствия, перечитывая теги под реблогами. Хотелось упасть на кровать и болтать ногами, как анимешная девочка. «Невероятно! Это произведение так точно передает концепцию шоу!» «Цвета потрясающие! Я люблю это!» «Мне нравится, как вы повторили в этих часах дизайн машины времени профессора Фарнсворта» «Я бы поставил эти часы у себя дома!» Сергей исправил бы в часах ещё пару мелочей, но американская публика была непритязательна. В отличие от русских, которые все до единого разбирались в искусстве и ворчали, будто в Эрмитаже одни пипирки, местные зрители считали за счастье увидеть хоть какой-то контент, хоть какое-то творчество. Даже те, кто рисовал совсем плохо, не стеснялись выкладывать в интернет — и даже получали лайки. Странно подумать, но все эти девочки-подростки и домохозяйки, рисовавшие на графическом планшете в свободное время, выдавали куда более живые и интересные идеи, чем учёные члены петербургского Союза художников. Если бы Сергею, когда он учился в школе, кто-то рассказал про Тамблер, он не стеснялся бы детских рисунков. Но увы, в России блокировали все иностранные сети — чтобы никакая крамола не просочилась под железный занавес. Зато Сергей узнал от Эрика — поздно, но лучше, чем никогда. И если бы не Эрик, фанарты так бы и остались для мужчины чем-то постыдным, вроде фетишных картинок Людмилы. *** Сергей удивился, что ему хватило одного визита в гости, чтобы запомнить дорогу. Хотя, несложно ориентироваться по чувству направления, как кошка, после жизни в центре Петербурга. Куда сложнее оказалось попасть в подъезд — дом был богатый, с охраной и консьержем. Пришлось писать Эрику — номер квартиры Сергей забыл. Этаж четвёртый — это помнил. Может быть, Эрик уже сменил гнев на милость, но кнопки домофона Сергей всё равно нажимал с опаской. Голос миссис Лавоны (вот стыд-то, ещё и перед ней извиняться), пустил его в подъезд. Звонить в дверь — вот что было страшно. — Сергей? — теперь мужчину и мать Эрика разделяла лишь дверь. — Да. — Сергею ему пришлось наклониться, чтобы слова попали в узкое отверстие для ключа. От мысли, что за дверью стоит миссис Лавона, хотелось провалиться сквозь землю. Вдруг Эрик ей рассказал… — А чего пришёл? — женщина настроилась отнюдь не приветливо. Значит, ещё сердилась. — Извиняться. В ответ щёлкнул замок, и дверь растворилась. Приветствие получилось очень неловким — миссис Лавона не пожелала отходить от двери, и Сергей чуть не сшиб её с ног. — Ну здрасьте, — холодно буркнула женщина и, уперев руки в бока, умудрилась посмотреть на Сергея сверху вниз. Она была в обтягивающих брюках и домашней майке, обнажавшей увядшие, но крепкие руки — наверное, куда-то собиралась. Бледная, с заложенными за уши волосами, миссис Лавона выглядела старой, и Сергей смущённо отвел взгляд от сморщенного декольте. Через руку у неё было перекинуто что-то чёрное — блузка, наверное. — Эрик… у себя? — нерешительно спросил он, не зная, куда сдвинуться — небольшая фигура женщины перегородила доступ к комнате Эрика, к кухне и проходу в гостиную. — Да тут я, — раздался сердитый голос из ванной, и Сергей вздрогнул. — Чуть быстрее, пожалуйста! — обратилась миссис Лавона к белой двери ванной. — Мне через полчаса выходить! В театр иду, — понизив голос, объяснила она Сергею, у которого при виде этой домашней сцены немного отлегло от сердца. — Бойфренду моему дали билеты от университета, сводить студентов на «Турандот», а они носы воротят! Что это за молодёжь такая? — женщина возмущённо посмотрела на Сергея исподлобья. — Ничем не интересуется, даже за бесплатно! — Да вообще, — согласился Сергей с нервной улыбкой. Ни он, ни миссис Лавона не были в том состоянии, чтобы поддержать разговор. В этот момент из ванной вышел Эрик, и Сергей, замерев в растерянном оцепенении, понял, что за две недели почти забыл его милое необычное лицо. И поглядел на возлюбленного с молчаливым восторгом первой встречи. Эрик был в пижаме — штаны в клетку, на футболке смешная картинка с полярным медведем, лезущим в холодильник. Живот забрызган водой, чисто выбритые щёки порозовели. За две недели он раздобрел — Сергею бросились в глаза смягчившиеся линии лица — но выглядел таким же