总有一天; a place to hide (can’t find one near)

      За всю жизнь Лань Чжань делил постель с кем-либо только в предсмертные минуты.              Больничная койка не была рассчитана на двоих, а тем более на троих. Он не уверен, было ли это сном или реальностью, но помнит маму в те последние дни, когда её улыбки были слабыми и вымученными, точно остатки мятной зубной пасты из тюбика. У неё уже не было сил поднять его или Лань Хуаня к себе на койку, однако она всё равно добивалась того, чтобы их отец усадил их к ней на руки. Они прижимались к её бокам — когда-то мягким и податливым, — но Лань Чжань помнит, как осторожно прижался щекой к её плечу и почувствовал лишь кость. Словно лежал на гробу.       — Надо бы снять их с тебя, — сказал отец. Лань Чжань задремал, маска на лице почти надвинулась на глаза. Это были одни из последних сказанных отцом слов. — Они испортят твои трубки.              — Пускай, — ответила мать. — Да и вообще сколько ещё я смогу это делать?              Достаточно долго, чтобы повернуть лицо к Лань Чжаню, пока она не прижалась потрескавшимися, словно кошачьим языком, губами к его лбу и сказал своим севшим голосом: «Ты ведь знаешь, что мама всегда будет с тобой?».              Лань Чжань проснулся от того, что кто-то стянул его с койки; старший брат уже плакал, кричал на сычжоуском диалекте, а в палату ворвались врач и сопровождающие её медсёстры, кричавшие, чтобы кто-нибудь вывел детей. Уведите детей! — требовали они с тянущимися к матери руками, Лань Хуань кричал: Нет! Нет! Мама! Мама, ты сказала, мама, ты обещала...              Воспоминания Лань Чжаня с того дня и последнего дня, когда он видел отца, державшего за руки его и Лань Хуаня по обе стороны от себя, разрывает большой, пустой промежуток. Они стояли втроём перед чёрно-белым портретом матери, увитый белыми лилиями и хризантемами. Она улыбалась, как и всегда, даже в конце жизни. Он не плакал. Возможно, с ним что-то было не то, но, когда Лань Хуань был протекающим, оставленным без внимания краном в мотеле сыном, то у Лань Чжаня не было ничего. В шесть лет, почти в семь, пришла пелена, а потом так и не ушла.              Даже в квартире их дяди он с Лань Хуанем спал на разных диванах, когда папа и дядя спорили до глубокой ночи. Их голоса то всплывали, то исчезали, точно в лихорадке, и Лань Чжань никак не могу уснуть, привстав на несуразном диване из бамбуковых циновок с полотенцем вместо одеяла и жужжащими у ног комарами. О чём ты только думаешь, Лань Шэньян? Гэ. Ты сам-то себя слышишь? Ты нужен детям. Им нужен отец. Что ты задумал? Они уже потеряли маму. Ты с ума сошёл?               — Они опять ругаются, — подал голос Лань Хуань. Он тоже привстал, волосы мерцали у открытого окна. — Я тоже не могу уснуть.              — Папа злится на нас, — сказал Лань Чжань.              — На нас? Нет, думаю, он грустит, что мамы... больше нет.              Они уставились на светящуюся стрелку света под дверью кабинета дяди, вдвоём встревоженно наблюдая за тем, как постепенно нарастали крики.              — Папа сказал, — ответил Лань Чжань своим призрачным, бесцветным голосом, чувствуя, как брат повернул к нему голову, — что, глядя на нас, он видит только смерть.              — Ох, — Лань Чжань издал звук животного, которого резали. — Я хочу, чтобы мама вернулась. Я хочу к маме. Они даже не дали нам попрощаться. Они просто сказали нас увести. Я хочу к маме. Я хочу...              Мама.       Чжань-Чжань, как ты в последнее время?       Не очень.       Что такое, мой Чжань-Чжань?       У меня есть друг…       М-м?       Друг, который собирался присоединиться к тебе.       Он был болен?       Да. Но не как ты. Он решил. Ему хотелось.       Ох, Чжань-Чжань.       Всё в порядке. С ним всё хорошо. Он всё ещё здесь со мной.       Он, этот друг, делает тебя счастливым, да? Тот, что играет на фортепиано?       …М-м.       Тогда и я счастлива.              Лань Чжань открывает глаза нежно-голубым утром, когда тени квартиры перестают кружиться в темноте. Он просыпается даже раньше, чем обычно, — ровно в пять часов утра. У него есть мгновение, чтобы задуматься, что его разбудило, когда он пробует пошевелиться и понимает, что не может, а потом… Вэй Ин.              Ночь возвращается к нему липкими, неровными волнами. Выйдя из душа, он видит, что Вэй Ин уснул на диване с идущим по телевизору документально-криминальным фильмом. Отправка сообщения Цзян Яньли и Цзян Чэну. Возвращение брата домой, шок, смывающий блеск от алкоголя во взгляде, когда он увидел бодрствующего Лань Чжаня на диване с ногами Вэй Ина на его коленях. То, как он ложился спать на футоне в кабинете, жёсткие, как боль в пояснице, подушки, только чтобы увидеть лихорадочные сны, как он гонится за Вэй Ином по ледяной реке. То, как его разбудили в самый страшный час ночи, в коридоре — мертвенно-бледное и нерешительное лицо Вэй Ина. Вэй Ин, пропитывающий плечо своей одежды, плачущий так, как никогда до этого не слышал Лань Чжань, точно все камеры его сердца в один миг опустели.              Вэй Ин. Его тёплое и тихое дыхание на шее Лань Чжаня, ритмичный журчащий рокот рассвета. Во время сна они сдвинулись, но ненамного. Не отодвинувшись — приблизившись друг к другу, не видя и не чувствуя, и всё-таки нуждаясь. Лицо Вэй Ина где-то в шее Лань Чжаня, но, когда сон отступает, он переживает, что это плохой угол. Вэй Ин может проснуться со скручивающей шею судорогой. Одна рука сжимает футболку Лань Чжаня. Ноги затекли, на бедро наваливается неподвижный вес.              Он пролежит здесь вечность.              Должно быть, уже почти пять, не совсем, хоть и близко. Телефон Лань Чжаня каждую ночь заряжается на тумбочке; скоро прозвенит будильник. Пение птиц: ему никогда не нравилось резко просыпаться. Он не хочет разбудить Вэй Ина, но попробовать дотянуться через него до мобильника и не разбудить толчком — рискованная стелс-игра. Обычно у Вэй Ина не крепкий сон, только если он не выпьет, и тогда весь мир могло охватить огнём, прежде чем он хоть немного проснулся бы.              Лань Чжань размышляет над тем, как ему поступить. Он слегка сдвигается, чувствуя, как вес Вэй Ина смещается с него с лёгким недовольством пружин матраса. Затем он перемещается дальше, чувствуя себе смелее, и тут из Вэй Ина вырывается бездумный протест во сне — словно крошечный испуганный писк кролика, на гнездо которого наступили, — и Лань Чжань замирает.              Затем дыхание Вэй Ина вновь выравнивается, приятно и таинственно собираясь во впадинке между ключицами Лань Чжаня. Его тело начинает просыпаться, затёкшие конечности шипят острыми помехами телевизора, между тем как кровь проносится к покалывающим кончикам пальцев. Он тянется над головой Вэй Ина, телефон оживает, когда он нажимает на него. Звонки будут заглушены, и уведомления будут появляться в Центре уведомлений до тех пор, пока не сработает будильник в 5:00.              Он отключает его в 4:58. После чего, приложив несколько отчаянных усилий, Лань Чжань выбирается из объятий Вэй Ина и смотрит, как тот перекатывается на нагретое, освободившееся место Лань Чжаня.              В ванной Лань Чжань пристально смотрит на себя в зеркале. У нижних век болезненный оттенок, фиолетовый цвет кожи — что-то среднее между розоватым оттенком и синим пятном, что говорит о том, что он не выспался. Волосы закручиваются с той стороны, на которой он спал, чего обычно никогда не бывает, — на месте, где на них спал Вэй Ин. Его охватывает необъяснимое сильное желание оставить всё как есть. Доказательство, что он делил с кем-то постель. Доказательство, что на нём спал Вэй Ин. Доказательство, от которого он не должен был быть счастливым, потому что Вэй Ин нашёл его посреди ночи, утопая во мгле, и Лань Чжань пошёл с ним без колебаний, но, как ни глупо, сердце его поёт.              Лань Хуань уже проснулся и мелкими глотками пьёт чай из чашки за обеденным столом, вытащив телефон и надев брюки, что для человека, принёсшего с собой неприятный запах хуанцзю, выглядит пугающе собранным. Брат поднимает голову, когда Лань Чжань садится за стол со своей чашкой чая; лицо пощипывает после умывания.              — А-Чжань. Тебе хорошо спалось?              — М-м.              — Ты встал намного позже, чем обычно.              — Да.              Лань Хуань опускает свою чашку чая и телефон, что означает, что он полностью заинтересован в разговоре. Для Лань Чжаня никогда ничего было слишком рано, однако на этот раз он понимает Вэй Ина, когда тот жалуется: Для этого слишком, слишком рано.              — Я увидел, что утром в кабинете никого не было.              Лань Чжань пристально смотрит на брата.              — Хм.              — Как и на диване.              — Вэй Ину не хотелось спать одному.              Брови Лань Хуаня приподнимаются так высоко, что чуть ли не достают линии роста волос.              — Он спал в твоей кровати? Вместе с тобой? — он произносит вторую часть так, словно Лань Чжань только что признался в том, что сбежал с незнакомцем. Во всегда вежливом голосе брата слышится восходящая интонация. Лань Хуань никогда не повышает голос, когда спрашивает; ему свойственно утверждать, и люди сами непринуждённо сообщают ему информацию. Иногда ни с того ни с сего. Это ценный навык для бизнеса, к которому Лань Чжань никогда не проявлял интереса.              — Если это значит, что ему будет лучше, я сделаю это.              — Я понимаю, а-Чжань, я лишь удивился, — отвечает Лань Хуань. — Я знаю, что ты очень трепетно относишься к своему спальному месту.              Трепетно — слишком мягко сказано. Кожу Лань Чжаня покалывает от представленного пота, несмотря на включённый кондиционер, кожа помнит: конец лета. Мерцание противомоскитной лампы в приёмном покое, точно забытый на коже утюг. Наполняющее комнату всхрапывание младшего дядя. Лань Хуань рядом с ним, крепко спящий под храп. Лань Чжань уединился на скрипучей двухместной койке с изношенным бамбуковым матрасом, из-под которого торчали синие и красные нитки, и сидел, прижавшись лицом в окно, считая огни, всё ещё горящие в высотном жилом доме в соседнем квартале. Они вспыхивали и гасли, будто закрывающиеся глаза, по мере того как тянулись часы. Тридцать два. Двадцать семь. Девятнадцать. Четыре.       Два из них оставались включёнными на протяжении всей ночи, пока небо не протёрло свои забитые песком глаза в лучах рассвета, и Лань Чжань гадал, чего ради те люди вдалеке не спят. Экзамены? Ссоры? Страх, что если они заснут, то проснутся, а кто-то из их близких умер? Быть может, они просто забыли их выключить. А может, кто-то посчитал, что это будет романтично.              Теперь брат внимательно его рассматривает с холодным утренним беспокойством. А-Чжань, ты не спал? Почему ты не спал?              — Да, — говорит Лань Чжань и делает ещё один глоток чая. Тёплый след от него тянется до самого живота.              — Значит, это помогло?              — Помогло.              — Надеюсь, ему лучше, а-Чжань.              — Я тоже на это надеюсь.                     Вэй Ин просыпается точно так же, как и заснул, словно пытается от чего-то убежать.              Он на спине, уши, глаза и рот — барабанная дробь крошечных возмущённых сердец на его лице. С тем, как сильно стучит у него в голове, он мог бы быть одним из тех кальмаров, у которых их куча, — или это были черви? Всё вокруг пахнет сном, а также оливковым цветком и чаем, и ты в порядке, с тобой всё хорошо. Пуховое одеяло спадает с половины лица, которую он всегда под ним прячет, и тут он вспоминает: Лань Чжань.       Лань Чжань со своим нежным голосом и тихим дыханием, тёплым плечом, рукой, похожей на ручку плетёной корзины, бережно обнимающей Вэй Ина за талию. Сейчас в кровати никого нет, и даже эта пустота пульсирует так, словно эта кровать не предназначена для сна одному: она уже знает два тела.              Когда он встаёт и проходит мимо кабинета, направляясь в ванную, то вздрагивает при виде Лань Хуаня за столом с открытым окном и включённым светом. От шума мужчина поднял голову и повернулся, и улыбка расплылась по лицу, когда он заметил в дверном проёме Вэй Ина.              — Вэй Ин, — говорит он, отодвигая стул от своей работы. Стул вращающийся. Колёсики, пятиконечные ножки. Вэй Ин нервно зажмуривается и сглатывает, затылок светится красным, как огни взлётной полосы. — Надеюсь, тебе хорошо спалось. А-Чжань уже ушёл на работу, но он сказал мне, что ты можешь остаться или уйти, как тебе захочется.              Лань Хуань одет в рабочую одежду и, похоже, не собирается уходить.              — Да, хорошо, спасибо, мне... мне жаль, что я навязался. Такого больше не повторится.              — Ничего подобного, — Лань Хуань взмахивает грациозной рукой. У него, как и у Лань Чжаня, руки пианиста, но не такие выразительные. — Это мне стоит извиниться. Лань Чжань сказал, что ты ждал меня вчера вечером, потому что я сказал, что хочу тебя увидеть и убедиться, что ты в порядке, — он замолкает, словно в ожидании, что Вэй Ин что-то скажет, после чего добавляет: — Надеюсь, что это так.              — Наверное, мне... лучше.              — Это хорошо, — отвечает Лань Хуань. — Лучше — это хорошо.              — Да, — вяло говорит Вэй Ин.              Лань Хуань внимательно смотрит на него с одной из своих нечитаемых улыбок, после чего скрещивает ноги.              — Лань Чжань, полагаю, много чего рассказывал тебе о нашей маме, — говорит он.              — О. Да, рассказывал, — подтверждает Вэй Ин. Их мама была красивой. Он видел фотографии; у Лань Чжаня есть парочку на телефоне, сфотографированных из их старого семейного фотоальбома. Лань Чжань похож на неё. Он полагает, что Лань Хуань пошёл в их отца.              — Когда она болела — а это было на протяжении всей нашей жизни, — Лань Чжань думал, что от рисунков на руках ей станет лучше. Или в каком-то смысле станет более настоящей, потому что не так страшно, когда рядом с иглой солнце или цветок. Он спрашивал её, чувствует ли она себя от этого лучше, и она отвечала: «А как же!». А я, будучи тем, кто я есть, должен был спросить: «Насколько лучше?». И она притворялась, что задумывается. Мама всегда говорила нам, что нужно думать, прежде чем говорить, чтобы не жить с сожалениями, и отвечала: «Когда вы приехали, моя боль была десять. А сейчас — девять».              — О, — отвечает Вэй Ин. — О, он многое мне рассказывал, но он не… не рассказывал мне этого.              — Это было в самом начале. Наверное, он уже не помнит подробностей, — говорит Лань Хуань, по-прежнему улыбаясь. — Ладно. Меня всегда это тревожило. Я всё время говорил, что девять — это много. Девять — это всё равно много, чтобы было больно. Но наша мама… она отвечала: «Девять — это хорошо. Девять — это меньше десяти. Однажды может стать восемь. Когда-нибудь может быть даже семь, и, быть может, она никогда не будет равняться нулю, но однажды будет всего лишь два или три». Она сказала помнить нам об этом. Даже если тебе всё ещё больно, даже если это изменение кажется ничтожным, меньше — это хорошо.              Вэй Ин зависает в дверях, будто призрак, пойманный посреди охоты.              — Спасибо, Хуань-гэ, — наконец благодарит он, оторвав язык от нёба. В последнее время он не был в восторге от непрошеных советов, однако в случае с Лань Хуанем это больше напоминало веру, чем совет. — Я тоже это запомню.              — Я рад, — позади него на компьютере пикает оповещение, и он делает жест, что ему пора возвращаться к работе.              — Почему ты не в офисе?              — Я могу приходить и уходить, когда хочу. Привилегия консультанта, — отвечает Лань Хуань, вновь повернувшись лицом к столу.                     Чаще всего по утрам у Вэй Ина начинает болеть голова, когда он чистит зубы, полощет рот, сплёвывает и видит себя в том зеркале. Мозг плещется туда-сюда, словно мумифицированный эмбрион. Сегодня всё происходит наоборот. К тому времени, как он добирается до раковины, головная боль после пробуждения начинает затихать, насыщенный запах цветов оливы заглушается городским воздухом, проникающим сквозь окно. За ним сезон сливовых дождей удерживает небо цвета скатавшегося ворса носков. В первое за всю кажущуюся миниатюрную жизнь утро в висках Вэй Ина воцаряется тишина, и он вновь тянется к шраму, потирая его, точно пытаясь проверить, что дома кто-то есть.              Когда он берёт мобильник, на экране блокировки появляется сообщение Лань Чжаня, перекрывающее их лица.                     Лань Чжань       в холодильнике есть еда, если ты голоден       сомневаюсь, что у нас есть масло чили, но у нас есть лао ган ма       и чесночный соус.              Вэй Ин       лань чжань, ты слишком добр ко мне!!       я не хочу больше тебе навязываться       прости за прошлую…              Вэй Ин стоит с пеной от зубной пасты на губах, щётка торчит изо рта, словно дуделка для детской вечеринки. Он удаляет последние слова, грызя щетинки, когда они проскальзывают в зубах.              Вэй Ин       спасибо за прошлую ночь       спасибо за всё.              Когда Вэй Ин возвращается домой, в квартире — ноющий пустой желудок. Он чувствует на одежде принесённый запах улицы, квартиры Лань Чжаня, и его телефон звонит раньше, чем ему удаётся снять обувь. Он пытается развязать шнурки одной рукой, балансируя на одной ноге, и не споткнуться о пару танкеток с завязками сестры, стоящей прямо у входа. На полпути он падает, теряя равновесие, и обувной стеллаж врезается ему в спину, когда он приземляется на коврик для ног.              По пути назад, в метро, он набросал пару ответов своим студентам, Лань Чжаню, чтобы он знал, что он уехал, даже Не Хуайсану, который каждые несколько дней оставлял ему сообщения, спрашивая, не знает ли он какую-нибудь глупую светскую сплетню.              Вэй Ин признателен за это. За эту нормальность, движение жизни вперёд вокруг него и вместе с ним. Он пока не знает, нравится ли ему это, но не возражает.              После того, как сенсорный экран наполовину утонул, в некоторых местах по бокам он не реагирует на прикосновения, точно под ним обрубили нервы. Мужчина приостанавливается, поставив ногу на колено, чтобы сначала разблокировать телефон. Он не сторонник системы распознавания лиц.              — А вдруг меня похитят и похитители захотят разблокировать мой телефон, чтобы получить информацию, и им понадобится лишь поднести его к моему лицу? По крайней мере, если я продолжу использовать код доступа, им придётся поколотить меня, чтобы его получить, а потом, возможно, сдаться, когда до них дойдёт, что я в высшей степени крепкий и упёртый.              Лань Чжань пристально смотрел на него на протяжении двух ударов сердца, трубочка от бобы была мокрой и блестела совсем рядом от его губ. Вэй Ину было интересно, какой на вкус заказ Лань Чжаня; уже потом он узнал ответ: «Ужасно Похожий на Домашний Чай».       — У тебя в телефоне много секретной информации, ради которой стоит похищать людей? — поинтересовался он, нахмурившись.              — Нет. А разве ты раньше об этом не задумывался? — ответил Вэй Ин.              — До этого разговора — нет.              — Тебе повезло, — посетовал Вэй Ин. — Значит, ты, наверное, никогда не думал и о рисках, связанных с распознаванием отпечатков пальцев.              — Теперь думаю.                     Лань Цзинъи       УЧИТЕЛЬ ВЭЙ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!       МЫ ТАК ПО ТЕБЕ СКУЧАЛИ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!       никогда нас не бросай!!!!!!!!!!!!       учитель лань такой страшный!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!       [Голосовое сообщение]       [Голосовое сообщение]       [Голосовое сообщение]       (つˆ⌣ˆ)つ⊂(・﹏・⊂)       (это я обнимаю тебя учитель вэй)              Вэнь Юань       учитель вэй! очень рад, что ты вернулся!       мы надеемся, что тебе уже лучше!        [Голосовое сообщение]       цзинъи, цзычжэнь и я усердно занимаемся, честно       а ещё мы прямо сейчас гуляем              Оуян Цзычжэнь       учитель вэй, если бы ты не вернулся, я бы бросил фортепиано              Лань Цзинъи       цзычжэнь преувеличивает              Вэнь Юань       цзычжэнь учитель лань похвалил вчера твою игру??              Оуян Ичжэнь       а вдруг мне это лишь показалось…              Лань Цзинъи       ?????              Вэнь Юань       ну как бы там ни было мы очень рады, что ты вернулся, учитель вэй!              Он смеётся. Смех вырывается шипением, словно вода, проходящая через сухие трубы с накипью, однако он выходит, цветок оливы пробивается сквозь него, лёгкие чувствуют запах ярко-синей мяты, а Вэй Ин сидит на полу в квартире и смеётся.                     