полумёртвым, как в день расставания. — Привет. — Эрик настороженно оглядел его с ног до головы, и Сергей замер очень неловким столбом, не зная, куда девать слишком длинные руки и ноги. И поздоровался так же застенчиво: — Ну здравствуй. Похоже, Эрик до последнего сомневался, ждать ли Сергея на примирение — раз настолько растерялся, что забыл про все свои маски. Смотрел испуганно да хлопал ресницами — не находил слов. Миссис Лавона первая подтолкнула их друг к другу. — Эрик, ну что ты как… — беззлобно потрясла она сына за плечо. — Хоть бы чай-кофий гостю предложил! — Да ладно, не надо, — остановил её Сергей. Ему и вправду бы кусок в горло не полез — таким подавленным и напуганным выглядел Эрик. — Мы разберёмся, — проигнорировав встревоженный взгляд матери, подхватил Эрик и позвал Сергея холодно: — Пойдём. *** Войдя в комнату Эрика, Сергей с порога ощутил что-то неправильное. В прошлый раз, несмотря на обилие вещей, царила чистота и порядок — но за две недели всё заросло мхом и плесенью, подобно хозяину. Эрик был слишком шокирован и расстроен, чтобы убираться, это понятно. Наверное, он и сейчас не отошёл, раз из пластиковой коробки под креслом в углу вываливалось грязное белье, а из-под смятой подушки на кровати торчал пустой пакет чипсов. Молчать в обстановке упадка и разложения было совсем неловко, и Сергей, помявшись на пороге, осторожно спросил: — Ты как? — Бывало и хуже. — Эрик пожал плечами, машинально поправил скомканное покрывало. Кровать выглядела так, будто её и не пытались застелить. В изножье валялись розовые носки. Как и при взгляде на коробку с бельём, Сергей совсем застеснялся, не зная, куда девать глаза. Стены напротив кровати и по её правую сторону были завешаны разными картинками и фотографиями, но плакат «Стартрека» под потолком, яркий и многоцветный, Сергей на фоне общей пестроты в прошлый раз не заметил. «Ассоциирует себя со Споком», — вспомнил Сергей, отыскав на плакате мужчину с демоническими бровями, и поглядел на Эрика. Тот, повернувшись задом, перебирал беспорядок на столике — не знал, чем занять руки. Оба не представляли, с чего начать разговор, поэтому Сергей указал подбородком на плакат и протянул неуклюже: — Я не думал, что ты такой большой фанат… Эрик даже глаз не поднял, но понял, о чём идёт речь — и бросил будто мимоходом: — А это я в прошлом году искал подарки Кьяре, она просила плакат по «Времени приключений». «Стартрек» понравился просто как картина. Композиционно…— он всё-таки задрал голову, — и по цвету очень красиво. Голос его звучал пусто, безжизненно, и Сергея охватила жуть. Он ничего не придумал сказать в ответ — в голове ни одной мысли, лишь явственно представлялась дурацкая грейнинговская обезьяна с тарелками. Эрик тяжело вздохнул, поправил ручки деревянному икеевскому человечку и тяжело опустился на кровать. Приглашение садиться Сергей распознал после того, как Эрик похлопал по одеялу рядом с собой. Кровать — не лучшее место для неудобных разговоров, слишком уютно. Когда с Сергеем хотели поговорить родители, то звали его за стол в гостиной. Квартира была коммунальная, и все семейные разборки волей-неволей подслушивала древняя соседка, не желавшая съезжать. — Так что скажешь? — спросил Эрик, с трудом задержав бездушный взгляд на лице Сергея. Мужчина с тревогой отметил тёмные страдальческие круги под его глазами. Значит, тоже ночами не спал, терзался тяжёлыми думами. Сергей вспомнил, сколько гадостей передумал об Эрике за эти две недели сам, и сколько рассказал другим — и голова опустела окончательно. При всём желании он бы ничего не смог бы из себя выжать — и лишь покаянно опустил голову. Теперь он видел «ёлочку» паркетного пола, свои большие ноги в серых носках и ноги Эрика — поменьше, в носках с ананасами. — Сэр, — в голосе Эрика появились недовольные нотки, словно на белый лист брызнули чёрной краски, — если ты будешь молчать, я не смогу понять, в чём проблема. Будь здоровый, и то бы не понял, — прибавил он с нервным смешком. Сергей честно открыл рот — но ни одного звука не вырвалось. Он повёл руками, желая хотя бы жестами объяснить своё состояние, вздохнул — ничего. А сказать хотелось, и много — пусть мужчина и