За одиннадцать лет, что Вэй Ин знает Лань Чжаня, видел он его пьяным лишь однажды.              Персиковый Оттенок Щёк Моего Лучшего Друга После Одного Глотка Хуанцзю.              Это было в каком-то ресторане на пересечении улиц юга Сянъяна и Юнцзя, словно бдительный дорожный знак, окутанный дымом от барбекю. Мяньмянь, учившаяся в консерватории на курсе виолончели, всю неделю аккомпанировала с Вэй Ином и спросила, не хочет ли он сходить поужинать. Когда Лань Чжань зашёл в лифт перед их отправлением, она добавила: «Ты тоже, Лань Чжань. Хочешь с нами?».              Ни у кого из них не было идей. Девушка налила всем хуанцзю, и Вэй Ин наблюдал, как Лань Чжань на миг помедлил со своей пиалкой, прежде чем опрокинул её в себя, как и они оба. Вэй Ин знал, что Лань Чжань не ест мяса, поэтому они заказали для него достаточно овощей, чтобы он мог обжарить их рядом со свининой и курицей. Однако на протяжении всего ужина Лань Чжань был таким тихим и мрачным, что Вэй Ин, пусть и наполовину подшофе, но ещё способный много выпить, завязал с этим.              — Я сдаюсь, — заявил он, отодвигая свой бокал. — Ты победила, Мяньмянь. И скажи своим друзьям, что ты победила. Реванш позже.              — Что? Уже? — спросила она, почти налив хуанцзю в свой бокал. Её рот слегка сложился в маленькую букву «о» от удивления, а лицо стало розовым пятном в дыму от гриля. Они уже давно закончили с обычной едой, и, если Вэй Ину не померещилось, он мельком увидел, как Лань Чжань буквально раскачивался на своём месте. — Чёрт, а ты не врёшь? Моя сестра могла бы тебя перепить.              — Не сомневаюсь. Давай, я заплачу…              — Только через мой труп, — отрезала она, вырывая чек у него из-под руки, полностью оторвав один уголок. Вэй Ин до сих пор помнит, как уставился на него — бумажку с мягкими краями под пальцами, когда девушка чуть ли не кинула свою карточку проходящей мимо официантке. — Я заставила тебя аккомпанировать мне всю неделю — не собираюсь быть у тебя в долгу ещё больше.              Так что Вэй Ин оставил всё как есть. Они попрощались на станции метро, пахнущей жареным мясом и гарью, пообещав увидеться в понедельник, а потом…              — …о, ты дома, — произносит Цзян Чэн, и Вэй Ин чуть не взлетает до потолка от неожиданности. — Ты снова занимаешься.              — Я не занимался уже несколько недель, — отвечает Вэй Ин. Он бросает взгляд на часы, стоящие на фортепиано; он за ним уже более двух часов, а пальцы всё равно вялые. Когда он сел — головная боль уже начала свою назойливую, металлическую пульсацию, — ему пришлось потратить добрых пятнадцать минут, чтобы разбудить пальцы, костяшки которых были парализованы и напряжены, играя гаммы в ля-миноре и соль-мажоре, двигаясь взад-вперёд по клавишам. Судя по примечаниям Лань Чжаня, его студенты работают над Моцартом и Скрябиным, поэтому он достал ноты, по которым они работали, и играл по ним, пока не почувствовал, что тело снова ему принадлежит. — Хорошо вернуться.              Цзян Чэн хмыкает.       — Приятно видеть тебя за фортепиано, — замечает он. — Ещё немного, и оно бы расстроилось. Когда ты за ним не сидишь, оно выглядит сиротливо.              Для того чтобы фортепиано расстроилось, нужно больше времени, чем пара недель.              — Знаю, — отвечает Вэй Ин, потому что слышит всё, что не говорит брат.              Цзян Чэн ещё мгновение топчется в прихожей со всё ещё душащим его офисным бейджем.              — Я принёс домой вонючий тофу.              — Блин, ты не должен был этого делать.              — Знаю, что не должен. Но всё равно принёс, тебе надо больше есть.              — Я нормально ем. Поем позже, — отвечает Вэй Ин. В висках пронзительное янтарное бряцанье ключей. — Не о чем переживать.              — Ты можешь позже поделиться с Лань Чжанем, если ты об этом.              — А? Нет, мне просто… не сильно хочется есть, и болит голова, ясно? Головные боли вполне обычное дело, просто когда по голове словно молотком бьют, еда не первое, о чём я думаю.              Выражение лица Цзян Чэна с раздражённого резко меняется на обеспокоенное, а потом до мрачной смеси того и другого.              — Лекарства не помогают?              — С лекарствами всё в норме, — это из-за таблеток. Он справится с головными болями.              — Почему у тебя до сих пор болит голова? Может, тебе стоит обследоваться? Это ненормально. Возможно, тебе нужно поменять лекарство. Я оставил снотворное, когда ты был у Лань Чжаня, надеюсь, ты выпил эту хрень. Может, это новая проблема. Тебе стоит…              — Всё нормально! — рявкает Вэй Ин. — Ну болит у меня голова! В этом нет ничего удивительно!              Тишина пахнет ежевикой. Тягучей и пурпурной, словно свернувшаяся кровь.              — Ничего удивительного? — повторяет Цзян Чэн.              Вэй Ин пожимает плечами.              — Что это должно значить?              — Давай больше не будем об этом, ладно? Иди в душ, ты выглядишь и пахнешь измотанным. Ну же, иди.              Цзян Чэн бросает на него ещё один едкий, полный сомнений взгляд, после чего исчезает в коридоре, и Вэй Ин может вновь опуститься на банкетку фортепиано. Движение сбивает на пол кипу бумаг и книг, которые он читал и в которых делал пометки, экспериментируя с фразировкой. Больше стаккато. Более раннее начало трелей. Небрежно исполненные легато, переходящие в стаккато. Головная боль вернулась в полной силе, пульсируя за глазами, точно перерезанная артерия. В коридоре включается душ, раздаётся стремительный шум воды.              Лань Чжань       похоже, сегодня я тоже задержусь       я приеду к тебе поздно, надолго не задержусь       не стоит опять пересекать город, я приду к тебе              Вэй Ин       не стоит утруждаться ради меня!!!              Лань Чжань лишь отправляет ему стикер с кроличьей жопкой.              За ужином с Цзян Чэном они оба игнорируют стычку, произошедшую двадцать минут назад, как два незнакомца, пытающиеся не пересекаться взглядом на красном свете. Они почти полностью избегают этого, за исключением тех моментов, когда между ними распускается удушающая, напоминающая липкость тишина, и Цзян Чэн говорит: «Всё уже не так, как раньше», — даже не взглянув на Вэй Ина. Обещанные перемены; жестокая константа. Между его тарелкой риса и коробкой с тофу на вынос петляет небольшая прерывистая дорожка от соуса, переливающаяся золотыми жирными пятнышками на стеклянной посуде. «Больше нет».              — Да, — соглашается Вэй Ин. Ему кажется, что он смирился с этим, с тем, что всё не так, как раньше. Это значит, что жизнь движется вперёд.                     Когда Вэй Ин просыпается, его желудок — мышеловка, язык — нож мясника в зубах. Когда он глотает, к носу приливает кровь с железным привкусом, и простое движение рта приводит в действие напряжённый обруч в животе — блеватьблеватьблевать. Он не шевелится и ждёт, пока пройдёт тошнота, прижимая свёрнутый язык к внутренней стороне щеки. Он прокусил её, жуя во сне. Вэй Ин бесконтрольно думает: «Мне нужен Лань Чжань», и не чувствует себя глупо в следующую секунду от того, что подумал об этом. Так что думает ещё раз. «Мне нужен Лань Чжань».              Это его же кровать, тесная и до кошмарного мокрая, одеяла его удушают. Цзян Чэн раскинулся на животе, спящий, отвернувшись от него. Ночь ещё самая тёмная, когда рассвет кажется сказкой. Вэй Ин даже не знает, почему проснулся. Перед тем как лечь в кровать, он выпил снотворное и, как в любую другую ночь, беспокойно и оцепенело отключился, и комната кружилась, если он пытался слишком много двигаться и поворачиваться.       Телефон показывает, что сейчас два часа ночи. В темноте — лицо Лань Чжаня, пропадающее, когда экран гаснет.              Вэй Ин стучит по нему, будто ребёнок, стучащий по стеклу аквариума, лишь бы увидеть его, — вернись, посмотри на меня, — эту простую фотографию, которую он сделал с Лань Чжанем на Хуанхай-роуде два года назад после того, как для Вэй Ина закончился очередной сезон выступлений. Это был… Вивальди? Шопен? Он уже не мог вспомнить. Лань Чжань пригласил его на ужин, как и он сам, с тогда ещё студентами шестого уровня Вэй Ина. У него было множество постановочных фотографий с того вечера, каждая из которых становилась всё более и более тусклой по мере того, как он добирался до пары последних с оркестром, но Вэнь Юань украдкой поймал на фото, на котором Вэй Ин смеётся Лань Чжаню, обнимая букет роз и тигровых лилий.              В тот вечер Лань Чжань помог ему уложить волосы. Понадобилось лишь немного мусса и лака для волос, аккуратно убранные в свойственный Лань Чжаню полувысокий хвостик. Он добавил заколку в виде бабочки с крылышками на тонких пружинах, чтобы те двигались вместе с головой Вэй Ина.              — Так свет поймает все линии твоего тела, — терпеливо объяснял Лань Чжань, в то время как Вэй Ин вертел голову туда-сюда, глядя, как она порхает.              Блеватьблеватьблевать. Голова вновь начала свою обычную программу рок-группы, не обращая внимания на время. Никто не смотрит. Все спят. Ты знаешь, где лекарства. Никто не смотрит. Все спят. И ты тоже можешь уснуть.              Вэй Ин натягивает одеяло на лицо, пытается свернуться калачиком, словно может задушить эти мысли, если достаточно сильно сожмётся.              Никто не смотрит.              Все спят.              Тебе ничто не помешает.              Никто не будет скучать…              Лань Чжань будет по мне скучать. Лань Цзинъи и Оуян Цзычжэнь будут по мне скучать, Вэнь Юаню будет меня не хватать, Цзян Чэн этого не признает, но он тоже будет по мне скучать, отчаянно думает Вэй Ин, в черепе кипит кровь, шрам на голове стучит, словно молоток в зале суда. Лань Чжань расстроится. Я не хочу, чтобы он грустил. Мне всё равно, как я себя чувствую. Но я переживаю за него. Это меня и останавливает.              И тогда мысли затихают. Головная боль остаётся, упираясь холодными потными лапками в виски, но он терпит.              Кабель для зарядки натягивается, когда Вэй Ин подносит телефон к лицу, выныривая одной рукой из кокона одеял, чтобы набрать сообщение Лань Чжаню. Пальцы вялые со сна, ткань собирается в складки, напоминая ярко-розовую уличную краску.              Вэй Ин       чжаньчжань ты спишь?              Очевидный ответ — да, но иногда Лань Чжань просыпается ночью, чтобы сходить в туалет. Через несколько минут:              Лань Чжань       вэй ин? в чём дело?              Вэй Ин       не волнуйся всё нормально!!!       ну вообще-то я просто хотел спросить       ты можешь…       можешь сыграть для меня?              Лань Чжань       да конечно       что-то случилось?       Вэй Ин представляет себе приподнявшего в кровати Лань Чжаня, натягивающего мягкий кардиган цвета тёплого мороженого, шаркающего тапочками по паркету. Лань Чжань может перемещаться по ночам, не отчитываясь о своих намерениях.              Вэй Ин       нет-нет       грустно       хорошо-грустно              Что ещё мог бы сказать Вэй Ин, если бы он спросил… правду? Я думал о тебе, Лань Чжань, и мне стало грустно. Не плохо-грустно. Хорошо-грустно, понимаешь? Есть разница.              — Какая… разница? — поинтересовался Лань Чжань, почти охмелевший, всё ещё пахнущий барбекю.              — Хорошо-грустно — когда ты настолько полон чего-то, что у тебя не остаётся места ни для чего другого, и это заставляет тебя грустить. Словно хочется, чтобы тебя было больше, чтобы… — Вэй Ин поднял брови, кивнув на чашку чая Лань Чжаня. — Пей чай. У тебя утром будет такое сильное похмелье, Лань Чжань. У непривыкшего пить человека вроде тебя.              Лань Чжань послушался. Выпил. Парень вытер рот рукавом, всё ещё изящный по чужим меркам, но так не похожий на трезвого Лань Чжаня, что Вэй Ину пришлось сдерживать смех.              — Что именно?              — А?              — Хорошо-грустно — как ты сказал, это когда ты много чем переполнен. Чем?       — Понятия не имею. Оно тёплое, — ответил Вэй Ин. — Тёплое, тихое и безопасное. Ты можешь держать его в своей груди, и оно тебя не обожжёт. Словно возвращаешься вечером домой один, держишь в руках коробку со свежим шэнцзянь маньтоу и чувствуешь тепло через коробку. Ой, погоди-ка, ты же их, наверное, не ешь. Хм. Ну, как сидеть с тобой в тёмном репетиционном зале после закрытия. Это хорошая грусть.              — Это не похоже на грусть, — пробормотал Лань Чжань, зажмурившись.              — На что это тогда похоже, Лань Чжань?              Грусть. Вэй Ин рос с ней, стал её другом, научился понимать, смеяться и расти в печали, он питал её кусочками себя, а она оставалась на плаву, осушая его стаканы, пока у него не оставалось ничего, кроме кукольных рук и потерянных мотыльков. Она определила его жизнь и всё, что он знает. Радостно-грустный, устало-грустный, взволнованно-грустно, недовольно-грустно. Плохо-грустно — то, что заставляет чувствовать себя так, словно ты не существуешь. Не чтобы умереть. Просто не быть живым. Хорошо-грустно. Настолько полон чего-то, что хочется, чтобы тебя было больше, чтобы почувствовать это.              — Привет, Чжань-Чжань, — шепчет он достаточно тихо, чтобы Цзян Чэн не проснулся.              — Не нужно говорить, Вэй Ин. Я знаю, что уже поздно, — журчит голос Лань Чжаня по линии связи, возвращая Вэй Ина в настоящее. — Ты слушаешь?              — М-м.              Линия трещит, когда Лань Чжань ставит телефон на пюпитр, сопровождаемая приглушённых звуков открывания крышки и клапа рояля, после чего с последней, мерцающей паузой он начинает играть. Вэй Ин слушает, держа мобильник у лица под одеялом, сердце замедляет барахтанье рыб, виски замирают, лишь бы послушать. Хорошо-грустно. Думая о Лань Чжане, он чувствует приятную теплоту. Грудь поднимается над горизонтом, словно воздушный шар, когда в трубке монотонно играет Nuvole Bianche.              Хорошая грусть — совсем не грусть.              Когда Лань Чжань играет, Вэй Ин накрывается одеялом с головой. Под темнотой одеяла, не слыша ничего, кроме лёгкого шипения фортепианной музыки, он словно ждёт своего перерождения.              В последний вечер, когда Лань Чжань ведёт занятия у студентов Вэй Ина подготовительной программы, он приходит в квартиру Лань Чжаня с тушённой с мясом тыквой, полностью перевёрнутым салатом из огурцов и чеснока, аппетитной курицей, плавающей в соусе с семенами, и…              — Пиво? — удивлённо спрашивает Лань Чжань, вынимая вещи из пакета на кухне. Это всего лишь одна бутылка пива Циндао, кухонный свет отблёскивает от неё яркими зелёными огоньками, когда он вытаскивает её из пакета. — Для… себя?              — Я ни за что не выпью это всё сам, не сейчас, — отвечает Вэй Ин. Он принёс свой рюкзак, настолько пустой, что на плече лишь складка чёрной ткани, чтобы забрать всю работу, которую проделал Лань Чжань, когда его не было. — Если хочешь, могу немного поделиться! Он намного менее крепкий, чем хуанцзю. Мне просто захотелось чего-нибудь холодного и шипучего.              — Хм.              — Как мои дети?              — Хорошо. Вэнь Юаню Моцарт даётся лучше, чем Скрябин, Цзычжэню — наоборот. Цзинъи не любит ни того, ни другого.              — Здесь я соглашусь с Цзычжэнем, — Вэй Ин старается аккуратно поставить свои ботинки на коврик в прихожей рядом с обувью Лань Чжаня, подталкивая их пальцами ног, пока те не образуют одну линию. Упорядоченный рядок из холста и кожи. — На мой вкус, слишком много стремительных гамм у Моцарта, Боже правый…              Вэй Ин ставит тарелки. Лань Чжань мечется по кухне в поисках стакана — не кружки или чашки, чтобы налить в него Циндао, и находит его в самом дальнем углу шкафчика, набитого звёздочкой бадьяна и сушёными плодами зизифуса, липкими из-за неиспользования. Парень опускает его в раковину, чтобы помыть, и Вэй Ин появляется у его локтя, подставляя палочки под струю бегущей воды, чтобы смыть с них мучнистые остатки тыквы, так тихо, будто он тёплый поток воздуха. Поцелуй призрака. Лань Чжань дёргается, когда до его плеча дотрагиваются.              Вэй Ин бормочет: «Прости», и стряхивает воду с палочек. Затем он снова исчезает.              — Не знаю, стоит ли пить с этим лекарство с этим, — замечает Лань Чжань, наливая алкоголь в стакан и ставя его рядом с рисом Вэй Ина на обеденном столе. Он мерцает на столе, точно солнце на осеннем листе, отбрасывая янтарный отблеск в тени, в местах, куда попадает свет. Алкоголь настолько чужд его квартире, что кажется, будто воздух вокруг него в недоумении расступается. Даже отсюда Лань Чжань чувствует сладковато-горький запах его пены.              — Ага, — отвечает Вэй Ин. — Я выпью их после ужина. Психиатр сказал, что можно пить не более одного бокала, а это одно пиво! Так что всё в порядке, — Вэй Ин ёрзает, словно только что понял, о чём говорит Лань Чжань. — А, я не буду напиваться, Лань Чжань, не волнуйся. По крайней мере в ближайшее время. Я не буду делать глупостей. Честное слово, не буду.              — Знаю, — бормочет Лань Чжань.              — Пить с тобой одно удовольствие, — говорит Вэй Ин, когда они садятся за стол, поднося стакан к лицу и касаясь языком холодной льдинки с пузырьками на поверхности. Лань Чжань заставляет себя отвести взгляд. — Я имею в виду, когда я пью, а ты смотришь с лёгким осуждением.              — Я не осуждаю.              — Да? — переспрашивает Вэй Ин. — В прошлый раз, когда я напился — э-э, ты знаешь, о каком я говорю, — я уснул в метро. Если бы не ты, кто знает, где бы я оказался.              Вэй Ин и правда уснул. Он не выпускал из рук Лань Чжаня, когда они пробирались от И Чжан Хуна по Нанкин Роуд Уэст к станции метро, от которой они могли добраться домой, и их руки были переплетены, точно ножки вишни, обвивающие друг друга, вместе сорванными, темнеющие и вместе увядающие. На станции, которая даже в этот час была переполнена туристами и потными телами, Вэй Ин всё время склонялся в сторону Лань Чжаня, зарывшись лицом в его букет. Он всегда краснел, когда пил до бесчувствия, и его щёки были похожи на кусочки яблока. Лань Чжань нежно опустил на него взгляд; ему хотелось их поцеловать. Однако он этого не сделал.              — Лань Чжань, — сказал Вэй Ин, когда они протиснулись в вагоны поезда. Лань Чжань потянулся вверх, чтобы ухватиться за один из верхних поручней, и Вэй Ин оказался прижатым к его груди с букетом между ними. Он был настолько близко, что Лань Чжань чувствовал жгучий запах алкоголя в его дыхании. — Ай, кто-то наступает мне на ногу. Не дай мне упасть, я не могу дотянуться ни до одного поручня.              — Я не дам тебе упасть, — ответил Лань Чжань, хотя у Вэй Ина и не получилось бы, даже если бы он попытался. Вагоны были переполнены заядлыми бизнесменами, туристами и студентами, точно безделушки в капсуле времени, но Лань Чжань обхватил Вэй Ина за талию и прочно держал его.              А затем поезд тронулся, и букет Вэй Ина смялся, когда он из-за толчка наткнулся на грудь Лань Чжаня. Всего лишь на одно мгновение, но губы Лань Чжаня легко коснулись скулы Вэй Ина, и его рот обжёг, точно он поцеловал раскалённый уголь.              — О, прости, — сказал Вэй Ин, отстранившись, однако недостаточно далеко, так что их лица разделяло лишь дыхание. — Я тоже наступил тебе на ногу.              И рассмеялся.              — Потом ты уснул здесь, — говорит Лань Чжань, пододвигая тарелку с курицей ближе к Вэй Ину. Пространство между блюдом и его миской усеивает дорожка масляных капелек — семейство крошечных юпитеров, ловящих свет. На мне, не добавляет он.              — Здесь легко уснуть, — отвечает Вэй Ин. — Начнём с того, что в твоей квартире у меня меньше болит голова, Лань Чжань. Иногда кажется, что здесь я могу отключить мысли лучше, чем где-нибудь ещё, что глупо, но, наверное, это из-за тебя.              — Можешь остаться, если хочешь.              Вэй Ин замирает с палочками на полпути между курицей и тарелкой, соус капает на стол. Все маленькие Юпитеры начинают сталкиваться друг с другом, превращаясь в одну большую громадину.              — А?              — Если ты хочешь, конечно, — говорит Лань Чжань. — Если тебе так будет лучше.              — Остаться здесь? — переспрашивает Вэй Ин. — То есть каждый день? — Лань Чжань кивает. — Чжань-Чжань, я не могу, не глупи. Не стоит хлопот.              — Вэй Ин.              — Знаю-знаю, ты никогда не жалуешься, но тем не менее. Ты живёшь с братом, у тебя полно работы, ты любишь своё пространство, тишину в конце дня. А кто бы не любил? Мы проводим всё своё время, слушая шум. Хороший шум, но ты же знаешь, — он кладёт курицу на рис, опускает палочки. Говоря, он вытирает стол салфеткой. Та оставляет тонкую блестящую кометную полосу. Вэй Ин пристально вглядывается в слабый след. — В последнее время я уже достаточно испортил тебе жизнь, Лань Чжань.              — То, что ты вообще можешь быть в моей жизни, — говорит Лань Чжань, — это больше, чем я могу просить.              Вэй Ин поднимает взгляд.              — Всё, что помогает чувствовать себя лучше, — говорит Лань Чжань. Затем, подумав, что Вэй Ин может и не спросить, добавляет: «Если это имеет значение, то мне нравится, когда ты здесь».              — Лань Чжань, — слабо протестует Вэй Ин, однако Лань Чжань лишь подносит к губам кусочек риса и тыквы и пережёвывает. — Ты невозможен.              — М-м.              — Мне тоже нравится быть здесь, — признаёт Вэй Ин в той тишине, которая бывает, когда слова слетают с губ без разрешения. — Больше всего мне нравится быть рядом с тобой. Я как будто могу думать. Как будто могу дышать.              Лань Чжань наблюдает за ним. Вэй Ин смотрит в свой ужин, палочки беззвучно, точно подвесной мост, перебрасываются через миску. В квартире совсем тихо; Лань Чжань никогда не обращал внимания на тишину, пока она не беспокоила Вэй Ина, и теперь он надавливает на неё пальцами, чтобы вернуть обратно.              — Оставайся здесь и дыши, — отвечает Лань Чжань.              Время ускользает от них. По бокам бокала с пивом Вэй Ина стали проступать бисеринки от запотевания, и он погружает кончики пальцев в лужицу, появляющуюся на столе от него.              — Да и я не взял с собой пижаму, — говорит он, точно это настоящая причина.              — Хм, — говорит Лань Чжань. — У меня есть штаны покороче.              Это правда. Они ему не подходят. Лань Чжань заказал их в интернете около двух лет назад, и они задирались до щиколоток сильнее, чем он любил в пижамных штанах, но он оставил их, свернув в горстку светлого атласа в глубине ящика. Он хранит их так же, как ребёнок приносит банку с ракушками и битыми печеньями с выжженных солнцем летних пляжей и задвигает её в самый дальний угол шкафчика: просто чтобы было о чём забыть.              Чуть позже Лань Чжань отправляет его с ними в душ, и Вэй Ин выходит оттуда свежий и влажный от пара, на этот раз болтая босыми ногами.              — Как раз впору! — замечает он смеясь, вытираясь полотенцем, жёсткие спутанные волосы разлетаются, когда он их вытирает. — Они как раз впору, Лань Чжань.              Точно они ждали его всё это время.                            Цзян Чэну никогда ничего не снится. Вроде как это вполне типично для человека, выросшего без них, но, когда он спит, всё вокруг чёрное, точно просовываешь голову в туннель исчезнувшего поезда метро. Ощущение сна — поток воздуха. И никогда — его образ.               В последнее время ему стали сниться сны.              Когда им было по двенадцать и тринадцать лет, до того, как на всех станциях метро установили защитные ограждения, Вэй Ин становился прямо возле края платформы, где жёлтые предостерегающие линии, выложенные мелкой галькой, встречались с линолеумом. Цзян Чэн всегда оттаскивал его назад за лямку рюкзака, сердито ворча, что если он упадёт, то кому-нибудь придётся отскабливать его с рельсов. Такое постоянно случается с оленями в горных районах — Цзян Чэн видел фотографии.              — Я ведь не собираюсь прыгать, — запротестовал Вэй Ин, нейлоновые школьные кроссовки зашуршали, когда Цзян Чэн почувствовал, что они, собственно, достаточно далеко от края. — Мне просто нравится чувствовать ветер.              — Даже если ты не собираешься прыгать, что, если кто-то толкнёт тебя? Случайно? Или специально?              — Кто бы стал такое делать?              — Я не знаю!              Но как-то раз Цзян Чэн увидел, как Вэй Ин таращится на рельсы метро. Не с решимостью, а с пустотой, которая пугала его. Словно смотрящая в аквариум кошка. В тот день он был таким тихим, даже не поддразнивал Цзян Чэна, когда они проходили мимо своей одноклассницы, которую Цзян Чэн считал хорошенькой. Такая же пустота была на лице Вэй Ина, когда Цзян Чэн спросил его: «Если ты знал, что стул перевернётся, почему откинулся назад?».       Не знаю. Может, чтобы узнать, насколько далеко смогу продвинуться?              Тем же вечером мать кричала на Вэй Ина, и Цзян Чэн не смог бы сейчас, даже если бы попытался, вспомнить подробности той ссоры. Он помнит о ней лишь потому, что это был единственный раз, когда он не стал прятаться, когда мать стала орать на Вэй Ина, стараясь существовать как можно незаметнее, чтобы не нарваться на её гнев. Его замутило, как будто он проглотил рыбу целиком, и она жила и умирала внутри него.              Не бей его, ма. Не бей его. Он просто неважно себя чувствует, просто плохой день. Не бей его больше.              Плохой день? От чего же у него вообще может быть плохой день, а? У вас двоих есть крыша над головой и еда, и я ничего не требую ни от кого из вас троих. Вы, подростки… ничего не знаете. Вы не представляете, что такое плохой день, что нам с вашим отцом пришлось пережить во время Культурной революции, насколько ужасно это было, что такое настоящая боль, плохой день… тоже мне… убирайтесь с глаз моих, не хочу видеть ни одного из вас.              Ма…              Я сказала, убирайся! У моего терпения есть пределы!              И вот вместо ветра Цзян Чэну снится это — фортепиано, крики, ванная комната, слабый стук руки по щеке, окровавленный молоток над головой, воображаемый крик животного, которое не может издать ни звука, и...              Пронзительный писк будильника. Утро пронзает его.              Кровать Вэй Ина в другом конце комнаты пуста. Цзян Чэн секунду пялится на неё, будильник звенит, словно машина скорой помощи вдали, мчащаяся на неизвестный вызов. Где-то у кого-то сейчас худшее утро в жизни.              Он проделывает механические движения, когда собирается, — одевается, умывается, слушает десять голосовых сообщений от босса, когда чистит зубы в их неуютно чистой ванной, у столешницы раковины. Когда он сплёвывает, пена оставляет кровавые полосы на фарфоре. Дёсны до сих пор кровоточат, и он всё ещё слишком усердно чистит зубы.              Голос Цзян Яньли проносится по квартире, когда он заканчивает. Сестра с кем-то разговаривает, Цзян Чэн даже подумал, что с Цзинь Цзысюанем, пока не услышал: «Цзецзе, честно, со мной всё в порядке. Слушай, я даже возвращаюсь сегодня в консерваторию».              Вэй Ин возле фортепиано, раскрыв рюкзак и набивая его пузо книгами. Он поднимает взгляд, когда порог комнаты переступает Цзян Чэн, сожалеющая улыбка пропадает с лица. Окна балкона за его спиной открыты, и, освещённый сзади, Вэй Ин оказывается в тени; если Цзян Чэн хорошо постарается, то представит себе, что его брат — привидение.       Здесь живут три человека, но двоих из них терзают привидения.              — Как провёл время у Лань Чжаня? — интересуется он. Пытается неэмоционально — ответ получается насмешливым, пузырясь между ними. Не то, не то, не то. — Здорово, что ты хоть раз дома.              — Ах, Цзян Чэн, — отвечает Вэй Ин. — Не начинай, не дуйся.              — Я ничего не начинаю, — говорит он, направляясь на кухню.              Не то, не то, не то.              — А-Чэн, — их сестра сжимает пальцы одной руки в другой, словно пытается оторвать их по костяшкам, кончики пальцев синеют в кулаке. Пять крошечных смертей в её ладони. — Мы с а-Ином только что разговаривали. Он сказал, что хочет с нами что-то обсудить?              Ладонь Цзян Чэна зависает на ручке холодильника.              — Что?              Вэй Ин не спеша застёгивает молнию на рюкзаке, звук от этого продирается сквозь тишину. Делает вид, что прочищает горло от несуществующей мокроты.              — Я тут подумал. Наверное, в будние дни я мог бы оставаться у Лань Чжаня, — произносит он, не встречаясь взглядом с Цзян Чэном. — Он ближе к консерватории, а мне нужно кучу всего наверстать на работе. Я каждый день буду поздно возвращаться домой. Это будет мешать тебе и а-цзе.              В слабом свете утра, в тени, лицо Вэй Ина — кусочек ледяной корки.              — О, — расплывчато и неубедительно отвечает Цзян Чэн; то «о», когда люди знают, что другой морочит им голову, и обе стороны это понимают. — Типа ты хочешь перестать здесь жить?              — Я не это имею в виду.              — Тогда скажи, что имеешь в виду, — требует Цзян Чэн, проходя через комнату и становясь рядом с сестрой, которая до сих пор перерезает поступление крови в собственных пальцах. — Потому что у меня такое чувство, что я уже несколько недель не разговаривал со своим братом, настоящим братом. Мне казалось, я верну его, но всё больше и больше кажется, что я его теряю.              — А-Чэн, — говорит Цзян Яньли.              — Нет, пускай говорит, — говорит Вэй Ин, не сводя взгляда с лица Цзян Чэна. Находясь так близко, Цзян Чэн чувствует его запах. У каждого человека есть свой запах; запах брата он распознаёт, как ищейка, всю жизнь прожив с ним в одной комнате. В нём мелькает незнакомый ему мыльный запах. — Это ничего не значит, Цзян Чэн. Просто пробую что-то новое. Это… это может пойти на пользу всем нам.              — Что именно не помогает? — спрашивает Цзян Чэн. — Что не так? Лекарства? Визиты? В чём дело? Что мы не можем исправить? Что такого ужасного, что ты не можешь с нами поделиться?              — Ничего.              — Чёрта с два! — желудок Цзян Чэна проваливается, словно он попал в столб турбулентности самолёта. — Ты больше не смотришь на меня, когда говоришь, мы молча сидим за ужином, как два незнакомца, я хочу помочь, а ты, чёрт возьми, не даёшь мне этого сделать! Разве это ничего? Как, по-твоему, мне с этим мириться? Каким братом это меня делает?              — А-Ину просто нужно немного личного пространства! — кричит Цзян Яньли, устремив взгляд в пол. — Перестаньте ругаться! Не ссорьтесь. Мы не можем так себя вести, мы не может быть, как…              Наши родители?              Те, что были до нас.              Ма, не едь на красный свет!              Мы взрослеем, уча себя тому, что, как нам кажется, помогло бы нашим родителям. Иногда мы всё равно теряемся в их следах.              — Одному, — повторяет Цзян Чэн.              — Это могло бы пойти на пользу всем нам, — повторяет Вэй Ин, устремив взгляд на плечо Цзян Чэна. — Я правда так думаю. Для тебя и цзецзе, для меня. Головные боли. Знаю, ты не очень рад о них слышать, но они у меня есть. Часто. Мне кажется… мне кажется, их меньше, когда я не дома. Когда я не вижу ванной.              Парамедики приехали в ярко-синей форме. Когда Цзян Чэн впустил их внутрь, мир плыл, и при попытках сфокусироваться на их лицах, чтобы рассказать о произошедшем, он чувствовал себя так, словно впервые в пьяном виде окунулся в летний бассейн и держится на поверхности, глядя в небо, представляя себе человеческие черты в зеркальной глади.              «Ванная комната», — сказал он, дрожа так сильно, что зубы стучали. «Мой брат. Я нашёл его в ванной».              Он стоял над ними, пока они стаскивали все одеяла, которые Цзян Чэн набросил на Вэй Ина, губы становились того болезненного мутно-голубого цвета, как у мяса птицы, проверяя пульс. Ткань всего их постельного белья потемнела и медленно тяжелела в воде, втягивая в волокна всю кровь и рвоту. Когда его подняли, голова запрокинулась. Болтаясь. Если бы кто-нибудь повертел ею, она бы отвалилась, как у сломанной куклы.              Носки Цзян Чэна были мокрыми, когда он запихивал их в первую попавшуюся пару обуви у двери. Его не волновало, были ли это сникеры, испортит ли он стельки, он даже не знал, его ли это обувь. Оказалось, что нет. В итоге это оказалось обувью Вэй Ина.              Затем Цзян Чэн вернулся, и в ванной — ни единого пятнышка, как будто ничего и не было. Единственное доказательство было в стакане. Его отсутствие, молочный зуб, вырванный из мягкого, воспалённого рта. Он должен каждый день забираться в эту ванну с резиновым нескользящим ковриком, должен каждый день видеть эту раковину с оранжевой месивом чашки в ней, должен помнить столовые приборы и стекло в ванне, влажный, душный запах ванной комнаты после душа без включённого вентилятора.              — Я буду возвращаться на выходные, — говорит Вэй Ин, будто это должно что-то значить. — Я не собираюсь навсегда переезжать, я не съезжаю из-за вас, это не то, чем кажется, — он сжимает лямки рюкзака, нейлон шуршит. Снова звук школьных кроссовок. — Я лишь пытаюсь… поправиться. Это не навсегда.       — Не знал, что выздоровление значит, что тебе надо будет уехать из дома.              — А-Чэн…              — Пока что это так, — говорит Вэй Ин и смотрит Цзян Чэну в лицо. — Только пока.       Часы на фортепиано тикают. Цзян Яньли так и не выпустила пальцы и кажется, что вот-вот расплачется, и Цзян Чэн вдыхает через нос.              — Когда ты уходишь?              — Вечером. Или завтра, наверное. Я вернусь и заберу пару вещей.              — Разве Лань Чжань не живёт со своим братом?              — Живёт, — Вэй Ин перебрасывает рюкзак через плечи, подтягивает лямки, чтобы они держались на нём. — Там есть место. Их квартира больше нашей.              — Ты будешь мешать.              — Нет, я не позволю этому случиться.              Все трое заходят в тупик.       — Мне нужно идти, — говорит Вэй Ин. — Я опаздываю, это мой первый день на работе. Увидимся позже, я ещё приду сюда, ладно?              Цзян Чэн наблюдает, как он уходит, рюкзак Вэй Ина держится за него, как щит. Или паразит. На свету он меняется.              Его день — это табачный дым и отсутствие обеда, голод точно открытая труба.              Цзян Чэн понятия не имеет, как ему это удаётся, но к тому времени, когда наступает вечер и он моргает от пожелтевшего потока на экране, его коллега уже встаёт со своего места и перекидывает сумочку через плечо. Привычный тонкий слой конденсата образовался на стекле многоэтажки вокруг них.              — Ты слишком много работаешь, — замечает она, свешиваясь через его офисную перегородку, как выбившаяся заметка. — Ты выставляешь всех нас в дурном свете, Цзян Чэн. Хоть раз уйди домой пораньше, наш босс начинает использовать тебя как образец трудолюбия.              Он так долго пялился в монитор, что лицо Фан Юй превратилось в ярко светящееся полотно цифр.              — Мне надо запустить ещё несколько кодов, — говорит он. — Один из них не работал весь день, не могу уйти, пока не удостоверюсь, что он работает.              — Я знаю, — отвечает она. — Когда ты подавлен, ты два раза закидываешь ногу на ногу. Колено через колено над лодыжкой, — Цзян Чэн понимает, что продолжает это делать, и тут же распутывает крендель из своих ног, щёки заливает румянец от того, что его настолько легко прочитать. — Помощь нужна?              — Нет, всё нормально.              — Поговори со своим другом-лягушкой, — советует Фан Юй. — Что-то я не слышала, чтобы ты сегодня пробовал. Это помогает, между прочим.              — Ага. Ладно. До завтра, Фан Юй.              Цзян Чэн пробует. Он дожидается, пока каблуки коллеги перестанут отдаваться эхом, их цоканье раздражает уши, и поворачивается к своему крохотному настольному приятелю: резиновой статуэтке лягушки, достаточно маленькой, чтобы уместиться на его ладони, с мультяшными глазами и дружелюбным выражением, чарующе-опустошённым, блеклым, как жевательный червячок. Она с выжиданием смотрит на него, тускло отсвечивая в сумерках.              Цзян Чэн приступает к первой строке кода и начинает говорить.              Где-то между тридцатой и пятидесятой строками у него пересыхает во рту. Он говорит до тех пор, пока не перестаёт слышать самого себя, как будто его голос не принадлежит ему, отражаясь эхом в этом огромном для маленького человека пространстве. Глаза жжёт, костяшки пальцев пульсируют от фантомных синяков, а пиксели компьютера становятся влажными и темнеют по мере того, как он прокручивает страницу.              Он теряет место, где остановился. На секунду в нём поднимается раздражение, и ему кажется, что он может выплеснуться, он может закричать, но затем всё проходит. Он потерялся и не пытается найти место снова, так что сохраняет тщетную работу, закрывает окошки и даёт своим компьютерам отдохнуть. Цзян Чэн по специальности программист, но, когда он укладывает спать технику, он всегда задаётся вопросом, куда они отправляются. Есть ли у них электрические грёзы. С изображениями ли они или все звуковые, как у него.              По пути в метро он нащупывает в кармане мобильник и нажимает большим пальцем на вичат, чтобы написать Лань Чжаню. Их последнее сообщение было о лекарствах, пару недель назад. Странно, какие отношения у него теперь с Лань Чжанем. Странное, смазанное рукопожатие, запятнанное апельсином и капсульной пылью.       Цзян Чэн       заеду к вам, надеюсь, ты не против       мне нужно поговорить с тобой о вэй ине и лекарствах       ты, скорее всего, уже знаешь, о чём я, просто предупреждаю              Лань Чжань       да       до скорого.              Путь к квартире Лань Чжаня стал до боли знакомым. Цзян Чэн знает, какие дети гуляют по каким часам, что сгорбленный человек, медленно описывающий черепашьи круги по двору, будет стоять возле крыльца соседнего дома, когда он придёт. Не зная, стоит ли махать рукой или нет, Цзян Чэн всегда чуть приподнимает руку, и старик недоумённо таращится на него, как маленький дух, негодующий, что его увидели.              Лань Чжань даже не снимает трубку, когда Цзян Чэн набирает номер его квартиры. Гудок идёт дважды, а потом замолкает, и дверь щёлкает, отпираясь. Тьма окутывает его, когда Цзян Чэн выходит в вестибюль.       В многоквартирном доме Лань Чжаня не так много соседских вещей, от которых приходится уворачиваться. Не то чтобы их не было — корзинки и табуретки, оставленные в прихожей, будто маленькие маркёры дома, — однако в этом здании нет ни сетчатых дверей, ни открытых стёкол дверей, выходящих на лестничную площадку. За этими стенами слышен шум жизни. Когда он добирается до квартиры Лань Чжаня, то слышит приглушённую симфонию фортепианных нот. Нытьё звонка в дверь резко и раздражённо обрывает её.              Дверь открывается.              Лань Чжань наклоняет голову, после чего открывает шире дверь. Он открывает бутылку напитка с высоким содержанием сахара, который, по наблюдениям Цзян Чэн, пил только Вэй Ин, и выжидающе смотрит на Цзян Чэна. Выразительность его пристального взгляда обжигает.               — Долго не побеспокою, — Цзян Чэн перетряхивает рабочую сумку, прислушиваясь к звяканью бутылочек с таблетками. Он чувствует себя как сестра, которая пытается найти ключи — Цзян Яньли никогда не тянется в сумку, чтобы найти их, не роется в вещах, а просто поднимает сумочку и встряхивает её, слушая, как они звенят. — Но Вэй Ин сказал сегодня утром мне и сестре, что будет оставаться у вас по будням.              — Хм, — отвечает Лань Чжань, не соглашаясь и не отрицая, словно Цзян Чэн только что зашёл и объявил, что пришёл починить водонагреватель Лань Чжаня.              — Да. Так что я подумал, что стоит оставить их у тебя. Дозировка не поменялась, по-прежнему по одной таблетке каждый вечер и снотворное, если нужно. А ему нужно, так что… У него ужасно болит голова, так что заставляй его больше спать, он постоянно вертится до поздней ночи, даже если дома есть снотворное. О, и он меня не слушает, но скажи ему, чтобы он спросил своего психиатра об изменении дозировок или рецептов. Он до сих пор почти не ест. Даже обычный человек, потерявший столько веса из-за отсутствия еды и сна, заболеет. Что ещё… ах да, и когда он спит, он постоянно просыпается и засыпает обратно, так что не включай ночник. Это хреново для его сна.              — Знаю, — говорит Лань Чжань. Он забирает у Цзян Чэна бутылочки с таблетками и кладёт все три на широкой ладони, рассматривая этикетки, чтобы не смотреть Цзян Чэну в лицо.              — Откуда ты?.. — Цзян Чэн хмурится. — Ладно, уверен, он тебе всё расскажет. По большому счёту всё. Не позволяй ему пропускать приёмы у психиатра, даже если они ему не нравятся. Каждый раз после приёма он будет возвращаться с раскалывающейся головой, точно в ней раскалённый провод, но заставляй его ходить.              — Да.              — Ладно, да, — вяло заканчивает Цзян Чэн. — Спасибо.              — Нет нужды меня благодарить. Это то, что я хочу делать.       Снова повисает молчание. В последнее время жизнь Цзян Чэна определялась молчанием — звенящим, со сладкой гнилью. Длинные, язвительные ожоги шин, украденные из чьей-то жизни.       — Как тебе это удаётся? — спрашивает Цзян Чэн, рот предаёт его. — Как у тебя получилось заставить его слушать?              