не знал, как облечь это в слова. Так уж повелось, что во время подобных бесед он угрюмо молчал и, приняв ушат гадостей, советов и упрёков, обещал хорошо себя вести. Но Эрик не собирался разводить гневные монологи — Сергей верил, душа у него нежная и добрая, способная на прощение. Да, к своему достоинству он относился трепетно и не собирался терпеть оскорбления, даже нечаянные. Сергей бы извинился — но в голову всё ничего не приходило. — Я-то думал, ты умеешь выражать чувства, — подождав немного, произнёс Эрик без осуждения, но с тревогой. — Хотел этому у тебя научиться. «Не умею я ничего, — возникла в тёмной пустоте первая мысль, и Сергей прикусил губу. — Всю жизнь долбали, мужику это не положено. А разговоры по душам — это для тех, кто старших не уважает». Сергей подумал это голосом матери и сжался. Госпожа Абрамова давно не писала и не звонила, но её советы всплывали в голове, когда не надо. — Хоть на бумажке напиши, — отчаялся Эрик. — Я же весь срок думал и понял — хочу остаться с тобой. Я очень надеялся, что ты меня примешь. Ты ведь такой… — он с усилием сглотнул, правда тоже давалась нелегко, — хороший и добрый чел, с тобой весело. С таким же, как я, мне было бы трудно. Но как я могу с тобой помириться, если не знаю истинного твоего ко мне отношения? От каждого его слова Сергею делалось только тяжелее — под конец он половину не понимал, погружённый в страшное ощущение зарождающихся под веками слёз, но выдавил плачущим голосом: — Никак. Мир размазался по краям — слёзы всё-таки подступили к глазам, и удержать их было невозможно. Смотреть на Эрика Сергей боялся — иначе, чувствовал, разревётся. А мужику плакать нельзя, говорила госпожа Абрамова. — Я понимаю, ты вырос в другой культуре, — терпеливо продолжал Эрик. — Ты вот говорил, у вас ходить к психологу до сих пор считается стыдно. Но я с детства привык, о проблемах и чувствах нужно разговаривать. Знаешь… — он шумно перевёл дух, — когда папа заболел, я очень боялся поначалу. Он меня начал путать с дядей, хотя тот умер давно. Мог спрашивать у меня про учёбу в Гарварде или рассказывать, каким дядя был крутым художником. Другой плюнул бы, наверное, не стал бы слушать. Но мне нужно было знать, что у папы в голове, иначе с ним было не сладить. И я с папой разговаривал, по десять раз спрашивал, как он себя чувствует, слушал его бред часами… И папе со мной становилось легче, он меня слушался. Мама на него первое время орала, потом плакала из-за того, что наорала. Она простая, конечно, ей всё это страшно и непонятно. Она тоже о своих чувствах не приучена была говорить, пока с папой не познакомилась. Это не металл, типа. «Не металл», — отозвалось в голове Сергея. Лучше и не скажешь. Эрик пытался вывести его на откровенность, это понятно. Однако вместо того, чтобы придумать слова извинения, Сергей представлял всю историю — сердце сжималось, такие яркие выходили картинки. Теперь не получалось упрекать Эрика, будто он слишком замкнут на своём крошечном мире — семья-то у него была хорошая, с такими родителями друзья не нужны. Да, со странностями — но всяко лучше, чем у Сергея, с чёрствой маманей и чисто номинальным папаней. Миссис Лавона Сергею по-прежнему очень нравилась. В семье Эрика все доверяли друг другу, так же, как Сергей доверял бабушке — а не обижались молча. «Просто я вырос у зашоренных людей, которые учили ненавидеть всех, кто от тебя отличается. А того, кто сказал бы, что можно иначе, у меня не было». Нужные слова пришли, но произнести их Сергей уже не мог — плакал. Застилавшая глаза мокрая пелена лопнула, первая слезинка упала и запуталась в бороде, за ней побежала вторая, третья — а Сергей так и сидел, оцепенело разглядывая свои ноги. — Не лучший пример, наверное, — Эрик вздохнул, разочаровавшись в попытках что-то объяснить. С людьми вроде Сергея по душам не разговаривают. «Сергеи» заталкивают чувства подальше, будто само пройдёт. Сергей утёр слёзы, делая вид, словно вытирает вспотевший лоб — но теперь защипало в носу, и скрывать слёзы казалось уже невозможно. — Я и тебя хочу понять. — Эрик осторожно притронулся к его согнутой спине, между лопатками. От этого прикосновения и ласкового голоса Сергей