Цзян Чэн всегда не нравилось, какое теперь было выражение лица у Лань Чжаня. Вызывающее колющую боль. Достаточно язвительное, жеманное.       — Я этого не делаю.              — Не делаешь чего?               — Не заставляю его что-либо делать, — Лань Чжань делает паузу. — Я не трогаю его.              — Я тоже! Я не говорю ему, что он должен что-то делать, но нужно, если хочет, чтобы ему стало лучше! Я просто переживаю. Разве нет? Неужели мне нельзя волноваться за своего родного, чёрт возьми, брата, которого пришлось увидеть умирающим в ванне? Знаешь, каково это? Я больше никогда не хочу видеть его в таком состоянии! Я здесь лишь для того, чтобы предложить варианты, чтобы ему было лучше!              — Ты заставляешь его что-либо делать, — Лань Чжань рассматривает крышку-стакан своей содовой с дыней. Серьёзно, с каких это пор Лань Чжань пьёт эту дрянь? — Для его пользы или для твоей?              Мама просто почитает здесь. Занимайся своими делами и играй на фортепиано.              — Я тоже не трогаю его, — повторяет Цзян Чэн, но не слышит собственный голос. Он покидает рот, как один из трёх режимов озвучки в заводной игрушке, и Цзян Чэн выбрал не тот.              Лань Чжань выгибает бровь.              — Да?                     Этой ночью, в одиночестве, в их комнате, накрененной из-за отсутствия брата, Цзян Чэн вновь видит сон. В нём опять нет образов — ничего, что могло бы ухватиться за звуки, лишь бесплотная, жёсткая волна голос вокруг.              Даже если ты не собираешься прыгать, что, если кто-нибудь толкнёт тебя? Случайно? Или специально?       Кто бы стал такое делать?       Не знаю!       А ты?       Что я?       Хочешь толкнуть меня?              Он просыпается в холодном поту, сердце захлёбывается в его же крови. Никто, кроме него, не дышит.                     Несмотря на то что вагон метро начал встряхивать всех своих пассажиров, Вэй Ин так и остался прижатым к телу Лань Чжаня, покачиваясь в такт движению поезда, несущегося в темноту.              Между их грудными клетками были зажаты пионы, но Вэй Ин не обращал на них внимания. Это был их собственный тихий танец, будто они учились танцевать бальный вальс, а цветы служили направляющим, насколько близко нужно держать партнёра. Близко. Нет, ещё ближе. Ах, слишком близко. Ты не должен чувствовать биение их сердца. Вы не влюблённые. Вы всего лишь рассказываете их историю.              Той ночью для Вэй Ина не существовало понятия «слишком близко». А точнее, никогда не существовало, во всяком случае, с самого первого дня их знакомства, но Вэй Ин обычно так не делал: не наклонялся так близко к лицу Лань Чжаня, беззвучно, без лишнего шума, ничего не говоря — лишь глядя на него затуманенными глазами и загадочно улыбаясь.              — Чего ты такой довольный? — прошептал Лань Чжань, пытаясь сосредоточиться на стежке на плече Вэй Ина.              — У тебя очень длинные ресницы, — заметил Вэй Ин, сладкое ценное дыхание согревает губы Лань Чжаня. — Это немного раздражает, Лань Чжань, ты слишком совершенен.              — У меня совершенно обычные ресницы, Вэй Ин.              — Нет, они милые, они как… как, — он сдвинулся на теле Лань Чжаня, убрав руку, чтобы почесать переносицу. — Как коровьи.              — Коровьи, — сухо повторил Лань Чжань.       — Ну перестань. Коровьи ресницы очень красивые, я имею в виду, твои слегка сами собой завиваются на кончиках. У моей сестры есть жуткая на вид штуковина, которой она завивает ресницы, а тебе даже не надо пытаться, — Вэй Ин рассмеялся. — Красиво. Красиво, идеально и прекрасно.              Уши Лань Чжаня вспыхнули так сильно, что он почувствовал, как порозовели его мочки ушей.              — Хм, — отреагировал он, не найдя лучшего ответа. — Я или корова?              — Ну конечно же ты. Я говорил уже не о гипотетической корове.              — Вэй Ин, — сказал Лань Чжань. — Ты точно не хочешь вернуться домой?              — Что? Да, уверен. Мы же договорились посмотреть «Дитя Погоды», когда оно закончится, ты обещал. Или… о. Если ты хочешь, чтобы я вернулся домой, Лань Чжань, нестрашно, я просто пересяду на другой поезд на следующей станции...              Вэй Ин принялся вырываться из объятий Лань Чжаня, выражение его лица изменилось, однако Лань Чжань покачал головой и не дал этого сделать. Их грудные клетки поглотили его цветы.              — Я хочу, чтобы ты вернулся, — объяснил Лань Чжань. — Но только если ты слишком устал.              — Для тебя я никогда не бываю слишком уставшим, — заверил Вэй Ин.              Это оказалось ложью. Но не намеренной. В квартире Лань Чжаня было тихо и сыро из-за приближающегося лета, после полудня окна ещё не завешивали, а горячая вода — выключена. Лань Хуаня пока не было дома. Он аккуратно ходил, включая свет, кондиционер, горячую воду, убирая с дороги в прихожую начищенные оксфорды Вэй Ина.              — Хочешь чаю? — спросил Лань Чжань. Вэй Ин вытянулся на диване, закрыв глаза, прижимая к груди помятый букет пионов, как святыню. Или тело. Половина его лица спрятана в цветах, подбородок — заливает ярко-красный цвет.              — Я хочу, — слабо проговорил Вэй Ин, — чтобы комната перестала кружиться.              — Тогда да, — ответил Лань Чжань.              Он заварил чай. Вэй Ину налил в чашку с крышечкой, и, когда Лань Чжань сел на диван, Вэй Ин поёрзал, положив голову на колени Лань Чжаня. Он делал это не впервые, но, с другой стороны, они уже не учились в колледже, и уже давненько вес головы Вэй Ина не опускался на изгиб бедра Лань Чжаня. Его волосы — словно выпавшая из рук чаша с чернилами на передней части брюк Лань Чжаня, и он тут же отвёл взгляд, глядя куда угодно, только не на Вэй Ина…              — Как ты собираешься смотреть фильм в таком положении? — слабым голосом поинтересовался Лань Чжань.              Вэй Ин потянулся на диване, принявшись пить из чашки, словно кот.              — Я собираюсь его смотреть, — хмыкнул Вэй Ин, — со своего любимого места в мире. Поимей уважение, Чжань-Чжань.              — Со своего любимого места.              — Ага, — подтвердил Вэй Ин. В помятом костюме, с тусклым светом, отражающемся в алкогольном блеске его взгляда, он был похож на мазок сельского неба. — С твоих коленей.              — …Чжань-Чжань. Чжань-Чжань?              Лань Чжань моргает, и вот он уже сидит на месте: над листком — ручка, ноги скрещены за роялем, левая рука лежит на клавишах с моросящей каденцией, исчезающей в тишине. Вэй Ин пристально смотрит на него через поддерживающую крышку, выглядя по большей части довольным, с лёгким оттенком беспокойства. Лань Чжаню хочется поднести большой палец к языку и стереть тревожные морщинки между бровями.              — Прости, — говорит он.              — Ты был где-то не здесь, — говорит Вэй Ин. — О чём думал?              О тебе.              — Ни о чём.               Всегда о тебе.              — Я спросил, не хочешь ли ты ещё чаю, — говорит Вэй Ин. — Да, нет?              — Нет, спасибо.       — Ну да. Думаю, мне пора ложиться спать, Лань Чжань, концентрация ни к чёрту, — Вэй Ин трёт глаза так сильно, что они скрипят. Его чашка с крышечкой глухо звенит, когда он проверяет её, но он лишь откидывается на спинку стула под шипение подушек. — Мне казалось, станет немного лучше, я хочу, чтобы было лучше, но этого не произошло.              — Голова болит? — уточняет Лань Чжань.              — Нет. Точнее, да, головные боли — одна из частей, но фокус — в первую очередь, — Вэй Ин таращится, пристально смотрит на чёрный экран телевизора, от усталости у него скрипучий голос. Он пробыл в консерватории почти в два раза дольше, чем обычно, а затем высидел до конца два урока для Цзинъи и Цзычжэня. Вэнь Юань заболел, точно по божественному вмешательству, и к моменту, когда Лань Чжань снова нашёл его вечером, Вэй Ин стал пеплом и туманом. Пустые стаканы. — Я трижды переписал эту программу, но всё равно не смогу объяснить, что планировал.              Лань Чжань откладывает ручку и отодвигает в сторону книгу по теории, которую аннотировал для своего занятия на следующей неделе. Весь вечер он писал всё более рассеянно: чересчур большие завитки, иероглифы в кружевах и маленьких круглых воротничках. Он молча встаёт, забирает с собой чашку Вэй Ина на кухню и возвращается с чаем. Листья выдохлись и стали безвкусными после того, как в чай целый вечер подливали всё больше воды, и, когда Лань Чжань садится рядом с Вэй Ином, он опускает голову ему на плечо.              — Это лекарства.              — М-м-м, — мычит Вэй Ин. — Ага. Это продолжается уже довольно давно. Становится лучше, но это... — пальцы мужчины выстукивают мотив на коленях, и даже эта придуманная песня, которую Лань Чжань не слышит, словно беспокоит Вэй Ина. Он переплетает руки. — Бесит. Отгоняет дурные мысли. Лекарства делают всё, что должны, но они убирают всё. Плохие мысли. Но и те, которые мне всё ещё нужны. Почти всё не кажется настоящим. Моя голова как будто набита хлопком на грани разумного. И, когда волокна трутся друг о друга, они генерируют мысль.       Чай белыми столбиками поднимается над чашкой, будто облако, размышляющее, разогнать или ему шторм.              — Что кажется настоящим?              Вэй Ин не отвечает так долго, что Лань Чжаню кажется, что тот, должно быть, уснул, но его дыхание недостаточно замедляется. Вид мужчины по-прежнему блестящий и ламинированный, настороженный даже там, где он прижимается к нему.              — Когда ты засыпаешь ночью раньше меня, — отвечает Вэй Ин. — И всё затихает, кроме тебя. Это. Это кажется настоящим.              Это что-то да значит.              Если Лань Чжань не будет себя обманывать, а делает он это крайне неохотно, то это всегда что-то значило. Быть может, не в первый день, даже не в первый месяц, но после той ночи, когда Вэй Ин сыграл для него по телефону Nuvole Bianche, всё это стало что-то значить. До появления Вэй Ина Лань Чжань летел во тьме с двумя светящимися окнами вдали в качестве путеводной звезды в погоне за жизнью, не зная, хочет ли такой жизни, просто потому, что этого от него ожидала семья, а затем появился Вэй Ин. На перекрёстке у лапшичной, ярко светясь.              То, что нужно Вэй Ину, — того желает и Лань Чжань. Он остро осознаёт это каждую ночь, когда приходит время ложиться спать, и Вэй Ин забирается вместе с ним с ногами под одеяла, пальцы всегда холодные, прижимаясь спиной к плечу Лань Чжаня, когда тот наклоняется, чтобы выключить экран мобильника. Они вместе засыпают, просыпаются, прижавшись друг к другу, по очереди идут в ванную после того, когда из неё выходит Лань Хуань, и вместе добираются на метро в консерваторию. Как-то в обед, когда солнце припекает настолько, что становится больно, Лань Чжань по пути на автобусную станцию покупает в минимаркете, набитом до потолка устаревшими водонагревателями и подставками для ног, разрисованными сине-жёлтыми мультяшными героями, двойное мороженое из красных бобов. Вэй Ин смеётся, собирая густые волосы в хвост, чтобы они не лезли в лицо, и наблюдает, как Лань Чжань пытается разделить фруктовое мороженое пополам.              — Ой, — выдыхает он, один кончик неровно отламывается, нависающая часть мороженого выдаётся вперёд над другой. Он протягивает Вэй Ину большую часть. — Держи.              — Это слишком много! Лань Чжань, возьми её ты.              — Я не люблю сладкое.              — Я глубоко убеждён, что ты врёшь.              — Ты когда-нибудь видел, чтобы я ел сладкое? — Лань Чжань всё ещё протягивает большую часть, от жары её поверхность тает, и она переливается, словно флакон духов на солнце. — Оно тает, Вэй Ин.              — Да. Однажды я застукал тебя за перекусом миндального грильяжа, и ты съел всю пачку.              — Это было в канун Нового года.              — Это не опровергает мою теорию о любви к сладкому Лань Чжаня, — замечает Вэй Ин.       Это что-то да значит. Никогда ещё это ничего не значило, однако Лань Чжань не думает, что может сказать об этом Вэй Ину. Не сейчас. Не то чтобы он когда-либо планировал, но точно не сейчас. Июнь перетекает в июль, и раз или два, а может, и три — Лань Чжань подумывает уткнуться лицом в шею Вэй Ина, когда они вместе лежат в постели, почувствовать выпирающие косточки его позвоночника у своих губ и сказать ему об этом.              В конце июля сон уносит его во тьму, и ему снится цветочный магазин, в котором настолько пьянящий запах лилий и хризантем, чего нигде больше не может быть, но, когда Лань Чжань опускает ноги, когда поднимает взгляд, он видит тот погребальный костёр и украшенный цветами гроб, в котором лежала его мать. Портрет по-прежнему чёрно-белый. На этот раз на нём не мама, а Вэй Ин, смеющийся, его губы — тёмное гало.              Ни одно из мест не занято. Почему никто не пришёл повидаться с ним? Вэй Ина любили при жизни. Ноги Лань Чжаня несут его вперёд, и ниже пояса всё кажется неправильным, словно к месту, где должны быть ноги, пришили колёсики каталки.              Вэй Ин лежит в гробу с букетом помятых пионов в руках. Они лежат на нём в небрежных брызгах сырого мяса.              Затем он открывает глаза, смотрит прямо в лицо Лань Чжаню и говорит: «Моя песня. Ты не играешь её. Я просил тебя сыграть её, когда умру: «Мой Лучший Друг, У Которого Больше Нет Лучшего Друга».              Лань Чжань просыпается в холодном поту — похмелье в ванной, рвота в волосах — такого рода поту, — но он лежит в непроглядной тьме, укрытый в постели, с замирающим сердцем, и трясётся. Кровать прогибается, и ночь превращается в тело.              — Лань Чжань? — доносится тихий голос Вэй Ина. — Ты в порядке?              В горле так пересохло, что в нём что-то дрогнуло, когда Лань Чжань сглатывает.              — Кошмар, — отвечает он.              — Я так и подумал. Ты весь взмок. Я боялся, что у тебя жар, — ладонь Вэй Ина опускается на лоб Лань Чжаня. Прохладная тяжесть осторожно опускает голову Лань Чжаня на подушку, и он чуть ли не вздрагивает от облегчения. — Не-а. Что же тебя так напугало, а, Лань Чжань?              Он качает головой. Вэй Ин оставляет руку на лбу Лань Чжаня ещё на какое-то время, после чего перемещает её к линии роста волос, чтобы убрать назад взмокшие от пота короткие волоски.              — Всё хорошо. Я здесь. Я не боюсь никаких монстров.              Он ложится рядом, уткнувшись лицом в изгиб шеи Лань Чжаня, и тихо дышит под его ухом. На сей раз все его сны — мягкие на ощупь, и он лежит на бамбуковой циновке один, с умирающей бабочкой на горле.                     Чтобы сосчитать, сколько недель прошло с тех пор, как он в последний раз виделся с братом, Вэй Ину понадобятся две руки, но одной он удерживает три напитка, а другой ищет металлическую связку ключей. Если прикинуть, то прошло шесть, но уже практически август — получается, эта неделя — седьмая. Следующая будет счастливой восьмёркой. С удачей он на вы. Они поругались, когда ему было пять.              Цзян Чэн разговаривал с ним, да, в виде обрывочных смс-ок и цепочек сообщений, ведущих в никуда, точно наполовину уложенные тротуары, пока строительная компания не поняла, что под землёй гниль. Но он не видел брата с того самого дня, когда он собрал свои предметы личной гигиены и смену одежды в спортивную сумку и поехал на метро через весь город в неоновом сиянии вечернего светлячка в квартиру Лань Чжаня, и сегодняшний день ничем не отличается.              — А-Ин?              — Да, цзе, — отвечает он, закрывая за собой дверь, и чуть не проезжается лицом о туфли на низких шпильках сестры. Его избаловала безупречная прихожая Лань Чжаня, где у них с братом было по две пары обуви, стоящих на страже на коврике для ног. — Цзян Чэн дома?       — Нет, — отвечает она, не пересекаясь с ним взглядом, говоря это. Она всё ещё в студийной одежде, яркие всполохи цветов спрыгивают с неё под ветровкой. — Ох, а-Ин, я вроде говорила тебе, что в сезон выступлений мне нельзя сладкое, у меня от него лицо опухает...              — Всего один! — настаивает Вэй Ин, протягивая сестре бутылку крем-соды и прижимая другую к груди, пока пытается сбросить обувь. Он подталкивает их к куче полупустой этажерке, горе Цзян, шнурки обмякают, когда приземляются. — Не обязательно пить сейчас, мне просто хотелось принести что-нибудь для тебя. И, э-э, для Цзян Чэна, если он захочет.              — Захочет, — уверяет Цзян Яньли. Она помещает их в локтевом сгибе и смотрит в лицо Вэй Ина, скользя по нему взглядом. Для репетиций и занятий её волосы убраны в тугой пучок; это значит, что он может прочитать каждую мысль на лице сестры. — А-Ин, — говорит она. — Как ты?              — Я в порядке, а-цзе, — отвечает он. — Мне правда так кажется. Не идеально, но я... я в норме.              Трусливый. Мальчик-пианист. Мальчик-всё-в-порядке.              — Ты спал? А ел? Ты голоден?              — Я спал, — говорит Вэй Ин и говорит искренне. — И не просыпаюсь по ночам так часто, как раньше. Но всё равно просыпаюсь. Не знаю, пройдёт ли это, но я сплю.              — Твой цвет лица выглядит лучше. Чжань-Чжань — вегетарианец, да?              — Да, но он хорошо готовит, а-цзе, не переживай. Он готовил мне все эти обеды раньше.              — А он... — Цзян Яньли смотрит на него с загадочным выражением лица, и Вэй Ин почти кажется, что она вновь ухватиться пальцами за руку. Теперь она так часто это делает, и ему хотелось бы, чтобы это было не из-за него. — Неважно. Ты уже поел? Мы постарались оставить для тебя еду со вчерашнего ужина.              Вэй Ин не голоден, но отвечает: «Я хочу есть», — просто чтобы увидеть, как сестра улыбается, и идёт за ней на кухню. Он заглядывает сюда каждые выходные, но каждый раз холодильник выглядит несколько иначе. Именно так можно понять, что ты где-то не живёшь: ты не помнишь, как выглядит внутренняя часть холодильника, и всякий раз, когда ты открываешь его, там всё новое, а чего-то уже нет. Он всегда ставит сок на одну из полок, предназначенной для яиц, у дверцы. У Цзян Чэна всегда есть чай. В последнее время нет ни того, ни другого.              — А-Чэн чаще всего ест вне дома с коллегами, — объясняет сестра, когда Вэй Ин заглядывает внутрь и видит голые, тёмные полки. Пачка сухого тофу с пятью специями и сушёный имбирь. Баночка из бамбука в масле чили. Большой пакет сырых побегов гороха. Желтеющие листья. — Я не так много ем из-за сезона выступлений. Всё хорошо.              — Цзе, тебе нужно есть, чтобы оставаться здоровой.              — Я знаю! Я здорова, — твердит она. В микроволновку отправляется тарелка красного люциана, филе из него. Брюхо. Самая лучшая часть, с ещё оставшимися костями. — Не переживай за меня.              Вэй Ин решает не напоминать, что он тоже может о ней переживать, но не делает этого. Он накладывает себе приготовленный ночью рис из рисоварки, разогревает его, после того как вытаскивает рыбу из микроволновки, и ставит всё это на обеденный стол. За время его отсутствия он стал, если это возможно, даже грязнее. Парень садится на стул, в котором всегда сидит, Цзян Яньли — на стул, в который всегда садится она, и всё по большей части нормально.              — Вкусно? — уточняет Цзян Яньли, наблюдая, как он ест. Вэй Ин кивает, откидываясь на спинку стула. — О, я рада.              — Что бы ни приготовила цзе, это всегда вкусно, — она с Цзян Чэном всегда сидит по одну сторону обеденного стола, и его стул рядом с ней вызывающе пустой. — Скажи, цзе, Цзян Чэн же не избегает меня? Наверное, избегает.              Он представляет это в виде шутки, но кожа вокруг глаз Цзян Яньли напрягается. Это не смешно. Они оба это знают, но Вэй Ин сглатывает и у него в горле застревает рыбья кость.              — В последнее время он немного занят, здесь нет твоей вины, а-Ин. Он бы не стал тебя избегать.              — Да, — он всё ещё давится рыбьей костью, поэтому запихивает в рот рис на пару, чтобы проглотить её. — Да, не стал бы.              — Но есть и хорошие новости! — говорит сестра, заставляя себя говорить оживлённо. — Ну, это просто приглашение. Филиал Цзиней и компания а-Чэна стали партнёрами в приобретении другой компании, занимающейся облачными вычислениями, и… я не уловила всех деталей, там было много делового жаргона, который мы с тобой не любим.              — О. Это здорово? — Вэй Ин кладёт конец палочек на края миски. — Что за приглашение?              — Это хорошо! Он получает акции. Он очень много работал из-за аудита, но семья Цзысюаня всё равно пригласила нас на ужин в Сучжэхуй из-за этого. Он сказал, чтобы мы все пришли, включая тебя. Это будет в следующие выходные. Ты можешь ещё взять с собой Чжань-Чжаня. Только если хочешь! — Цзян Яньли сцепила пальцы рук, сжимая их. Лучше. — И Цзысюань сказал, что хочет тебя увидеть. Он спрашивал, как у тебя дела.              — А, — Цзинь Цзысюань. Из того, что узнал Вэй Ин, он должен ему выпивку или двадцать коктейлей. — Что ты ему сказала?              — Что тебе лучше, — она опускает подбородок на выпирающие костяшки пальцев — белые булыжники растерзали до крови.              Вэй Ин не спеша ест ещё один кусочек, внезапно благодарный тому, что удаётся отложить разговор. Затем спрашивает: «Дядя Цзян и тётя Юй придут?»              Сестра опускает взгляд на рыбу, разорванную на части и пропитанную соевым соусом, в его миске.              — Да.              — Хм.              — Однако, думаю, там будет много людей. Брат Чжань-Чжаня принимал участие в некоторых процессах в качестве консультанта, так что он тоже придёт! Может, он и сам приведёт друга. Я, а-Чэн и Цзысюань. Его кузены и несколько тётушек… не знаю точно, с какой стороны. Но там будет куча народу. Цзысюань сказал, что его родители хотят, чтобы все пришли. Мама будет слишком отвлечена, — она скрещивает лодыжки под столом. Её пальцы ног всё ещё заклеены пластырем. — Нам не хватает тебя за ужином.              На этот раз в горле Вэй Ина ничего нет, но при глотании у него остаётся фантомное ощущение косточки.              — Ладно, — говорит он. Сожаление — это рыба, соевый соус и затвердевший за ночь, снова разогретый рис. — Я приду.              — Правда? — сестра так ослепительно улыбается, что, должно быть, ожидала, что он откажется. — Можно сказать Цзысюаню, что ты согласился? И Чжань-Чжань? Для бронирования.              — Да.              — Я так рада! Не переживай, а-Ин. Мама ничего тебе не скажет.              — Не переживай об этом, цзе.              — Не скажет, я знаю, что не скажет. Не перед всеми этими людьми.                     Вэй Ин       ты же разбираешься в вине?              Не Хуайсан       я разбираюсь в вине так, как знаю своих мужчин       лучше многих       а что???              Вэй Ин       какое вино ты покупаешь кому-то, кому ты должен       за услугу?              Не Хуайсан       что за услуга       «спасибо, что замолвил за меня словечко перед боссом» — такая?              Вэй Ин       э-э-э       «спасибо за помощь моей семье» — вот такая              Не Хуайсан       да уж.       какой у тебя бюджет?                     Лань Чжань надевает на ужин что-то цвета перванш и летящее, как фата, снятая с головы невесты летним вечером. В его шкафу одежда голубого и кремового цветов, изредка встречаются чёрные наряды для концертных вечеров и один смокинг для выступлений. Не то чтобы Вэй Ин внимательно рассматривал его гардероб, да и Лань Чжань не оставляет дверцы шкафа открытыми, но однажды Вэй Ин вылез из постели, забыв, что он не в своей квартире, и распахнул дверцы шкафа, пытаясь найти что-нибудь надеть на работу. В комнату зашёл Лань Чжань и спросил: «Ты… хотел надеть что-то из моего сегодня?»              Сонливость чуть не заставила Вэй Ина согласиться.              Теперь он в ванной, пытаясь привести свои волосы в хоть какое-то подобие презентабельности. Вэй Ин принял душ для этого ужина. Цзян Яньли может сколько угодно говорить, что её мать не станет нервировать Вэй Ина на глазах у стольких людей, и, скорее всего, она права, но он не собирается давать ей лишних поводов смотреть на него с таким выражением лица. О. Ты до сих пор болен? Это проигрышная ситуация, как ни крути. Она увидит его сейчас, выглядящего весёлым, и закатит глаза. Ты нормально выглядишь. Из-за чего, чёрт возьми, был весь этот переполох?              И вот он здесь, в ванной Лань Чжаня, в хороших широких брюках и красной атласной рубашке на пуговицах, которую он обычно надевает только на концерты, и проводит расчёской по вьющимся кончикам волос, чтобы они лежали ровно. Влажность лета всегда превращает их в ёршик, когда он собирает их лентой для волос.              В дверном проёме появляется Лань Чжань. Он похож на человека, который вскруживает людям голову, человека, которого можно обнять и сказать: «О, как приятно ты пахнешь», — а потом остаток вечера думать, не слишком ли интимно это сказано. Он наблюдает, как Вэй Ин расчёсывает волосы.              — Вот поэтому-то я просто собираю их в хвост каждый день, — говорит, оправдываясь, Вэй Ин.              — Я могу делать это для тебя.              — Что?              — Как всегда делаю для вечеров выступлений.              — Слишком много хлопот, Лань Чжань.              — Я делаю это каждое утро, — Лань Чжань проходит мимо него и тянется к шкафчикам над раковиной. — Ты хотел, чтобы они лежали ровно?              — Ага.              — Хочешь, чтобы я заколол их?              — Э-э, пойдёт просто заколками для волос, не нужно делать ничего необычного с лентой, зажимом или чем-нибудь ещё.              — Хорошо.              — Каждое утро, Лань Чжань, серьёзно? — спрашивает Вэй Ин, в то время как Лань Чжань разматывает провод выпрямителя для волос и вставляет его в розетку. Когда вилка соприкасается со стеной, напряжение разгорается фиолетовой вспышкой. Затем он распыляет что-то на волосы Вэй Ина, и дымка оседает вокруг них мелкими липкими капельками. Лак для волос? Нет, на этикетке написано, что это термозащитный спрей. Это так запутанно. — Так вот почему ты встаёшь в пять утра? Боже правый. А я-то думал, что ты каждый день вылезаешь из кровати естественно красивым.              Лань Чжань долго молчит.              — Это успокаивает, — его руки нежные и прохладные на загривке Вэй Ина; ему приходится побороть дрожь по всему телу, когда Лань Чжань разделяет его волосы на части и завязывает волосы, не считая тонкого слоя на затылке, вверху. — Тишина утра и подготовка.              — Хм-м.              Лань Чжань проводит пальцами между двумя горячими пластинами выпрямителя для волос, проверяя температуру, а затем берёт прядь волос Вэй Ина и отпускает её, закрывая выпрямитель. Призрачный ожог на коже головы, затем мягкий, пьянящий рывок.              Вэй Ин снова вздрагивает. И на сей раз это никак не связано с тем, какие нежные у Лань Чжаня руки.              Работает он аккуратно. Перед каждым использованием выпрямителя Лань Чжань прочёсывает расчёской локон Вэй Ина, после чего придерживает её расчёской, выпрямляя. Затем он распускает невыпрямленную часть волос Вэй Ина, сгрудившуюся на макушке, точно кучка тающего кунжутного мороженого, освобождает ещё один слой и повторяет всё сначала. На полпути вверх к голове Вэй Ина пальцы Лань Чжаня задевают шрам. По нему пробегает сильная, пульсирующая боль, и Лань Чжань замирает.              — Я тебя обжёг?              — Нет-нет. Ничего подобного, Лань Чжань, не переживай.              Он снова опускает руки на голову Вэй Ина так нежно, что шрам опять пульсирует. Он ждёт, когда придёт боль; никто больше не прикасается к нему вот так.              — Ты переживаешь о сегодняшнем вечере? — спрашивает Лань Чжань.              — Цзецзе сказала, что будет много народу, — уклончивый ответ. Как он знает, Лань Чжань позволит ему увиливать от ответа, потому что он поймёт.              — Я пойду выпить с тобой, если это поможет. Нам не нужно сидеть за столом весь вечер.              Вэй Ин смеётся в крошечной ванной комнате, да так неожиданно, что сам пугается.              — Ты выпьешь со мной? Серьёзно?              — Ты выпьешь, а я буду пить молочный чай.              — Давай так и сделаем просто потому, что за этим будет так любопытно наблюдать. Хочу посмотреть, как ты попросишь у бармена молочный чай.              — В Сучжэхуй делают молочный чай.              — Уф. Конечно, ты уже знал это.              — Гэ часто устраивает там деловые ужины.              — Хуань-гэ придёт с другом?              — Думаю, да. Наверное, с Минцзюэ-гэ.              — Насколько я помню, Минцзюэ-гэ считает Цзиней ехидными, — однажды Вэй Ин был на небольшой вечеринке в честь кануна Нового года, где Минцзюэ-гэ был под хмельком и не скрывал этого, на его скулах разгорался тёмно-красный румянец. Вэй Ин должен был найти Лань Чжаня и срочно доложить ему о сплетне, но он обнаружил, что Лань Чжань ест прямо из гигантского пакета с миндальным грильяжем, и это было гораздо более интересно, чем то, что Минцзюэ-гэ говорил о Цзинях. — Хотя он в принципе так относится к бизнесменам.              — Ты совершенно прав, — говорит Лань Чжань. — И я не совсем с ним не согласен.              — Чжань-Чжань! — с недоверием восклицает Вэй Ин и снова смеётся. — Правда?              — Цзинь Цзысюань неплохой.              — Да, — соглашается он. — Да, он хорош.              Лань Чжань заканчивает укладывать волосы Вэй Ина. Теперь они ниспадают густыми гладкими гардинами вокруг его лица, ещё тёплые от выпрямителя, и Лань Чжань ещё раз расчёсывает их, прежде чем зубами открыть шпильку и просунуть её в волосы Вэй Ина, закрепив часть волос, обрамляющих его лицо. Он делает это снова, прижимая розовый язык к заколке, и Вэй Ин не думает о заколке в волосах, которая была во рту Лань Чжаня.              — Так нормально? — интересуется Лань Чжань.              — Это потрясающе. Гораздо лучше того, что я бы мог сделать, вне всякого сомнения, — отвечает Вэй Ин. — Спасибо.              Лань Чжань улыбается своей мягкой улыбкой глазами, и Вэй Ин почти поворачивается, чтобы поцеловать его.              Но не делает этого.              — У тебя есть подарочный пакет?              — Есть.                     Сучжэхуй расположен между высоток и светящихся элитных магазинов, выступая на улицу, как большая чаша цвета морской волны, обрамлённая бамбуком и фонтанами. Отсюда до станции метро достаточно далеко, поэтому на шее у Вэй Ина начинает выступать пот. Он не уверен, что всё дело в жаре. В животе у него бурчит; сумка заполнена поломанными вещами. Может, Вэй Ину не стоило пить таблетки на голодный желудок, но он уж точно не собирался делать это за обеденным столом. Лань Чжань предложил ему контейнер с арбузными ломтиками, которые накануне нарезал Лань Хуань, и Вэй Ин отказался.              Надо было съесть этот чёртов арбуз.              — Добро пожаловать в Сучжэхуй, — игриво приветствуют их у дверей, и кондиционер густым потоком устремляется на них, когда они заходят. От сквозняка шелестит тонкая обёрточная бумага, которую Вэй Ин упаковывал в свой подарочный пакет. В холле раскинулся искусственный пруд, полный кои, а перед ним расположилась стойка регистрации, так что женщина за стойкой кажется в постоянном окружении природы, как ведущая новостей. Шарф с узорами завязан на шее в виде кроличьих ушек. Она могла бы быть стюардессой.              — На кого забронировано?              — На Цзинь Цзысюаня, — говорит Вэй Ин.              — Благодарю, — отвечает она, проводя пальцем по гостевой книге. — Вам на третий этаж, зал семь.              Когда двери лифта закрываются, начинает болеть голова. Прошло уже достаточно времени, чтобы Вэй Ин забыл её характерные признаки: боль, начинающаяся за глазами, пульсация мозга, словно в черепе безжалостный бог, каждый вдох — далёкий гудок поезда. Лань Чжань, кажется, чувствует это, даже не спрашивая. В центре спины Вэй Ина появляется тепло. Не противное, как то, что могло быть дать его собственное тело, а успокаивающее и безопасное.              — Тошнит?              — Голова болит, — отвечает Вэй Ин. — Я просто выпью чая, когда мы сядем.              — Скажешь, если станет хуже?              — Скажу.              Головная боль не ухудшается, но и лучше не становится. Его мозг словно состоит из тысячи трубочек, и он слушает, как мысли проносятся по ним одновременно, как разъярённые, безумные жуки, пытающиеся обогнать друг друга. Даже стук обуви Лань Чжаня по чёрной плитке причиняет боль. Как будто что-то пережёвывается.              — Лань Чжань, Вэй Ин! — Цзинь Цзысюань ближе всех к двери, когда они стучат и открывают её, и поворачивается с бокалом пузырящегося розово-золотого шампанского, чтобы поприветствовать их. — Рад, что вы смогли прийти, вы как раз вовремя.              — Спасибо, что пригласил меня, — говорит Лань Чжань.              — Ай, не благодари меня, какие благодарности? Без твоего брата этого слияния никогда бы не произошло, так было бы справедливо. Вэй Ин, — говорит он, кивая. — Хорошо выглядишь.              — Спасибо, — отвечает Вэй Ин, после чего вкладывает подарочный пакет в свободную руку Цзинь Цзысюаня. — Вот, возьми.              — Что… Вэй Ин, что это?              — Это просто благодарность за то, что ты сделал, — он медлит, не зная, стоит ли уточнять, — в ту ночь. И все последующие дни.              — Какие благодарности нужны за такое? Я сделал это для тебя, для а-Ли и для Цзян Чэна, это даже не было большим делом. Я уже делал подобное для своих кузенов и знаю, что это такое. Да будет тебе, Вэй Ин.              — Нет, пожалуйста, возьми.              — Боже мой, это байцзю Tianzhilan? Вэй Ин, ты правда не можешь…              — Прошу, ради моей сестры, — говорит Вэй Ин и понимает, что в этот раз победа за ним. — Пожалуйста, возьми.              — Ладно, — Цзинь Цзысюань кивает, закрывает края подарочного пакета и кладёт его на своё место. — Слушай. Я правда рад видеть, что тебе становится лучше.              За круглым столом может разместиться не менее двадцати человек, на нескольких стульях лежат кошельки, но большинство из них заняты: Цзинь Цзысюань и куча его обещанных кузенов, Лань Хуань и Минцзюэ-гэ погружены в беседу с отцом Цзинь Цзысюаня, тучным мужчиной, который, как помнил Вэй Ин, был не слишком приятным для окружающих. Цзян Чэн, встретившись взглядом с Вэй Ином из другого конца комнаты, одаряет его чем-то, что нельзя назвать ни улыбкой, ни гримасой. Сестра. Родители. Тётя Юй полностью повернулась к матери Цзинь Цзысюаня, скрестив ноги и держа в руке фужер с шампанским, люстра отражается от её туфель. Красно-пурпурный цвет ежевики.              Шрам: красный рёв автомобильных гудков на перекрёстке.              Лань Чжань садится рядом с ней на единственное свободное место. Вэй Ин занимает место между Лань Чжанем и сестрой. Та поворачивается к нему и улыбается. Её волосы завиты, губы накрашены помадой. Он не станет торопить её сегодня с ужина из-за вызова скорой помощи.              — А-Ин, что ты принёс Цзысюаню?              — Просто благодарность, — говорит он.              — Я рада, что ты пришёл, — она наклоняется. — По виду а-Чэна этого не скажешь, но он тоже рад. Он всё спрашивал, придёшь ли ты сегодня. Не поверил мне, когда я сказала, что придёшь. Ты же его знаешь.              О, Вэй Ин знает.              — Чай, — тихо говорит Лань Чжань, наливая его Вэй Ину из общего чайника, крутящегося на поворотном столике. — Для головы.              — Спасибо, Чжань-Чжань, — благодарит он и отпивает. Дядя Цзян тоже перехватывает его взгляд в двух сиденьях от него, скованно кивает Вэй Ину, словно его голова прикреплена к пружинному капкану. — Я в порядке. После еды почувствую себя лучше, — во всяком случае он на это надеется. С Лань Чжанем и сестрой по обе стороны от него он думает, что этот ужин в действительности может пройти хорошо. Тётя Юй даже не обратила на него внимания — милость, которую он примет в любой другой день не раздумывая.              Последним появляется один из двоюродных братьев Цзинь Цзысюаня, Мо Сюаньюй, — родственник со стороны матери, предполагает Вэй Ин, — и тогда заказывается еда. Через десять минут приходит официантка и слушает, как они выкрикивают пожелания через весь стол, опираясь на стул Цзинь Цзысюаня с блокнотом в руках, когда составляет рекомендации, основываясь на их столе.              — У вас два вегетарианца? — интересуется она. — Тогда вам стоит заказать жареные плоды люффы с чесноком или глиняный горшочек с баклажанами, грибами и тофу. Вы едите острое?              — Они не едят острое.              — Вы не едите мясо и не едите острое? Боже правый. Вы, должно быть, шанхайцы?              — Наш предок из Сучжоу, да.              — Постойте, а что за предложения с острым? — спрашивает Цзинь Цзысюань. — Есть и те, кто любит острое.              — Я хочу услышать предложения по мясным блюдам, — заявляет Не Минцзюэ. — Что вы предлагаете из говядины?              — Есть множество блюд из говядины. Вы хотите суп или горячие блюда? Из холодных у нас есть язык.              К тому времени, как заказ сделан, чувство голода не на шутку усилилось, звеня за ушами Вэй Ина. Лань Чжань наливает ему ещё чая, когда он допивает его, и спрашивает: «Хочешь сейчас заказать напиток?».              — Нет, пожалуй, я воздержусь. Спасибо, Чжань-Чжань. Но мы можем пойти заказать тот молочный чай.              — Это не обязательно. Я возьму его, если ты выпьешь.              Еда заполняет стол. Сначала ставят тарелки с холодными блюдами: язык утки, разложенный веером, гусиная шея, говяжий язык, лянпи, шпинатная холодная закуска, маринованные огурцы, тушёная сладкая тыква, курица в хуанцзюе цвета насыщенного янтаря. Затем обжаренные при постоянном помешивании креветки в темпуре, поданные с маленьким блюдом с рисовым уксусом и розовым цветком ириса, нарезанный угорь, поджаренный в соевом соусе, и мягкое печенье из клейкого риса, обжаренное с капустой и нежными побегами бамбука, чуть покрасневшими от масла чили. Жареный перепел. Суп с фрикадельками из львиной головы с синим крабом с мягкой скорлупой и острой кинзой. Маринованная листовая горчица и рыбный суп в глиняном горшке, бульон блестящего золотисто-зелёного цвета. Лань Чжань тихонько выбирает рыбу из своей тарелки и кладёт её в миску Вэй Ина, пока суп чуть ли не переливается через край.              — Лань Чжань, мне хватит, — упирается он. — Просто старайся зачёрпывать вокруг рыбы.              — Стараюсь, — отвечает Лань Чжань и снова опускает половник в глиняный горшочек, даже не пытаясь не задевать рыбное филе.              Мой Лучший, Глупый, Упрямый Друг.              — Не пытаешься, — спорит Вэй Ин, и даже при ресторанном освещении глаза Лань Чжаня блестят.              Мой Лучший друг.              Мой Лучший Друг, Которого Я Люблю.              — С неё капает, — замечает Лань Чжань, и Вэй Ин вылавливает немного рыбы из суповой миски в свою тарелку. Скатерть под ней промокла.              Лань Чжань. Тихий, глупый, упрямый Лань Чжань, старательно убирающий волосы в сторону, когда ест. Вэй Ину кажется, что он пялится, знает, что пялится, и отводит взгляд, чтобы съесть свой ужин. Сердце колотится в горле. Он хочет кое-что ему рассказать. Прошло слишком много времени.              Быть может, он расскажет ему. Возможно, позже вечером.              По ходу ужина тарелки начинают убирать. Вэй Ин доедает свою последнюю порцию печенья из клейкого риса — Лань Чжань обычно не готовит его с маслом чили, и Вэй Ин добавляет в него свой соус лаоганма, — когда по телу пробегают мурашки от ощущения, что за ним наблюдают. Он выпрямляется, вытирая рот салфеткой, и вот оно: бесчувственный взгляд тёти Юй в свете фар, и Вэй Ин снова на заднем сиденье, таращась в тёмный потолок машины, на его губах засохла кровь.              Она отводит взгляд почти так же быстро, как они встретились глазами.              — Лань Чжань, — говорит Юй Цзыюань, подперев изящным запястьем подбородок. Серебряный браслет-цепочка с двумя цветочными подвесками от её детей. — Слышала, ты ещё работаешь в Шанхайской консерватории, как у тебя идут дела?              — Хорошо, — отвечает Лань Чжань к постепенному подходящему к концу ужина, тарелки звенят, когда официантки уносят их. Стеклянный поворотный столик покрыт мутными кольцами от тарелок. Вэй Ин услужливо отклоняется в сторону, когда одна из них протягивает руку через его плечо, её тело достаточно близко, чтобы задеть его скулу, пока она удерживает тарелки на длине своей руки. Затем она отстраняется, крошечные прудики соуса и бульона колышутся в их пустых тарелках. — Я работаю со студентами старших курсов и студентами внешней программы. Они усердно учатся. Это здорово.              — Ты никогда не думал заняться бизнесом, как брат?              — Ах, нет, — Вэй Ин наблюдает, как Лань Чжань отдаёт официантке последнюю пустую тарелку и вытирает пальцы салфеткой. — Он отличный бизнесмен, но меня это никогда не интересовало.              — Никто не делает это из интереса, верно? — говорит Юй Цзыюань. Она наливает себе ещё чаю, его зелёный цвет становится неоновым в её руке. Вэй Ин протягивает руку и поворачивает столик так, чтобы чайник оказался рядом с ним, и наливает себе чашку. Листья оседают на дно чёрным следом от ожога. — Можно заработать хорошие деньги.              — Полагаю, да.              Чай обжигает ему язык.              — Я слышала от а-Ли, что Вэй Ин последнее время живёт у тебя.              