ощутил прилив нежности, такой сильный, что слёзы побежали быстрее, а дышать стало невозможно. — Не могу же я тебе в голову залезть, — Эрик всё уговаривал, поглаживал по спине. — Ты мне скажи как есть, даже если кажется, будто звучит ужасно. Сэр, — голос его вдруг настороженно похолодел, — ты чего?... Услышав первый страдальческий всхлип, он склонился и с тревогой заглянул Сергею в лицо. Сергей втянул голову в плечи и поспешно закрыл руками мокрое горячее лицо. Он ждал призывов успокоиться, подышать и перестать реветь. Но Эрик лишь поправил его растрёпанную чёлку и снова погладил по спине, прежде чем ненадолго подняться. Вернулся он с бумажными платками, и Сергей шумно высморкался, весь красный уже от стыда. Такой доброты он точно не заслуживал. — Сэр, — присев поближе, позвал Эрик с тем же ласковым спокойствием. — Поплачь, если тебе нужно. Чуть не задохнувшись от неожиданности, Сергей в полном шоке вскинул на Эрика мокрые глаза, казавшиеся от слёз ещё более голубыми. Всю жизнь встречавший одну агрессию в ответ на попытку выразить чувства, он не понимал, как отреагировать на это предложение. И, тут же отвернувшись, в голос разрыдался. Эрика это не оттолкнуло. Он положил платки Сергею на колени и спросил: — Тебе нормально, что я тебя трогаю? Сергей смог лишь согласно промычать. В голове толкалось множество фраз, но произнести ничего не выходило — слёзы сдавили горло. Эрик не стал требовать объяснений, а спросил мирно: — Так.. Что мне сделать, чтобы тебе стало лучше? У Сергея вырвалось одно неразборчивое «ы-ы-ы». Тогда Эрику пришлось задавать наводящие вопросы. — Принести тебе попить? Ты хочешь умыться? Оставить тебя одного? Или мне остаться с тобой? Вместо ответа на последний вопрос Сергей решил себя не сдерживать — и, обхватив Эрика обеими руками, уткнулся мокрым лицом в его мягкую грудь. — Обнимашки, понял, — пискнул Эрик, и Сергей чуть ослабил объятия. В этот момент, почти интимный, раздался осторожный стук в дверь — Сергей весь сжался, а Эрик даже не дрогнул. Погладил Сергея по голове и невозмутимо позвал: — Да, входи. «Наверное, у него тоже шквал эмоций, — догадался Сергей, вцепившись в спину любимого. — Если я их просто прячу, то как тяжело должно быть чувствовать — и не знать, как это выразить». Эта мысль немного его успокоила — и Сергей нашёл силы обернуться. — У вас всё в порядке? — Миссис Лавона, уже нарядная и с зачёсанными наверх волосами, деликатно заглянула в комнату. Сергей удивился — обычно мамы вышибают двери к детям с ноги — и застенчиво отвёл взгляд. — Не очень, но мы стараемся помириться, — честно ответил Эрик, скрестив руки на спине Сергея, готового провалиться сквозь землю. Когда родители входят в комнату, полагается разрывать объятия и делать вид, будто ничего не происходило — но в семье Эрика всё было не как у людей. — Молодцы, — женщина кивнула, но во взгляде её ярко подведённых глаз читалось беспокойство. — Сергей, — твёрдо обратилась она к глотавшему слёзы мужчине, — ты в Эрике не сомневайся, всё будет sehr gut. — Ферштейн, — нервно хихикнул Сергей. — Ну всё, я ухожу. — Лавона ещё раз их оглядела и послала воздушный поцелуй. — Пишите, звоните, как спектакль закончится, отвечу. *** — У тебя хорошая мама, — чуть успокоившись, тихо произнёс Сергей. Он не заметил, в какой момент они легли лицом друг к другу, но лежать оказалось удобнее. — Она… знает? — Про что? — Эрик шмыгнул носом, у него тоже глаза были на мокром месте. И вправду, не понимает намёков, вспомнил Сергей. Хотя, в чём смысл юлить и намекать? Реально же непонятно. Надо попробовать говорить словами. — Ну, про то, что мы встречаемся. — Сергей снова высморкался. Рыдать он перестал, но слёзы капали по одной — неловкое слово, опять польётся сокрушительный водопад. — И про то, что я такой тупой. — Знает, — у Сергея никак не получалось перестать удивляться спокойствию Эрика в семейных вопросах. — Я сразу рассказал. Как почувствовал, что ты мне стал ближе друга. Ещё до того, как мы на пленэр ходили. Она не гомофобка, просто рада, что у меня кто-то появился. И ты ей очень нравишься. Да и, раз я нашёл тебя, то и мама личную жизнь может обустроить. Она хоть и бодрая, но одной ей сложно будет, нужно, чтобы кто-то заботился. Пока я с тобой не познакомился, мама ни с кем подолгу не встречалась. Мы уже обсуждали, как я съеду к тебе, а к ней приедет её профессор. А тут ты зовёшь меня в коммуну и выясняется… — Ну да, — беззлобно перебил Сергей, не желая выслушивать обвинения ещё раз. — Опять я порушил твои планы. — А когда планы рушатся, у меня наступает мелтдаун, — напомнил Эрик, и между бровей его залегла сердитая морщинка. — Меня же не сами планы расстраивают, а то, что они поменялись… — Я за эти две недели немного разобрался, — всхлипнул Сергей. — У нас в коммуне, оказывается, есть девушка, похожая на тебя. Я забыл, как её… особенность, — чуть не сказал «болезнь», — называется. — Хорошая девчонка, серьёзная такая. Зануда немножко, но она мне объяснила. — Которая Джокером была? — слабо улыбнулся Эрик. — Вы реально друг друга чувствуете?! — Сергей отодвинулся в шутливом страхе, но в следующее мгновение прижался к Эрику и с нежностью поглядел в его уставшее лицо. — Если подумать, у многих людей есть какие-то аутичные штуки. — Эрик был миниатюрнее, но Сергей тонул в его объятиях. — Папа вот терпеть не мог рубашки. Это сложно объяснить, но даже нормального человека может вывести из себя запах или прикосновение. А когда ты в шумном людном месте, да ещё в рубашке, например, а не в футболке, тебя накроет гораздо быстрее. — Понятно, — протянул Сергей и ткнулся носом в голое плечо Эрика. Кожа у него была нежная и пахла приятно — чем-то пряным, домашним. — Так что вечеринки для меня — тяжёлое мероприятие, — подытожил Эрик. — Я могу сходить, но меня будет штырить просто от музыки и огней, а не от алкоголя. Я поэтому и на концертах Dethklok не был — у них светомузыка дай боже, эпилептиков потом ногами вперёд выносили. — Вечеринки ладно. — Сергей поёжился, представив кровавый рейв. — А как у тебя с бытом? Раз ты жить вместе хотел? — Это можно устроить. — Эрик отвёл с глаз Сергея колючую чёлку. — Просто подстроиться, как в обычных отношениях. И научиться о своих чувствах раз-го-ва-ри-вать, — протянул он добродушно и приблизил пахнущее пеной для бритья лицо к красному лицу Сергея. — Я же из твоего «ы-ы-ы» ничего не понял. — Я теперь тебя понимаю. — Сергей виновато потупился. — Я бы объяснился, если бы знал! А меня этому родители не научили. У нас в семье принято крысячить друг у друга за спиной. А в лицо сказать, что тебя человек чем-то не устраивает — это неприлично и вообще оскорбление. Я так один раз пришёл из школы — смотрю, мой альбом для рисования лежит на столе в гостиной. И мать стоит руки в боки — мол, объясняй, почему не рисуешь цветочки и пейзажики. — Какой же трэш… — Эрику понадобилось время, чтобы это сказать. — Что там такого криминального было? — Да так, — Сергей сморщился, не желая вспоминать почти растворившуюся в памяти сцену. — Что там обычно подростки рисуют… Просто, — оживился он, — почему мать не могла у меня попросить, чтобы я показал? Другой вопрос, что всё равно бы не показал. И вот так во всех отношениях! — Жестоко, — прошептал Эрик. — Я такого даже представить не могу. — Ну да, ты счастливый, — без обиды бросил Сергей и втянул любимый запах. Вкусный, так и хотелось укусить в шутку. — Я понимаю примерно. — Эрик зарылся носом в его волосы, прикусил губами прядь. — Тебя отняли от бабушки, а родители оказались, кхм, не очень. — Нормальные родители по меркам СНГ, — буркнул Сергей. — В такой обстановке действительно не научишься выражать чувства, — возразил Эрик. — Ко мне-то никогда не приставали с этим «мужик должен». Да, мама хотела воспитать из меня воина, а папа — задрота. Но и они потом поняли, позволить мне быть собой — лучшее, что можно для меня сделать. И я им очень благодарен, потому что если бы жил с такими, как твои… Не знаю, наверное, меня давно бы уже на свете не было. Эрик замолк и перевернулся на спину, сложив руки на груди, как тюлень. Сергей, не выпускавший его руку, тоже посмотрел в потолок — в отличие от стен, там не нашлось ничего интересного. Бледный глаз люстры едва разгонял сгустившуюся по углам темноту. Стояла середина ноября, мрачные ночи набирали силу. Миннеаполис находился примерно на одной