Трусливый мальчишка.              — Да.              Средний мальчик.              — Разве это не мешает тебе с Лань Хуанем?              Мальчик-обуза.              — Не мешает. Мы с Вэй Ином лучшие друзья, — отвечает Лань Чжань, — и были ими с подросткового возраста. То, что он остаётся, совсем не беспокоит.              Закрой-свой-рот-мальчик.              — Но ты же наверняка с кем-то встречаешься, — говорит Юй Цзыюань, брови, когда она поднимает их, разрезают лицо. — Разве ты не ровесник а-Чэна, тебе почти тридцать? Время летит так быстро, я помню, как ты ещё был ребёнком… ты скоро должен жениться. Что ты тогда планируешь делать? Вы, молодёжь, теперь отказываетесь от брака, это правда ужасно. Я всё время говорю своей а-Ли, что, когда я была в возрасте её и а-Сюаня, я уже была беременна ею.              Ненужный мальчик.              Лань Чжань устремляет взгляд на скатерть, на которой остались капли от хорошо съеденного ужина.              — Я ни с кем не встречаюсь, тётя Юй.              Чай превращается в засахаренную аккумуляторную кислоту и розовый клей во рту Вэй Ина.              — А стоило бы. У меня есть подруга, её дочка…              — Я пойду в бар внизу, — говорит Вэй Ин, вставая. Салфетка соскальзывает с его коленей и падает на пол. — Ты хотел, чтобы я принёс тебе молочный чай, Лань Чжань?              Лань Чжань хлопает на него глазами. Юй Цзыюань невозмутимо отворачивается от них, словно ей стыдно признавать, что она вообще знает Вэй Ина.              — Нет, всё хорошо… Вэй Ин, что случилось? — спрашивает он.              — Ничего, просто. Я мигом, ладно?              — Ладно, — отвечает Лань Чжань, его рот похож на встревоженный бутон розы. — Вэй Ин, ты в порядке?              — В порядке! — он слышит свой собственный лживый голос, испещрённый надломами. — Всё хорошо. Я скоро вернусь.              — А-Ин? — спрашивает сестра вслед, когда он обходит переплетение ножек стола, уворачиваясь от официанток с пустыми тарелками и с полными и дымящимися, обходит официанта, держащего сверкающий букет напитков. Три стакана воды, два стакана колы, один — апельсиновая газировка. Апельсин. Цитрус. Вэй Ину кажется, что его может вырвать. — А-Ин, ты куда?              — Он сказал, вниз.              Голоса других посетителей Сучжэхуй разносятся петардами вверх и вниз по забронированным комнатам, а в обеденном зале внизу — симфонический шум разговоров. Вечер уже достаточно поздний, чтобы начались пьяные споры возле уборных и в коридорах, наполовину скрытых лифтами. Вэй Ин говорит себе, что не подслушивает, а если и подслушивает, никто из них не останется с ним.              Он заходит в лифт с двумя подвыпившими девушками своего возраста, платья которых мерцают под солнечно-золотистым освещением лифта. Они выкуривают друг у друга сигареты, жалуясь на своих парней, или братьев и сестёр или матерей, или на что-то ещё, чего Вэй Ин не улавливает. В конце концов он не вслушивается.              Бар на втором этаже. Двери открываются, и девушки уходят, а он стоит как вкопанный, пока лифт не звенит тихо и снова закрывается, зажав его в своей пасти из стали и стекла. Как монета.              Затем Вэй Ин нажимает на кнопку первого этажа. Кабина лифта снова резко опускается и наконец останавливается в холле. Двери раздвигаются и остаются открытыми, воздух первого этажа врывается внутрь с запахами снаружи: сигаретами, переработанной водой, выхлопными газами, кожей, полом. Сейчас, когда вечер всерьёз опустился над городом, в холле больше людей. На стойке регистрации работает два администратора. Искусственный пруд с кои плотно окружили со всех сторон дети, перегибающимися через края, опустив руки в воду, шевеля пальцами, в то время как их родители сплетничают, поглядывая на них.              «Пожалуйста, не кормите рыб. Не бросайте монеты в воду», — гласит табличка, висящая над покрытыми гравийной посыпкой бортиками. Когда Вэй Ин заглядывает в воду, дно пруда блестит от кучки запрещённых монет, почти создавшую созвездие. Мимо проплывают ленивые кои размером с его ноги. Большинство из них держится в центре, подальше от ощупывающих пальцев, пёстрые головы расплываются под брызгами миниатюрных водопадов.              Здесь, где рыбам нечего делать, кроме как есть и плавать кругами до самой смерти, они становятся большими, толстыми и счастливыми. Точно маленькие оранжевые киты. Здесь нет никого, кто схватил бы их за жабры и вытащил из воды.              Он пристально смотрит в пруд, в то время как Сучжэхуй гремит вокруг него. Но ты же наверняка с кем-то встречаешься.              Один из детей, карапуз, визжит, когда его старший кузен делает вид, что хочет столкнуть его в пруд.              Я ни с кем не встречаюсь, тётя Юй.              К ушам подступает болотно-зелёная тошнота. Вэй Ин закрывает глаза и сглатывает. Не то чтобы он когда-либо обманывал себя, думая, что Лань Чжаню не может понравиться кто-нибудь другой. Они просто лучшие друзья. Вот и всё. Но тётя Юй посмотрела на него и сказала: «А стоило бы», — голосом, который значит: «Я знаю, что ты этого не сделаешь, и в этом будет виноват Вэй Ин». С таким же лицом и голосом она говорила, когда Цзян Яньли бросила фортепиано ради балета. Почему, а-Ли? Думаешь, в балете ты будешь лучше? С таким же лицом и голосом она говорила, когда фортепиано бросил Цзян Чэн и точка, и в квартире неделями шла позиционная война. Ты так разочаровываешь меня, а-Чэн. Это всё, что ты умеешь делать. Это потому, что ты считаешь себя посредственным?              Я знаю, что я посредственный, ма!              — Вэй Ин?              Мне было лучше. Мне должно быть лучше.              Лань Чжань останавливается на почтительном расстоянии. Он никогда не был растрёпанным, ни разу в жизни. Может, не более чем обветренным, хотя они в ресторане, а Лань Чжань никогда не бегает, лишь целеустремлённо ходит. Вэй Ин смотрит на него через плечо.              — Тебя не было в баре, — говорит Лань Чжань вместо вопроса, и Вэй Ин издаёт болезненный, похожий на просачивание газа смешок.              — Прости. Прости, что заставил тебя волноваться, Лань Чжань. К тому же мне не хотелось ничего пить, — он жестом показывает на пруд, потому что Лань Чжань с непонятным выражением всматривается в его лицо, так, что кажется, будто света нет, а есть лишь прикосновение, тёплая рука на щеке. — Зачем ты спустился? Я же сказал, что скоро вернусь.              — Мы не должны возвращаться наверх, если ты не хочешь, — в руке у Лань Чжаня телефон, экран пестрит потоком уведомлений. — Я сказал твоей сестре, что ты, возможно, плохо себя чувствуешь. Мы можем уйти, если хочешь.              — Это будет ужасно выглядеть, Лань Чжань. Это выставит тебя в плохом свете. В следующий раз, когда я увижу тётю Юй, она будет упрекать меня до конца дней или напоминать об этом, — или она скажет мне, что я стою у тебя на пути, как это было с братом и сестрой, потому что я всегда так делаю. Это то, в чём я хорош. Вот почему уход из этого мира казался таким лёгким выбором. Ведь так поступают ради тех, кого любят, верно? — И Цзян Чэн…              — Вэй Ин, — перебивает Лань Чжань, — что поможет тебе чувствовать себя лучше всего?              Мне должно было быть лучше.              — Не знаю.              Лань Чжань ещё мгновение смотрит на него, ничего не говоря, а затем подходит к прудку рядом с Вэй Ином и едва успевает увернуться от затора из малышей, пробегающих мимо. Один из мальчиков, явно самый старший и неспокойный в семье, с лейкопластырем, свисающим с подбородка, как полоска подтаявшей конфеты, вдруг останавливается при виде Лань Чжаня. Забавно задирает голову, чтобы взглянуть на него, словно не ожидает, что на таком высоком теле может быть голова. Вэй Ин жалеет, что не может рассмеяться. Что-то прокатывается в районе пупка, эхо смеха, которое он проглотил, возмущается в его внутренностях.              А потом они вместе стоят у пруда, глядя на кои.              Они уже были здесь раньше — не в Сучжэхуй, а вот так. Стоя бок о бок, смотря на что-то, не прикасаясь, не разговаривая, но странным образом были вместе. Звёзды, их луны, планеты, частички космической пыли или ещё что, связанные центростремительными силами. Вэй Ин в своё время занимался наукой, она ему нравилась, и неплохо в ней разбирался, его даже восхищало, что вселенная удерживается от распада, вращаясь, и если что-то разрушить, то всё развалится на части. Он пристально смотрит на Лань Чжаня, Вэй Ин и его мечтающий взгляд, Лань Чжань чувствует его на себе и говорит что-то, чтобы Вэй Ин знал, что он тоже чувствует его внимание.              Они были здесь. Сначала за фортепиано, всегда за фортепиано, наблюдая, как Лань Чжань ковыряется в заусенице. Затем в музей, где от обуви, как соборные колокола, разносится эхо. На выставке бабочек волосы Лань Чжаня такие длинные, что перекидывались через края перил, когда он облокотился на них, опустив тёмно-зелёную ветку настолько, что бархатистая бабочка опустилась на костяшки пальцев Вэй Ина.              Вэй Ин знал, что они всегда будут здесь в любом качестве. Если будут стоять не они оба, то Лань Чжань один, а Вэй Ин наверняка холодный и невнимательный, что стоял так близко.              Прошло слишком много времени.              Мой…              — Пойдём купим миндальный грильяж.              Вэй Ин хлопает глазами, глядя на пруд, и на головокружительное мгновение ему кажется, что это сказала одна из рыб, требуя, чтобы её покормили. Затем он поворачивается к Лань Чжаню.              — А?              — Мы можем ещё купить чипсы с зелёным луком, которые ты любишь.              — Прямо сейчас?              — Да. Я хочу миндальный грильяж.              — Но, — несвязно произносит Вэй Ин, — ты не любишь сладости?              — Конечно люблю, — невозмутимо отвечает Лань Чжань. — Разве ты не помнишь, как я съел всю пачку на небольшой вечеринке в честь кануна Нового года?                     Хорошо-грустно.              Для справки, Вэй Ин знал три вида людей под куражом. Мяньмянь не пьянела, и точка. Его сестра — весёленькая, оживлённая, немного рассеянная, пока не выпьет слишком много и не станет плаксивой. Не Хуайсан был таким же. Брат, Цзян Чэн, когда напивался, был болтуном — не громким, разница есть. Его щёки краснели, а ген устойчивости к алкоголю беспечно проскочил мимо него. Напившись, он слегка покачивался, как сломанная минутная стрелка на циферблате часов, а потом открывал рот и говорил то, о чём всегда думал, когда был трезв, но никогда не произносил этого вслух, если только алкоголь не вытягивал это из него. Разве ты меня не ненавидишь? Разве тебе не хочется иногда, чтобы мы не были братьями? Я знаю, что мне хочется.              Он не помнил этого, а Вэй Ин притворялся, что вообще ничего не слышал.              Но Лань Чжань.              — Твой брат скоро вернётся домой.              — Хн.              — Он когда-нибудь видел тебя таким?              Лань Чжань ничего не ответил. Выпив две кружки чая, он лёг на диван лицом вниз, а Вэй Ин сел на край, бедро Лань Чжаня упиралось ему в спину.              — М-м-пф.              — Я так и думал, что нет. Ты такой правильный и собранный, Чжань-Чжань, прости, что не догадался. Я бы не позволил Мяньмянь так много тебе налить, если бы знал.              — Всё в порядке.              — Думаю, она, как и я, думала, что ты умеешь пить. Ты такой высокий, — сказал Вэй Ин, поднимая пустую чашку. На дне расплёскивается остаток чая вместе с листьями, тревожа солоноватый водоём, и Вэй Ин взбалтывает его, чтобы чай собрал все листья, прилипшие по краям кружки. Лань Чжань не ответил. — Ах, что ж. Надеюсь, тебе было весело, пусть мы тебя случайно напоили. Когда-нибудь мы это исправим!              Диван заскрипел, когда Вэй Ин пошевелился, чтобы встать. Нужно было сделать ещё чаю; Лань Чжань явно всё ещё был в забытьи. Он едва успел встать на ноги, как его обхватили за талию и затянули обратно в подушки, и Вэй Ин почти сел прямо на грудную клетку Лань Чжаня, когда оступился.              — Лань Чжань! Что?..              Лань Чжань обнял его, уткнувшись лицом в спину Вэй Ина, в его волосы. Положение было странным: Лань Чжань полусидел, вытянув ноги вдоль дивана, и прижимался к Вэй Ину, не собираясь его отпускать. От него до сих пор пахло жарким.              — Я принесу тебе чай, — сказал Вэй Ин, похлопав Лань Чжаня по рукам, сцепленным прямо над пупком Вэй Ина. При взгляде на живот он покраснел. Руки Лань Чжаня были красивыми. — Отпусти, Чжань-Чжань.              — Ты...              — Обязательно ли? Да. Посмотри на себя сейчас. Ты ведь не поверишь ни единому слову, когда я расскажу тебе всё это утром, не так ли?              Лань Чжань дышал, прижавшись к нему лицом, обрамлённым покатыми гребнями лопаток Вэй Ина. От его волос, наверное, пахло свининой с чесноком. Затем: «Она тебе нравится?».              Затылок Вэй Ина запульсировал.              — Кто, Мяньмянь? — ответа не последовало. — Мяньмянь замечательная. Хотелось бы надеяться, что мне понравится человек, с которым мне придётся проводить столько времени, занимаясь музыкой. В прошлом семестре мне пришлось аккомпанировать невыносимому скрипачу.              — Нет.              — Нет?              — Не так.              — Тогда как, Лань Чжань? — поинтересовался Вэй Ин, чувствуя ком в горле.              — Так, что это вызывает у тебя… грусть.              — Грусть?              — Хорошую грусть.              Чайные листья держались на поверхности. как обломки кораблекрушения, когда Вэй Ин опустил взгляд в чашку.              — Ты грустишь, когда тебе кто-то нравится, Лань Чжань? — спросил Вэй Ин. — Тебе не должен нравиться тот, кто заставляет тебя грустить. Не думаю, что они тебя сильно заслуживают, — опять никакого ответа. Лань Чжань всё ещё не отпускал его. — Нет, кстати. Не нравится.              Когда Вэй Ин снова повернулся, Лань Чжань уже заснул. Утром он ничего не помнил.              Хорошая грусть. Это никогда не было связано с грустью.                     Лань Чжань спит, положив одну руку за голову, повернув к ней лицо, всегда готовый дотянуться до места рядом с ним.              Он засыпает со сложенными на груди руками, повернувшись лицом к потолку. В отличие от Вэй Ина он никогда не мечется и не ворочается, но шевелится. В те ночи, когда Вэй Ин пытается обойтись без снотворного, он поворачивается к нему лицом и бодрствует до самых пиксельных часов глубокой ночи. Обычно, если везёт, он успевает поспать несколько скудных часов до наступления утра. Иногда Вэй Ин засыпает за несколько минут до звонка будильника Лань Чжаня, и тогда он чувствует, как кровать под ним прогибается, когда Лань Чжань встаёт, чтобы первым делом пойти в ванную.              Сегодня он лежит на своей половине кровати, чувствуя себя шатким и разбитым, ящик полон ножей, которые с лязгом втыкаются друг в друга. Если он сдвинется, внутренности могут его порезать. Вместо этого Вэй Ин лежит неподвижно, в животе у него тошнотворно, по-животному бурчит, и смотрит на лицо Лань Чжаня в темноте. Тихий шум кондиционера совпадает с дыханием Лань Чжаня на каждом третьем или четвёртом вдохе. Лань Чжань не храпит, не совсем, но его дыхание замедляется и превращается в глубокий возвратно-поступательный прилив, под который в лучшие ночи Вэй Ин может уснуть.              Эти вдохи ему не принадлежат. Они выкрадены из чьей-то жизни, чьей-то безымянной. А стоило бы. Сейчас Вэй Ин живёт с Лань Чжанем, но настанет день, когда он не сможет, и тогда ему наверняка будет лучше. Так что в основном всё будет хорошо. Тогда ему должно стать лучше, потому что у него не будет другого выбора, кроме как чувствовать себя лучше. Люди ждут этого от него, так что так оно и будет. И он переедет обратно к сестре и брату, или, может, просто к Цзян Чэну, если Цзян Яньли к тому времени тоже выйдет замуж. Потому что она должна. У меня есть подруга, её дочь.              Кондиционер тихо шумит, снова выдыхая ледяной воздух, словно приказывая ему заткнуться. Ему бы хотелось. Он принимает три разных лекарства, чтобы заткнуться.              Это не имеет значения. У тёти Юй есть подруга, у которой есть дочь. У Лань Хуаня, несомненно, есть коллега, у которого есть брат. Кто-то узнает кого-то, кто знает кого-то. Однажды Лань Чжань полюбит этого кого-то, и, если бы у Вэй Ина было права голоса, он бы не выбрал себя, как бы сильно ему этого ни хотелось, потому что он хочет, чтобы Лань Чжань полюбил кого-то, кому не хочется блевать при виде носков в ванне, розовой резины или оранжевого цвета.              Ты заставляешь людей грустить. Ты сдерживаешь людей. Вот что ты делаешь. Вот в чём ты хорош. Ты прекрасно играешь на фортепиано, хорошо умеешь рассмешить друзей. А вот заставлять их грустить — то, в чём ты действительно хорош.              В детстве он думал, не проклята ли его семья. Что-то не так было с ними, со всеми, в их крови. Он не знал, есть ли у него кузены, у родителей не было братьев и сестёр с обеих сторон, насколько ему было известно. Может, всё сложилось бы иначе, если бы он уехал жить с семьёй, но тогда, возможно, он бы не заиграл на фортепиано и не встретил бы Лань Чжаня. А может, они все были такими же, как он, как его родители. В их крови было что-то плохое. Рождены, чтобы умереть. Наверное, оно и к лучшему, что они ни разу не встретились.              Четыре утра. Вэй Ин понимает это, потому что соседи этажом выше встают даже раньше, чем Лань Чжань. Пожилая пара, полагает он, он их уже видел раньше в лифте. Седовласые и увядшие, но величественные, точно маленькие деревья гинкго. Старик всегда встаёт ровно в четыре утра, заваривает чай из семён стеркулии и ягодами годжи для своей стареющей жены, старые кувшины с водой гремят там, где он тащит их с кухонного пола. Шарканье его тапочек напоминает волочение сытого брюха крысы по натёртому воском паркету.              Ему было лучше.              В это время сон Лань Чжаня становится лёгким и прозрачным; он и так спит чутко, но пошевелиться, не разбудив его за час до пяти, почти невозможно. Вэй Ин приподнимает голову с подушки, давая сдвигу веса улечься, и прислушивается, становится ли дыхание Лань Чжаня реже. Когда этого не происходит, он стягивает с себя одеяла и двигается назад, чтобы выскользнуть из кровати.              Вэй Ин ждёт. Лань Чжань спит дальше.              Комната Лань Чжаня выходит в коридор. На минуту ему приходится встать в дверях, чтобы холодный и тёплый воздух смешался за порогом, как молоку, растекающемуся на треснувшем льду. В квартире темно, дверь Лань Хуаня закрыта, но на Вэй Ина обрушился образ света, льющегося сквозь стеклянные панели, дяди Цзяна с ногами на столе, полуночных ламп, превращающих коридор в жёлтый брус, выступающий в тёмное бушующее море. Он моргает. Забытый мальчик, средний мальчик, закрой-свой-рот-мальчик. Затем он вдыхает оливково-жасминовый запах комнаты Лань Чжаня, который всё ещё не покидает его.              Ночью кухня серая. Вэй Ин проводит рукой по стене в поисках выключателя. Он щёлкает им, и квартиру заливает свет. Ему приходится зажмуриться от яркого режущего света, царапающего роговицу. Лань Чжань положил его органайзер для таблеток на верхнюю полку шкафа для посуды, чтобы Вэй Ин знал, где он, сможет его взять, если захочет, но при этом чтобы он был достаточно далеко, чтобы доставать его чаще раза в день раздражало. Он гремит, когда Вэй Ин достаёт его, точно коллекция молочных зубов.              Снотворное перекатывается, грохоча, взад-вперёд под изогнутым зонтиком S — субботой. Щелчок открывания пластика нарушает тишину вокруг, и Вэй Ин тянется к первой попавшейся чашке на столе — она ему не принадлежит, но неофициально стала его за время пребывания здесь. На керамике растянулся калачиком трёхцветный кот. Он пьёт. В животе урчит, он зол, что не спит в такой час.              Свет гаснет, и Вэй Ин снова тихо направляется к комнате Лань Чжаня, останавливается перед дверью, которую почти полностью закрыл. Он стоит в коридоре, согревая ногами дерево под собой, пока взгляд не скользит к свободному кабинету с футоном и джунгли из партитуры.              Не раздумывая, Вэй Ин закрывает дверь в комнату Лань Чжаня, чтобы из неё больше не выходил прохладный воздух, достаточно тихо, чтобы Лань Чжань не проснулся. После чего проскальзывает в кабинет, опускает спинку футона и закрывает за собой дверь. Одеяла у него нет, поэтому он не включает кондиционер, а сворачивается калачиком, как ничтожная мокрица под гниющим бревном.              