широте с Питером, Сергей, когда уезжал, знал, к чему готовиться. И почему-то не захотел выбрать другой город, где солнца побольше. Словно знал, что именно здесь найдёт счастье всей своей жизни. Счастье было с затеями, непростое — однако Сергей, наплакавшись, решил его не упускать. Похоже, плакать полезно — в голове что-то перемкнуло, встало на место. Все старые страхи и вбитые с детства стереотипы показались далёкими призраками. Жизнь слишком короткая, чтобы жить по чужой указке — тут бы свой путь найти для начала… — О чём ты сейчас думаешь? — вдруг спросил Эрик. Странный вопрос, но Сергей почему-то замер и прислушался к себе. Его никогда о таком не спрашивали, поэтому в первое мгновение он увидел внутри себя пустоту. Но пустоту приятную — облегчение. — Мне спокойно. С тобой. — Подумав, медленно произнёс он, и почесал успевшую промокнуть бороду. — Я даже ни о чём не думаю. Сергей хрюкнул — от лежания на боку нос заложило. Эрик тут же протянул платки и спросил: — А чего плакал тогда? — Я же переживал! — Сергей трубно высморкался и стиснул грязный платочек. — Все эти две недели только о тебе и думал! Представлял, как приду, извинюсь, и как у нас потом всё хорошо будет… И вот, прихожу — а ни одного слова придумать не могу! Я же ни по кому… ни по одной из бывших, — Сергею ещё никогда не было так трудно подобрать на английском нужное слово, — так не переживал! Просто расставался и всё, жил дальше. А ты для меня действительно много значишь. Но я тебя не заслуживаю. Прости меня, пожалуйста… Последние слова он выдавил сквозь слёзы — и снова затрясся в рыданиях, вцепившись растерянному Эрику в футболку. — Сэр, тише. — Эрик перекатился на бок, чтобы обнять его. Сергей больше не хотел упрекать любимого за безжизненный голос — механическое звучание отрезвляло и успокаивало. — И не надо разговоров, будто ты чего-то не заслуживаешь. Ты просто другой. И для того, чтобы мы жили долго и счастливо, тебе надо осознать одну вещь. Сергей всхлипнул, давая понять, что готов слушать, но Эрик окликнул его и заставил посмотреть на себя. — Не все люди должны быть вроде мистера Подхвоста из «Коня БоДжека», — строго произнёс Эрик, пока Сергей удивлялся, какие у него длинные чёрные ресницы. — Такие весёлые, оптимистичные, аж бесят. Вовсе не плохо любить одиночество, поплакать иногда. Люди разные бывают, короче. — Это понятно, — прохрипел Сергей и испугался вспыхнувшего в глазах Эрика возмущения. — Но почему-то ты очень удивлялся, когда я про свою жизнь рассказывал. Как это так можно — в тридцать лет сидеть дома с мамой! У тебя не было знакомых интровертов?! Сергей насупился. — Ну вот, ты теперь злишься. — А ты что делаешь? — в свою очередь, Эрик гневно сдвинул брови, не менее демонические, чем у его любимого Спока. — Истеришь. Хотя сам дал дёру, когда увидел меня в слезах! Он резко сел, приняв турецкую позу, и скрестил руки на груди. Сергей сел тоже и повторил, с трудом удерживая взгляд на любимом сердитом лице: — Ты простишь меня? — Да, — решительно выдохнул Эрик, черты его смягчились. — Но запомни: ты не научишься слушать других, если не будешь слышать себя. — Принято. — Сергей улыбнулся и протянул возлюбленному руки. Тон Эрика оставался суровым, однако он не собирался сердиться. Устал столько чувствовать, это видно. Они взялись за руки и покачали ими, глупо улыбаясь. Слёзы у Сергея не высохли, зато он успокоился. Вот если бы все ссоры заканчивались так же… И всё равно уточнил: — Можно считать, что мы помирились? — Конечно. Но если ты настроен на долгие отношения, я это так не оставлю. Будем работать над твоим душевным здоровьем. Сергей видел множество мемов, где жена ведёт мужа к психологу, и не хотел оказываться на месте персонажа, над которым смеются в интернете. Похоже, выражение лица его в этот момент стало ужас какое растерянное — раз Эрик потряс его руку и поспешил успокоить: — Я просто не ожидал, что ты заплачешь. Но я вообще плохо понимаю, как люди могут отреагировать на мои слова или жесты какие-то. Хотя и книги читал, и к психологу ходил. — Для тебя имеют значение только слова? — догадался Сергей. — Наконец-то! — Эрик даже глаза закатил. — Да, слова в самом прямом смысле, а не метафорически, постиронически или как-нибудь ещё, помнишь «Кота в Сапогах»? Я не хочу, чтобы ты копил в себе эмоции, — продолжал он, поймав ответную улыбку Сергея, — а потом вот так рыдал и не говорил, что случилось. Я же тоже беспокоюсь за тебя, — прибавил он тише, — и люблю тебя. Мне бы совсем не хотелось расставаться по причине «не сошлись характерами». — И мне бы не хотелось, — глухо отозвался Сергей и постарался придать себе бодрый вид. — Будем исправляться! Эрик прикрыл глаза на мгновение и погладил его по руке. За окном стало совсем темно, и голубоватый свет умной лампы казался похожим на лунный. — Я зажгу гирлянду? — спросил Эрик. Сергей оглянулся — у него за спиной действительно висела на стене гирлянда из голубых, розовых и бледно-зелёных звёздочек. Вряд ли она истерически мигала, подобно тыковкам в коммуне. Он согласился, и гирлянда засветилась бледным, но ласковым золотистым светом. Стало видно налепленных на обои мемных котов и календарь две тысячи сорокового года с кадрами из клипов Леди Гаги. — Что теперь будем делать? — поинтересовался Эрик, поправив державшиеся на честном слове звёздочки. Сергей спустил с кровати затёкшие ноги. — Если я тебе не надоел, я бы остался. Но это только по твоему самочувствию. Тебе же нормально? — с усилием произнёс он. Спрашивать о таком казалось до позорного непривычно, но Эрик лишь улыбнулся и потрепал Сергея по волосам. — О, есть прогресс! Вот так и станем разговаривать. Да, мне нормально, — прибавил он своим обычным добродушным тоном. — Меня хватит посмотреть что-нибудь тупое или пройтись тут поблизости. — Может, маму твою подождём? — нерешительно предложил Сергей. — Пусть она убедится, что мы точно помирились. Эрик миролюбиво прищурился. — Может. И… я в это время обычно ужинаю. У меня есть рис и свинина в терияки с ананасами, будешь? — Ещё спрашиваешь! — Сергей от одного названия чуть слюной не захлебнулся. — Я по твоей готовке ужасно соскучился! *** Эрик налил немного воды в сковородку, чтобы разогреть рис и мясо — Сергей удивился в мыслях, но сдержался и не полез с предложениями поставить в микроволновку или немного поджарить, как делают нормальные люди. Если Эрику удобно, решил Сергей для себя, пусть. Результат-то всё равно один — вкусный. Поэтому Сергей молча ждал ужина и разглядывал фотографии на холодильнике. Кухню освещала маленькая настенная лампа, точно в день их расставания, но лица с фотографий уже не казались Сергею угрожающими. — Думаю, мама опять уедет ночевать к своему профессору, — внезапно проворчал Эрик, но так тихо, что смысл не сразу дошёл до задумавшегося Сергея. — Последнее время только с ним и тусуется, только про него и рассказывает, Ричи то, Ричи сё… Последнюю фразу Сергей скорее угадал, чем услышал, и усмехнулся: — Ты и в прошлый раз без особого тепла о нём говорил. Всё очень уж напоминало вечер их прощания. Но в мажорной, солнечной гамме. — Да потому что он буквально мой покойный дядя! — Эрик с мультяшным негодованием взмахнул лопаткой. — И на лицо, и по характеру, если верить папиным рассказам. И у мамы с ним всё серьёзно… Хотя он всего на десять лет меня старше. — Он по бабушкам, — не удержался Сергей и кашлянул, стоило Эрику смерить его ледяным взором. — Извини. Но ты же сам сказал, будет здорово, если твоя мама сейчас устроит личную жизнь, — нахмурился он в недоумении. — Или тебе этот профессор не нравится? Чего хоть за человек? — Не, он хороший. — Эрик потянулся в шкафчик на плитой, и на полоске белой кожи между штанами и задравшейся футболкой Сергей увидел милую чёрную родинку. — На том берегу, где ещё музей Вайсмана, Университет Миннесоты, мистер Алмонд, — уважительное обращение к «профессору» далось Эрику с трудом, — зоологию там преподает. Ехидный, но добрый, весь на позитиве, экспрессивный такой. Картины мои ему понравились. Хотя я в людях плохо разбираюсь. Он достал из шкафчика две небольшие, но глубокие мисочки из голубого стекла, и разложил еду — Сергею побольше, себе поменьше. Риса под мясом, пропитанным бурым соусом, было почти не видно. — Ревнуешь? — деликатно подсказал Сергей, когда сели за стол. — Возможно. — Эрик печально поглядел в свою