Он мог бы заплакать. Ему хочется плакать, но он не может, эмоции давят, как кирпич, на лицо. Не о чем плакать. Вэй Ин всегда хорошо умел противостоять уродливым реалиям, перечисляя их самому себе. Ему нужно к этому привыкнуть. Лань Чжань просто добрый и идеальный человек. Ему хорошо в одиночестве, он не боится тишины. Лань Чжань просто его лучший друг. Они могут быть только ими, и это всё, что он позволит Лань Чжаню сделать. Эй, Лань Чжань, когда влюбишься в кого-то, не заходи слишком далеко, ладно? Это жалко, словно опускание головы в туалет, жалко до слёз и желчи. Есть в одиночестве и плакать жалко. Когда, а не если, потому что Вэй Ин знает, что в огромном сердце Лань Чжаня достаточно места для кого-то. Это не должен быть он. Он бы себя не выбрал.              А стоило бы. У меня есть подруга…              Вэй Ин закрывает глаза и наблюдает за нелепым световым шоу на веках, пока его не смаривает сон.                     Лань Чжань сидит за фортепиано к моменту пробуждения Вэй Ина, и он спрыгивает с футона, как подброшенная монета. От сна он вспотел, за ушами словно тает в мокрой посуде кусковое мыло. Окна красные от дневного света. Время вокруг него раздувается. Как долго Вэй Ин спал?              Между дверью и коридором с него падает одеяло, путаясь под ногами. Чуть дальше из комнаты Лань Хуаня доносятся негромкие звуки его голоса. Сегодня воскресенье, но работа для консультанта никогда не заканчивается, и из гостиной до него доносится тихое постукивание Лань Чжаня по клавишам фортепиано, который играет, подключив наушники.              — Ты проснулся, — говорит Лань Чжань, вытаскивая их из ушей.              — Который час? — интересуется Вэй Ин. На самом деле его это не волнует и не должно волновать в воскресенье, но это первый вопрос, который приходит ему на ум.              — Почти четыре.              — Дня?              — Да.              — О боже, — говорит он, сбитый с толку. Почему он проснулся в кабинете? Он смутно припоминает, как зашёл туда прошлой ночью. — Так поздно. Какого… я спал так долго. Почему ты меня не разбудил?              — Тебе нужно было поспать.              — Да я в норме. Всё в порядке, мне нужно всего три часа за ночь, чтобы функционировать.              Лань Чжань наблюдает за ним через крышку фортепиано. Его отражение — пятно масла на чёрном дереве. Вэй Ин ждёт, что он спросит, где он был прошлой ночью, почему спал в кабинете, нормально ли себя чувствует, почему так растревожен. Он не знает. Лань Чжань, наверное, нашёл его, включил кондиционер и накрыл его одеялом. Затем он встаёт, откладывая папку со Скрябиным, и говорит: «Ты голоден?».              — Голоден? — повторяет Вэй Ин, словно никогда не слышал этого слова.              — Гэ готовил и приготовил слишком много. Похоже, у него на работе аврал, и ему позже нужно будет туда приехать, поэтому он не будет есть с нами, — Лань Чжань поправляет заколку, удерживающую волосы над ухом, словно ждёт, что Вэй Ин что-то скажет. — Тебе, наверное, не понравится почти всё, что он приготовил. Но для тебя есть ещё кое-что, если ты голоден.              В животе Вэй Ина что-то издаёт звук. Он не так уж уверен, что это голод; с тех пор как он начал принимать лекарства, он на самом деле уже не чувствовал такого голода, как раньше, — всепоглощающего и прожорливого, как будто он съест его первым, прежде чем Вэй Ин сможет съесть что-нибудь ещё. Теперь голод здесь, он знает, что он здесь, но существует вне его. Карманное неудобство.              — Пойду почищу зубы.              — Хорошо.              К тому времени, как Вэй Ин заканчивает, Лань Хуань освобождается от звонка, и его голос доносится из кухни по коридору, когда Вэй Ин идёт в комнату Лань Чжаня, чтобы взять сменную одежду.              — …всё думал, потому что слышал, как кто-то ходил прошлой ночью, и предположил, что, скорее всего, это был не ты. Ты не включаешь свет ночью.              — М-м, это был Вэй Ин.              — Он в порядке? Ты сказал, что утром нашёл его спящим в кабинете.              — Я не знаю. Не буду спрашивать. Если он захочет мне рассказать, то расскажет.              — Тебя это не беспокоит?              — Беспокоит. Конечно беспокоит. Но это не касается меня, гэ. Ты же знаешь.              — …я тоже о тебе переживаю, а-Чжань.              — Я в порядке.              Лань Хуань издаёт примирительный звук.              — Я вернусь вечером, но не знаю когда. Не жди меня. Позвони мне, если что-нибудь случится.              — Позвоню. Безопасного пути, гэ.              Лань Чжань расставляет полные тарелки с едой, когда Вэй Ин, всё ещё в пижаме, выходит из-за угла. Прошло уже столько времени, что он не уверен, есть ли смысл заниматься привычной рутиной; должно быть, существует некий негласный лимит времени, когда человек может переодеться в свою повседневную одежду.              — Иди поешь, — говорит Лань Чжань.              — И что за приём пищи это будет? — шутит Вэй Ин. — Обед? Ужин? — Часы показывают четыре пятнадцать. Нервы сдают. — Прости, Лань Чжань. Если это ужин, то ты ешь так рано. Правда, нам не обязательно сейчас ужинать.              — Ужин сейчас — нормально. Я так ел, когда у меня были вечерние занятия.              Вэй Ин берёт протянутые палочки для еды.              — Когда у тебя были вечерние занятия?              — Когда я заменял у Цзинъи, Вэнь Юаня и Цзычжэня, — отвечает Лань Чжань. По другую сторону стола он быстрыми пальцами заплетает волосы в косу, чтобы они не мешались, его руки — белые клавиши на фоне диезов и бемолей его чёрных волос. Вэй Ин может протянуть руку через еду и дотронуться до него. — Поскольку по утрам я не свободен, я проводил у них занятия вечером. Так было проще для всех нас.              — О, — Вэй Ин смотрит в рис. Берёт его и начинает есть, не чувствуя вкуса. Точно. Лань Чжань вёл занятия у его студентов, потому что он был эгоистичен, слишком эгоистичен, чтобы помнить, что люди зависят от него. — Точно.              Лань Чжань останавливается. Затем он встаёт, как человек, который понял, что зашёл не в ту комнату, сел не с тем человеком, который сказал не те слова. Его палочки катятся по столу, и Вэй Ин наблюдает, как они чуть ли не скатываются с края, а затем останавливаются, прежде чем со звоном упасть на кухонную плитку.              Он ставит таблетницу перед Вэй Ином. Красную, потому что Вэй Ин любит красный цвет, нарушающий гармонию гранита и матового серого цвета кухни. Это полоска крови из головы на дереве. Она должна растечься, сладкая и алая. Но этого не происходит.              — Лань Чжань.              — М-м, — его палочки звенят, когда он накладывает себе жареную клейковину с капустой и грибами шиитаке. В бледном бульоне кусочки пшеничной клейковины превратились в разбухшие мешки с плотью.              Разве это не мешает тебе с Лань Хуанем?              Лань Чжань жуёт.              — Я.              Лань Чжань, почему ты здесь?              Палочки для еды. Миска. Дзынь-дзынь. По краю. И назад.              Я даже не грущу из-за себя.              — Думаю, мне не стоит больше с тобой жить.              Тишина разрывает позвоночник.              Лань Чжань сглатывает.              — О, — а затем: — что-то случилось?              — Нет-нет. Ничего не случилось. Дело не в тебе, Лань Чжань, честно. С братом и сестрой тоже нет проблем, я просто подумал. Я просто… — Вэй Ин тянется к таблетнице, и та звенит от тремора в его руке. Как долго он его беспокоит? Давно. Он прекращается, когда Вэй Ин играет на фортепиано. Он существует лишь в музыке. — Это было бы к лучшему.              — Ты бы вернулся домой?              Домой. Обратно в западню. Кролик с больной лапкой. Ужасное спасение в тоске.              — Наверное, вернулся бы. Да, мне стоило бы.              Лань Чжань пристально смотрит на него, словно лицо Вэй Ина изменилось само по себе. Он полностью абстрагировался, стал кубическим — его нужно воспринимать, а не понимать.       — Вэй Ин.              — Просто… это слишком, Лань Чжань, — его рука дрожит. В больнице ему хотелось что-нибудь бросить, и этот порыв снова поднимается в нём, как желчь. — Это чересчур. Ты не обязан этого делать. Ты не… мы просто лучшие друзья. Ты не должен заботиться обо всём этом, и рано или поздно появится другой человек, и тебе нужно жить своей жизнью, не выделяя для меня столько места в голове и энергии. Я могу о себе позаботиться. У меня отлично получается. Это — жить вместе — хорошо сейчас, но будет обременительно потом, когда ты женишься или…              — Когда я женюсь, — повторяет Лань Чжань.              — Или когда начнёшь встречаться. Ты же знаешь. Ты уже живёшь с братом, а теперь ещё и со мной, и здесь… будет тесно и неудобно. Они переедут к тебе, и мне просто не будет смысла здесь находиться.              У меня есть подруга.              — Я… — Лань Чжань опускает палочки. На этот раз они вообще не катятся. — Боюсь, я не понимаю.              — Чжань-Чжань, — отчаянно говорит Вэй Ин, потому что как это может быть не понятно? Он сжимает в руке таблетницу. Дурацкую таблетницу, напоминание о том, что без помощи ему не обойтись. — Лань Чжань. Ты не должен этого делать. Не должен. Ты не несёшь передо мной никакой ответственности. Я говорил это раньше. Я ходячее недоразумение. Тебе нужен человек получше, с которым ты мог бы проводить время. Ты делаешь слишком много, потому что ты идеален и хочешь оставить после себя всё лучше, чем было до тебя, но… ты не можешь этого сделать. Я не могу этого сделать, я не могу позволить тебе провести оставшуюся жизнь, занимаясь этим.              — Занимаясь чем?              — Заботой обо мне. Ты делаешь это всё для меня, — он отрывает сортировщик таблеток от стола, словно выдёргивает иглу из артерии. — Это.              — Я просто приношу её к столу.              — Ты её купил. Ещё какое-то время ты приготавливал и раздавал мне таблетки. Ты просыпаешься посреди ночи, когда я слишком много ворочаюсь, а это происходит каждую ночь. Потом я привыкну к этому, а затем, когда ты встретишь кого-то, кого ты… что, ты разорвёшься между ними и мной? Я не смогу так. Может, ты сможешь, но я — нет.              Забытое бремя, среднее бремя, закрой-свой-рот бремя.              Лань Чжань фокусируется на еде между ними.              — Вэй Ин, — наконец говорит он. — О какой «встрече с другим» ты говоришь?              — Ты знаешь.              — Ты… — говорит он, рассекая взглядом пшеничную клейковину, — кого-то встретил?              — Что? — эта мысль. — Нет. Нет, не я. Ты. Когда ты встретишь.              — Когда я кого-то встречу.              — Ага. Потому что это не должно быть навсегда, верно? Мы, это. Это было для того, чтобы а-цзе, Цзян Чэн и я могли снова научиться быть людьми после произошедшего. Нам нужно было личное пространство, но у нас не может быть пространства вечно. Мы семья, нравится нам это или нет. Ты не скажешь этого, но ты от меня устанешь. Я бы от себя устал. Лань Чжань, я устал от себя.              Лань Чжань бесшумно появляется на его стороне стола. Стулья не скрипят, когда Лань Чжань отодвигает их, словно спешат намазаться до того, как это сделает он. Он опускается в глубокий присед, затем опирается на колени, балансируя на пятках.              — Вэй Ин, — говорит он, положив руку на колено Вэй Ину. — Если что-то случилось, пожалуйста, расскажи мне.              — Ничего не случилось, — шепчет Вэй Ин. Его руки так близко к рукам Лань Чжаня. — Просто. Разговоры.              Глубокая тень омрачает лицо Лань Чжаня.              — Вэй Ин, — говорит он, теперь его голос ровный, и Вэй Ин понимает, что его читают, как книгу, или смущающую историю болезни. — Не важно, что говорят другие. Я не обращаю внимания на разговоры, да и не буду, — я не заинтересован встречаться с кем-либо с какой-либо целью, кроме работы или знакомства. Я не устану от тебя. Ни сейчас, ни через какое-то время.              — Ты не можешь этого знать.              — Могу.              — Почему?              Лань Чжань поднимает на него глаза, и теперь он берёт руку Вэй Ина в обе свои.              — Потому что ты… мой лучший друг, — говорит он. — Потому что, более того, ты человек, чья жизнь влияет на мою. Я — это я, потому что ты — это ты. Я не устану от тебя. Я не могу.              Вэй Ин смотрит вниз, на открытое, искреннее лицо Лань Чжаня, настолько нежное, что на нём остались бы синяки, если бы по нему ударили. Ты мой лучший друг, которого я люблю.              — Лань Чжань…              Прошло слишком много времени.              — Съешь, что сможешь, — говорит Лань Чжань. — А позже я сыграю тебе то, что захочешь послушать.                     Nuvole Bianche. Белые облака.              Вэй Ин нашёл её, когда ему было восемнадцать и он болел хуже собаки, и никому об этом не сказал. Сестра бы сдувала с него пылинки, а брат поднял бы шум, требуя быть более осторожным со здоровьем, «ты, беспечный идиот», но болеть значит влипать в неприятности, так что Вэй Ин позволил нотам Рахманинова, которым он занимался, молотить в его черепе до тех пор, пока это не стало невыносимо. И.              Это было в онлайновом архиве нот. Он обратил на неё внимание, потому что у неё было много просмотров и комментариев, так что он открыл её. И.              На следующий день он встретил Лань Чжаня в репетиционной комнате с роялем, возвышающемся между ними, точно гора, с края которой Лань Чжань соскальзывал в своём удивлении, чтобы его встретить. Объективно, с научной точки зрения, этого не было, но для Вэй Ина эта простая, тихая песня — ему кажется, что она привела к нему Лань Чжаня. Потянулась к размыто-голубому небу, редкому участку, который можно увидеть, когда шанхайский смог рассеивается настолько, что раз в год появляется возможность на него взглянуть, и принесла ему свой лучший кусок вселенной. Запаковав в один Лань Чжаня.              — М-м, — говорит он, когда Вэй Ин просит её сыграть. — Я и собирался, если бы ты не захотел чего-нибудь ещё.              — Я всегда хочу, чтобы ты играл Nuvole Bianche, — бормочет Вэй Ин. Он старается сидеть поближе к краю банкетки, чтобы у Лань Чжаня было достаточно места в центре. — Это словно… наша песня сердца.              Лань Чжань улыбается. И играет.              Вэй Ин не засыпает, но мог бы под неё заснуть. Тепло тело Лань Чжаня рядом с ним, тихий стук правой педали, скрип банкетки, когда он растягивается между октавами… он мог бы оставаться так вечно, с Лань Чжанем, вечером.              Последний раз он думал об этом примерно за месяц до того, как всё пошло прахом, ночью с его последним выступлением с Бетховеном. Пионовая ночь, лицо на коленях Лань Чжаня. Он помнил сине-зелёный цвет фильма, а потом он проснулся в незнакомом мире с телом рядом с ним.              Он посмотрел вверх на лицо Лань Чжаня. Его глаза были закрыты, но Лань Чжань не спал и повернулся, посмотрев на него сверху вниз с места, где они устроились на диване.              — Ты уснул, — сказал он на тот случай, если Вэй Ин не был в курсе. — Я не хотел тебя будить.              — Спасибо, — он впечатал эти слова в грудь Лань Чжаня. — Прости.              — Не нужно.              Вэй Ин, находящийся достаточно близко к Лань Чжаню, чтобы он обдавал его лицо своим прохладным дыханием, подумал: «Я хочу, чтобы так было всегда».              И.              Возможно, это и есть любовь. Не обязательно она, но для Вэй Ина это именно так. Когда он с Лань Чжанем, ему не нужно быть Кем-то, не нужно быть Кем-нибудь, ему нужно просто быть, и почему-то этого достаточно; для других, возможно, любовь — фейерверки в полутьме, мелькание машин у аэропорта в полночь, исцеление и разбитие сердца. Для него же это была встреча с Лань Чжанем и, на фоне кремовых клавиш фортепиано, и он наконец-то увидел, как начинается его оставшаяся жизнь.              Слишком долго.              — Лань Чжань, — тихо говорит он, зная, что скоро будет крещендо и его слова спрячутся за арпеджио и колокольными аккордами, — мой Лань Чжань. Я тебя люблю.              Я почти ушёл из этого мира, не сказав тебе.              Пальцы Лань Чжаня замирают. Ноты тянутся, по странице с ними стекают чернила шариковой ручки.              Мой лучший друг, которого я люблю. Теперь ничто больше не будет прежним, не так ли?              Ни один из них не двигается.              Что ты играл?              В тот день, когда я встретил тебя.              — Вэй Ин, — говорит Лань Чжань. — Я…              — Ты не должен отвечать мне тем же, — продолжает Вэй Ин. — Ты даже не должен… ничего не изменится. Я просто хочу, чтобы ты знал. Прости, что никогда не говорил это тебе. Прости, что почти ушёл, не сказав тебе этого. Это худшее из того, что я мог бы сделать.              — Вэй Ин, — повторяет Лань Чжань, и вот уже он убирает руки с клавиш, ногу — с педали, музыка исчезает. Его голос ломкий. — Вэй Ин.              — Я не знаю, чувствуешь ли… на самом деле, если ты чувствуешь то же самое, не думаю, что я смогу это вынести, — в нос ударяет резкий запах слёз. — Потому что я заставил тебя пройти через худшие вещи, через которые только можно заставить пройти своего лучшего друга. Но всё… всё равно я хочу, чтобы ты знал. Я люблю тебя, Чжань-Чжань, я тебя люблю. Так сильно, что от этого больно. Хорошо-грустно, — он не чувствует, как рыдания подступают к горлу, лишь слёзы текут из глаз. Может быть, слёзы. А может, и кровь. — Думаю, уже давно, я просто никогда… Я просто… не думал, что моя жизнь дойдёт до того момента, когда мне будет разумно тебе рассказать. Прости, что так и не рассказал. Прости. Ты самый важный для меня человек в жизни, мне так жаль.              Лань Чжань держит его лицо обеими руками, пытаясь поймать все слёзы большими пальцами. Каждый волосок на голове Вэй Ина словно покалывает, головокружение сотрясает его, и он хватается за запястья Лань Чжаня. Говорит себе оттолкнуть Лань Чжаня. Хочет притянуть его ближе.              Так что Лань Чжань обнимает его. Бок о бок, как сейчас, тяжело: им обоим приходится изворачиваться, чтобы их грудные клетки встретились, но Вэй Ин завязывается в тугие узлы для Лань Чжаня и сдвигается, чтобы обнять его в ответ.              — Прости, что заставил тебя думать, что я могу тебя оставить, — говорит, задыхаясь, Вэй Ин. — Дело было не в тебе. Но… теперь ты знаешь, ты знаешь. Я тебя люблю.              — Вэй Ин, — Лань Чжань поворачивается лицом к покрытой пятнами щеке Вэй Ина. — Вэй Ин. Я знаю. Дыши.              — Лань Чжань.              — Всё хорошо.              Он икает. После чего Лань Чжань прижимается губами к его скуле так осторожно, что это не может быть ничем иным, как поцелуем, а потом…              — Я люблю тебя.              — Чжань-Чжань…              — Я любил тебя, Вэй Ин, — говорит он в спутанные короткие волоски на висках Вэй Ина, — и любил бы, даже если бы ты ушёл из этого мира.              — Нет, — противится Вэй Ин, но во рту не остаётся места для слов. Теперь либо молчать, либо рыдать, так что он замолкает. Но из него всё равно вырываются тихие предательские всхлипы. Его грудь — большая дурацкая вселенная, пожирающая сама себя и в это же время взрывающаяся, пока однажды он не сломается, а до тех пор он любим, важен, и он существует. — Я бы этого не хотел.              — Но я бы любил, — говорит Лань Чжань. Он разжимает руки Вэй Ина, обхватывающие его, но не отпускает, а лишь отклоняется назад так, чтобы положить руку Вэй Ину на щёку. — Вэй Ин. Больше никого нет. И никогда не было кого-то другого. Я зашёл в ту репетиционную комнату, потерявшись в один день, и вот и всё.              Вэй Ин смотрит в точку между глаз Лань Чжаня и чувствует, как лицо сморщивается, а тело одолевает напоминание, что он плачет.              — Я хочу быть тем, кто заслуживает твоей любви, — говорит он.              — Ты уже заслуживаешь, — отвечает Лань Чжань.              — Я хочу быть тем, кто растёт в твоей любви.              Щеку Вэй Ина обжигает, когда Лань Чжань ловит вырвавшиеся слёзы рукавом рубашки.              — Тогда я буду тебя любить, — шепчет он, — пока этого не произойдёт.              Всякий раз, когда Лань Чжань держит его вот так — крепко, держа руки на его лице, Вэй Ин вынужден хвататься за запястья Лань Чжаня. Они так близко, но он может упасть назад, борьба вырывается из его тела.              В кои-то веки ему этого не хочется.              — Лань Чжань.              — М-м?              — Это часть, где мы целуемся?              Нижняя линия ресниц Лань Чжаня изгибается в мягкой призрачной улыбке, и он спрашивает: «Только если хочешь?».              — Я… — думал об этом годами. Я мечтал об этом. Я не помню снов, но во всех тех, что запоминаю, я целую тебя. — Хочу. Но я весь мокрый, солёный и…              Лань Чжань целует его.              