мисочку. — Когда папа умер, мама не замкнулась на мне. Мы, конечно, пережили этот этап вместе, но пока я заедал горе, мама стремилась чем-то заняться. Она же двадцать лет с Dethklok прожила, кроме них, ни с кем не общалась. А тут у неё друзья появились, фонд этот. Ухажёры вот. Но это всё были шалости, мама знала, я с отчимом не уживусь. Сергей слушал и ел, стараясь уделять поровну внимания и тарелке, и Эрику. Нежнейшее, тщательно протушенное мясо таяло во рту, а сочетание сладковатого соуса и кисленьких кусочков ананаса было таким же необычным и восхитительным, как столкновение красного и синего на картинах Матисса. Разогретый в воде рис немного расквасился, но ощущение домашней магии и тепла, всегда охватывавшее Сергея от готовки Эрика, осталось на месте. — Просто мама обычно встречалась либо со шкафами типа Нэйтана Эксплоужена, либо с такими, как папа, — продолжал Эрик. — А тут она приводит этого Ричи, и я каждый раз думаю: «дядя Эрик, разлогиньтесь пожалуйста!» Глупо, наверное… — прибавил он и боязливо поглядел на Сергея — хотел узнать, вправду ли глупо. — Если этот Ричи дядька невредный, и твоей маме с ним хорошо, я бы, на твоём месте, пожелал бы ей счастья. А ассоциации… Разные бывают. Привыкнешь и замечать перестанешь. Эрик кивнул, запустив в рот вилку, а Сергей обернулся к холодильнику с вопросом: — А фотка твоего дяди тут есть? — А вот. — Эрик поднялся и указал на висевшую по центру дверцы фотографию. Странно держать на видном месте фотографии давно умерших людей, подумал Сергей — но вовремя прикусил язык. Если у него самого отношения с семьёй не сложились, это не повод упрекать Эрика, который родных крепко любил, и живых, и покойных. Хотя батя у него с причудами — это ж надо, назвать сына в честь мёртвого дяди… Судя по ярким цветам и красным зрачкам, фотографию сняли лет сорок назад. Отец Эрика и дядюшка, совсем молодые, очень походили друг на друга — пухлые щёки, длинные носы, широко расставленные маленькие глаза. Но если мистер Джомфру был парень видный, широкоплечий, то его худощавый, кудрявый брат — долговязый и щуплый. Фигура и удлинённое лицо Эрику точно достались от дяди. Ах да, и… особенность. — Это который умер за Dethklok? — боязливо шепнул Сергей. — Ты в коммуне рассказывал. Эрик кивнул, бережно притронулся к фотографии. — Если тебе всё ещё стыдно рисовать фанарты, — тихо произнёс он, — вспомни про них. — Не стыдно, — охнул Сергей и всё равно неуклюже переступил с ноги на ногу. — Я на днях выложил на Тамблер скульптуру по «Футураме». Помнишь, я ещё давно говорил, что хочу сделать часы? — Помню… — Лицо Эрика словно осветилось изнутри, глаза засверкали, словно из-за серых туч показалось солнце. — Ты правда смог? Правда-правда?! С каждым словом его внутренний свет разгорался всё сильнее. Сергей улыбался, краснел — и не мог отвести глаз от чудного, обожаемого лица. — Не так уж страшно оказалось, — смущённо фыркнул он. Эрик пискнул по-девчоночьи и повис у него на шее. Сергей охнул, невольно подхватив любимого под мягкие ляжки — столь бурного порыва он не ожидал. Но всё же был счастлив ощущать Эрика в своих объятиях, счастливого и спокойного, как прежде. И чувствовал себя готовым сделать всё, лишь бы Эрик оставался таким подольше. Однако как ради этого наступать на горло своим заморочкам… — Раз уж ты собрался меня перевоспитывать, — он кашлянул, стараясь звучать серьёзно, и чуть отстранился, — может… поживём вместе? Я понимаю, тебе тяжело будет вот так внезапно всё менять, — поспешно прибавил он, хотя Эрик глядел так же внимательно и ласково. — Я ж на словах не пойму, чем тебе сделать хорошо и чем — плохо. Эрик отвёл глаза и шумно потянул носом. — Мне правда будет тяжело, — он отпустил Сергея, но его руки всё ещё держал в своих, тёплых и нежных. — Очень. Возможно, случится маленький мелтдаун, и не один. Но если тебя это не оттолкнёт… — Эрик с опаской поглядел исподлобья, и пальцы его разжались. — Я не буду врать, я напугаюсь. — Сергей вспыхнул до корней волос и крепко сжал норовящие ускользнуть пальцы. — Но очень постараюсь, чтобы не вышло безобразие, как в прошлый раз. Для тебя. Эрик прищурился и светло улыбнулся. — Если так, давай попробуем.