Это неуклюже. Таков первый поцелуй: непоэтический, искренний и ищущий. Вэй Ин чувствует вкус собственных слёз, стекающих в полость его рта, прежде чем он передаёт их Лань Чжаню.              Затем он совсем чуть-чуть наклоняет голову, и поцелуй становится настолько глубоким, что Вэй Ин шарахается.              — Прости, — выдыхает он. — Ах. Лань Чжань, извини. Наверное, я прямо сейчас похож на настоящую катастрофу.              Лань Чжань качает раз головой. Протянув руку, он ловит прядь волос Вэй Ина и заправляет её за ухо.              — Ты всегда выглядишь потрясающе.              — Нет.              — Да.              — Хочешь попробовать ещё раз?              — Поцелуи?              — Ага.              — М-м.              — Хорошо, закрой глаза.                     Любимый мальчик.                     Оуян Цзычжэнь падает с лестницы и вывихивает лодыжку. По крайней мере, такую историю Вэй Ин узнаёт от Цзинъи, которого прервал Вэнь Юань, и к тому времени, как он приходит на перенесённый урок, его нога обута в ботинок, похожий на оторванную конечность из Бионикла.              — Это хотя бы не нога для педали, — говорит Вэй Ин, когда Оуян Цзычжэнь садится, морщась. — Как это вообще случилось?              — Я пытался показать Цзинъи, как я могу засунуть язык в ноздрю, — с несчастным видом отвечает он.              — Получилось?              — Нет.              — Точно, — говорит Вэй Ин, доставая из сумки ноты, чтобы избавить Цзычжэня от необходимости перемещать вес. — Поскольку с твоими руками всё в порядке, надеюсь, ты понимаешь, что я жду от тебя продолжения занятий.              — Да, учитель Вэй.              Вэй Ин медлит.              — Я немного шучу, ты же понимаешь это… да? Если ты принимаешь какие-то обезболивающие или ещё что или проходишь курс физиотерапии, ты должен мне сказать. Мы можем что-нибудь придумать.              — Никаких обезболивающих, кроме ибупрофена, — произносит Цзычжэнь. — Но я скажу, учитель Вэй.              — Хорошо.              Поэтому Вэй Ин возвращается домой поздно; между ним и Лань Чжанем обычно позже возвращается домой именно он, даже с учётом того, что преподаватели консерватории тормозят Лань Чжаня, чтобы обсудить работу факультета и программы. Вэй Ину, вернувшемуся к полноценной работе, предстоит многое наверстать в филармонии, с которой сотрудничает их консерватория, и, кроме того, снова заниматься со своими студентами внешней программы.              Вэй Ин, покачиваясь, идёт в метро по направлению к квартире Лань Чжаня. Здесь по-прежнему многолюдно, потому что, конечно же, так и есть; кажется, что раньше, чем на самом деле. Вэй Ин цепляется рукой за перекладину, чтобы писать Лань Чжаню обеими руками. я возвращаюсь!       будь осторожнее.              Возле дома Лань Чжаня совершает вечернюю прогулку старичок. Его губы всегда сжаты в старческой морщинистой гримасе, а тапочки характерно шлёпают, перенося последние крохи лета. Вэй Ин машет ему, как и всегда, когда его видит. И, как всегда, получает в ответ суровый, злой взгляд.              Как и должно быть.              — Чжань-Чжань! — говорит нараспев он по домофону.              Лань Чжань ничего не говорит и кладёт трубку, открывая ворота.              — Прости, что так поздно, — извиняется Вэй Ин, когда наконец вваливается в квартиру Лань Чжаня. Он бросает рюкзак на пол. Входя в дом Лань Чжаня, Вэй Ин всегда чувствует, сколько медного смога приносит на своей одежде. Когда-нибудь ему придётся использовать это как предлог, чтобы бросить всю одежду в прихожей, — возможно, в тот день, когда они будут уверены, что Лань Хуаня не будет дома. — Ты, наверное, готовишься ко сну, да, Лань Чжань?              — Не так скоро, — отвечает Лань Чжань, но его волосы распущены, и он переоделся в домашнюю одежду, нечто среднее между повседневной одеждой и пижамой, волосы спадают ему на лицо. — Ты вернулся.              — Я вернулся! — подтверждает Вэй Ин, и, прежде чем он успевает снять ботинки, Лань Чжань подходит к нему вплотную, кладёт ладонь на шею Вэй Ину и целует его. Вэй Ин думает, что это будет лёгкий поцелуй. Но это не так.              Лань Чжань поддерживает его спину рукой, чтобы Вэй Ин не ударился о дверь, и он хнычет, когда Лань Чжань целует его верхнюю губу, затем — нижнюю, прижимается губами к его губам, а затем отстраняется, покусывая. Включён только свет кухни, отчего черты лица Лань Чжаня становятся резкими и самодовольными от удовлетворения. Вэй Ин всё ещё прижат к двери, колени стучат друг о друга.              — Ты ужасный человек, — удаётся ему произнести слабым голосом, и Лань Чжань издаёт тихий смешок. — Как ты можешь так поступать со мной без предупреждения?              — Я по тебе скучал, — говорит Лань Чжань.              — Мы виделись утром, — отвечает Вэй Ин, выпрямляясь. У него дрожат руки, когда он тянется вниз, чтобы развязать шнурки. Немного неловко, как легко он теряет самообладание, но потом он видит, что уши Лань Чжаня такие розовые, что могут осветить всю гостиную посреди ночи, и не может не улыбнуться.              — И я скучал по тебе всё это время, — Лань Чжань наклоняет голову в сторону кухни. — Мы оставили для тебя ужин. Хочешь сначала сходить в душ или поесть?              — В душ, мне пришлось пройти сегодня так далеко до метро. Я весь вспотел.              Дверь Лань Хуаня закрыта, так что у Вэй Ина нет возможности помахать ему, когда проходит мимо. Дверь в комнату Лань Чжаня приоткрыта, окна распахнуты настежь для проветривания. Когда он включает свет, ему приходится приостановиться.              — Лань Чжань?              — Хм?              — Ты передвинул всю мебель.              — О, — Лань Чжань появляется в коридоре и встаёт в дверном проёме. Он кивает. — Да.              — Почему?              — Всё это время она стояла у двух стен, — объясняет он. — Что значит, что либо тебе приходилось перелезать через меня, чтобы залезть, ночью, если ты спал с внутренней стороны, либо мне — через тебя утром, если ты спал с внешней стороны, — он показывает на свою кровать, которая теперь стоит посреди комнаты и свободна с обеих сторон. Письменный стол он переставил в угол. В комнате Лань Чжаня меньше мебели и больше места, чем в общей комнате Вэй Ина в его собственной квартире, но она всё равно выглядит так, как будто создана для журнала по декорированию дома. На окне появилось новое растение с извилистыми зелёными листьями, похожими на оленьи рога с жёлтыми вкраплениями. — А так нам не придётся бояться разбудить друг друга.              — Ты правда не должен был, Лань Чжань.              Мой Парень, Прислоняющийся К Двери Спальни И Выглядящий Так, Словно Хочет Рассмеяться.              — Я хотел.                     Вэй Ин растянулся на диване, чистя фисташки, — одну для себя, другую — для Лань Чжаня, — с приглушённым хоррором, когда Лань Чжань наклоняется и целует его.              Обычно они не целуются в гостиной или на кухне. В будние дни они настолько загружены, что не проводят время вместе на кухне, а если кто-то из них и бывает в гостиной, то только для того, чтобы заниматься на фортепиано, и Лань Хуань постоянно то заходит, то выходит… Но сегодня вечером Лань Хуань надел рубашку, выглядя уставшим, но довольным, и сказал, что что идёт отмечать с Минцзюэ-гэ и а-Яо, которого, как немножко кажется Вэй Ину, он видел на ужине несколько недель назад.              — Мы устранили все лазейки в договоре, — сказал он, надевая обувь. — И я собираюсь пойти выпить.              — Будь осторожен, — сказал Лань Чжань, не отрывая взгляда от пакета с фисташками, который он пытался открыть, в то время как Вэй Ин пролистывал их выбор хорроров. Лань Чжань не боится фильмов ужасов — не то что Цзян Чэн, — но упомянул, что ему больше нравятся призраки, чем фильмы с кучей сцен насилия.              Вэй Ин мог бы на нём жениться.              Он лежал на боку Лань Чжаня, вытянув ноги перед собой на оставшейся части дивана. Они чередовали фисташки и вяленые сливы, солёное с кисло-сладким. Когда он раскалывал фисташку для Лань Чжаня, он поднимал её и Лань Чжань ел её прямо из его руки. Каждый раз его губы касались кончиков пальцев Вэй Ина, и он слизывал с них соль и вкус Лань Чжаня, прежде чем разломать ещё одну.              А потом Лань Чжань, рука которого была перекинута через грудь Вэй Ина, прижимая к себе, повернул его лицо и поцеловал.              Они пристально смотрят друг на друга. На экране раздаётся приглушённый крик.              — Ты собираешься поцеловать меня только раз? — спрашивает Вэй Ин, облизывая губу языком. Соль фисташки. Сахар сливы. Лань Чжань. Лань Чжань. Он привстаёт и поворачивается так, чтобы они были точно лицом друг к другу. — Чжань-Чжань, насколько более очевидным я должен быть?              И Лань Чжань снова целует его, на этот раз глубже, так, что тепло тянется из уголков губ Вэй Ина по выпуклостям щёк к ушам, спускаясь по шее. Когда они устроились на диване, он знал, что этот вечер фильмов не может закончиться тем, что они оба останутся без поцелуев, но он и не думал, что это будет так: рука Лань Чжаня, нащупывающая его затылок, обхватывающая его ладонью, словно дутое стекло, и наклоняющий голову Вэй Ина так, что их губы смыкаются. От этого поцелуя у него кружится голова. Не головокружение от высоток, не от лиминального пространства, не от тёмной ванны, а головокружение, которое разгорается по краям. Сердце стучит, как железная дорога.              Он пытается дышать через нос, но даже тогда ему приходится отстраняться, издавая губами тихий влажный звук, когда Лань Чжань ловит губу между зубами, посасывая, прежде чем отпустить. У Вэй Ина покалывает во рту, когда он встречается с глубоким горячим взглядом Лань Чжаня, почти полуночным в слабом сиянии телевизора, а затем его рот оказывается на шее Вэй Ина. Сначала губы. Потом зубы. Хныканье еле держится на устах, а затем срывается, скользя мерцающей линией вниз по плечу Лань Чжаня, и ему приходится подняться и обхватить руками Лань Чжаня за шею, чтобы не упасть. Странно, но ему кажется, что с ним всё будет нормально, если он прямо сейчас упадёт даже в неизвестном месте, где его голова может удариться обо что угодно. Почему-то он не думает, что пойдёт кровь.              — Лань Чжань, — выдыхает он, голос срывается вместе с ним. Он получается разбитым, доносящимся из глубины земли. — Лань Чжань, о боже, не останавливайся. Не останавливайся.              Лань Чжань издаёт какие-то звуки. «М-м», или «Хм», или «Да, Вэй Ин» — все они значат одно и то же. Его руки опустились на спину Вэй Ина, его талию, изгибы бёдер, но они могли бы быть везде; каждая частичка тела Вэй Ина, к которой он прикасается, тлеет. Лань Чжань лишь просто провёл руками по одежде, даже не сильно надавливая, и при этом, о, Вэй Ин чувствует.              — Я хочу, — говорит приглушённым голосом Вэй Ин в комнату вокруг них. — Лань Чжань… — он подбирает слова, что значительно тяжелее, когда Лань Чжань целует его в горло: не нежные, сдержанные поцелуи, при которых было бы легче думать, а мокрые, жадные, старающиеся всосать рот, касаясь губами кожи Вэй Ина.              — Чего ты хочешь?              — Я… хочу ещё целоваться, — говорит он и смеётся от того, как глупо и жалко это звучит.              — Я целую тебя.              — Я хочу твой рот, я хочу твой язык в моём рту, — говорит Вэй Ин, храбрясь, когда не видит лица Лань Чжаня, и Лань Чжань поднимает голову, чтобы посмотреть на него. Лань Чжань смотрит на него взглядом, который отличается от всего остального: глубоким, но в это же время видящий насквозь, словно пытается смотреть в небо в редкие августовские дни, когда дымка достаточно прозрачна, чтобы увидеть синеву. А потом он снова целует его, как и просил Вэй Ин, мягкий язык проникает в рот. Они целуются, горячо, мокро, буквально на грани безумия, но всё же медленно. У Лань Чжаня всегда вкус чая, сладко-горьковатого-цветочного, потому что он пьёт жасмин и улун, а не чёрный чай. В городе тихо. Кондиционер не шумит. Даже в комнате почему-то тихо, не слышно ничего, кроме тихих звуков встречающихся и разделяющихся губ. Встречающихся. Разделяющихся. Вдох. Скользкий от слюны выдох. — Лань Чжань, — хриплым голосом говорит Вэй Ин, когда Лань Чжань отстраняется. Он вдохнул чуть более резко, чем хотел, и Лань Чжань даёт ему отдышаться, но Вэй Ин идёт за ним, пока его вес не перемещается полностью на колени Лань Чжаня. — Ты куда, — упирается он, не совсем спрашивая, но изо всех сил стараясь не хныкать. Его тело — столб между светом от телевизора, когда он вот так, наполовину неуклюже, сидит на Лань Чжане, а лицо Лань Чжаня — горная цепь теней под ним. В таком положении Вэй Ин немного возвышается над Лань Чжанем, который откидывает голову назад, чтобы видеть всё лицо Вэй Ина сразу.              — Никуда, — отвечает Лань Чжань, крепче обхватывая Вэй Ина за талию, затем тянется вверх. Он перехватывает прядь волос Вэй Ина двумя пальцами, убирает их с лица Вэй Ина… и прижимает ладонь к щеке Вэй Ина. — Без тебя никуда.              Вэй Ин наклоняет лицо, чтобы они снова поцеловались, Лань Чжань поддерживает его рукой за талию. Так тепло. Он целует Лань Чжаня, всё ещё немного влажно, приникая к его рту, чтобы поймать сахар вяленой сливы, который он оставил в виде мазков на губах Лань Чжаня. Ему нравится этот беспорядок. И убирать его тоже.              — М-м, Лань Чжань, — говорит Вэй Ин, пытается сказать. Он говорит, не отрывая губ от губ Лань Чжаня, поэтому слова выходят сливающимися и тягучими, размягчёнными жаром. М-мЛаньЧжань. — Я мог бы целовать тебя вечно. Поверить не могу, что не целовал тебя вечно. Я хотел.              Этого хватает, чтобы Лань Чжань отстранился, и мозг Вэй Ина подхватывает его слова с задержкой, как в плохо дублированном американском вестерне. Позади них всё ещё мерцает телевизор, на стенах пляшут фигуры, словно в театре теней.              — Ты хотел? — голос Лань Чжаня — сплошная пена и пелена.              Вэй Ин рад темноте.              — Ну… да! — говорит он. — Я думал, что был очень очевиден в этом последние, скажем, два года. Типа, до чудовищного очевиден, что я уже начал говорить себе, что мне нужно это сделать. Сбавить обороты, наверное, я мог тебя заставлять чувствовать себя неловко. Я чувствовал себя плохо из-за этого той ночью после финальной части Бетховена. Ну, знаешь, метро и потом.              Лань Чжань таращится на него так, будто у Вэй Ина выросла ещё одна или три головы.              — Ты… — он моргает. — Два года?              — Два года просто был очевиден, — Вэй Ин чувствует себя чертовски обнажённым, хотя он одет, как и был, руки Лань Чжаня обжигают сквозь его пиджак. — Возможно, три. — Вероятно, больше.              — Сколько… — горло Лань Чжаня подрагивает, когда он сглатывает, и Вэй Ину хочется наклониться и поцеловать его тоже. Лань Чжань — дорожная карта синего цвета; он может потеряться, если попытается охватить его целиком. Как будто пытаешься проглотить всё небо, его дневное сияние и ночное пятно. — Сколько лет до этого?              — Сколько ты мне нравился?              Лань Чжань кивает.              — Это нечестно, — заявляет Вэй Ин. — Ты тоже должен сказать что-то смущающее. Это я обо всём рассказывал.              — Спроси, — говорит Лань Чжань. Открытое предложение. Это так пьяняще, словно Лань Чжань закрывает глаза и ждёт, слегка открыв рот. — Сколько?              Лань Чжань проводит руками по изгибам бёдер Вэй Ина, оставляя за собой дорожки угасающего солнца.              — С моего восемнадцатилетия. Тебе было девятнадцать. Второе ноября, через два дня после твоего дня рождения.              — Девятнадцать? — переспрашивает Вэй Ин. — Я... — ему сейчас двадцать девять. Цифры. Марш цифр на белой больничной пачке листов. Десять лет. — Лань Чжань. Ты... второе ноября? Что случилось в тот день?              Он не может думать о цифрах.              — Я поругался с дядей, — тихим, тонким голосом отвечает Лань Чжань. — И ты позвонил мне, и…              — И что?              — Nuvole Bianche, — тихо говорит Лань Чжань. — Ты в первый раз сыграл её для меня.              — О, — произносит Вэй Ин с тяжёлой грудью, точно он похоронен заживо. — О, Лань Чжань, это… Столько лет, о боже. С тех пор, ты уверен? — спрашивает он, не особо нуждаясь в ответе. Если Вэй Ин подумает об этом, это было той же зимой, когда снег стал чёрным и они оставались в консерватории после закрытия, как двое детей позади небольшого ломбарда. Он смотрел на Лань Чжаня, на его новый заусенец, и музыка обрушилась, будто винные бокалы с полки, ему в голову. Всё остро зазвенело внутри. Той зимой.              — Уверен.              — Лань Чжань, — повторяет Вэй Ин, потому что не знает, что ещё может сказать, чтобы не расплакаться. Лань Чжань избавляет его от этой необходимости, садится, откидывает лицо назад и возвращает губы Вэй Ина к своим. Его рот такой мягкий, всегда тёплый, и он целует Вэй Ина так, словно пытается вдохнуть его в самые глубины себя. Уголок его рта. Смык губ, их влажная часть, припухлость, как у куклы, нижней губы Вэй Ина в месте, где она опухла от поцелуя. Не раздумывая, Вэй Ин прижимается к животу Лань Чжаня, к его твёрдой, надёжной протяжённости, и стонет в их поцелуе. Он никогда не был так близок к Лань Чжаню и при этом так одинок.              — Лань Чжань, я хочу... — удаётся ему сказать, когда он снова отрывается, чтобы отдышаться. Ему интересно, как долго Лань Чжань может целовать его, вообще не нуждаясь в воздухе, голова лежит на плече Лань Чжаня. Волосы слегка тянет на голове в месте, где Лань Чжань прижимается к ним лицом, уткнувшись носом в тонкие, короткие волоски, закручивающиеся на висках Вэй Ина.              — М-м.              — Твоя комната, — говорит Вэй Ин. Конечно, возможно, Лань Хуань не вернётся ещё долго, но гостиная — всё равно слишком открытая комната. На уме у него мысли, не предназначенные для гостиной. — Мы можем?..              Лань Чжань кивает, протягивая руку через плечо Вэй Ина, чтобы выключить телевизор — всегда заботливый, никогда не делающий кое-как Лань Чжань, — и пересаживает Вэй Ина со своих колен, чтобы они оба могли встать. Немного неуверенно, как два оленёнка на восходе солнца, пошатывающиеся, прижавшись друг к другу. А потом Вэй Ин сжимает пальцы в руке Лань Чжаня и говорит: «Пойдём».              Тело Вэй Ина живое. Странно это осознавать, но он с Лань Чжанем чуть не падают, споткнувшись, друг о друга во время своего несовершенного путешествия в комнату, и… живое, пожалуй, не то слово. Пробуждённое, словно он нечто большее, чем просто существующий человек. Когда они открывают дверь, в лицо бросается запах комнаты Лань Чжаня, тёплый и дурманящий, и вокруг него струится поток воздуха. Затем раздаётся писк включающегося кондиционера, и крошечный зелёный глазок мигает от включения.              — Можно сесть на кровать?              Лань Чжань поворачивается, и в полумраке — он ярко светящийся силуэт человека: кого-то нового, кого-то, кого Вэй Ин раньше таким не знал. Уголок галактики.              — Можешь делать всё, что захочешь.              — Я в повседневной одежде, — говорит Вэй Ин, садясь и продвигаясь по всей длине кровати Лань Чжаня. Он старается, по крайней мере, не выходить за пределы покрывала.              Лань Чжань тоже садится за ним в повседневной одежде.              — Ты хочешь в ней остаться? — интересуется он.              О. Что ж, если он спрашивает.              — Нет? — отвечает Вэй Ин.              — Тогда не о чем беспокоиться, — говорит Лань Чжань и снова целует его.              Целоваться в кровати Лань Чжаня не совсем в новинку. Они делают не в первый раз, но целуются они по ночам, когда оба облачены в пижамы и сворачиваются калачиком для долгого сна, а кожу всё ещё покалывает от брызг горячего душа. Лань Чжань обычно настолько уставший, что начинает засыпать во время поцелуя, губы становятся мягче, дыхание замедляется, а поцелуи становятся лишь лёгкими прикосновениями рта к спящим губам.              Но это…              Вэй Ин перехватывает одну из рук Лань Чжаня, скользящую вверх по пологой ложбинке на его спине, и заводит её между ними. Не торопясь, любуется ими. Лань Чжань не перестаёт целовать его: в скулу, в лоб, в переносицу. На безымянном пальце Лань Чжаня заусенец, крошечный выступ розовой кожи. Это делает его таким похожим на человека. Вэй Ин проводит большими пальцами по костяшкам Лань Чжаня, по пальцам пианиста, жилистым и изящным одновременно. Рукам, рассказывающим истории.              Затем Вэй Ин раскрывает ладонь Лань Чжаня и подносит её к своему животу, прижимая к нему. Лань Чжань находит в темноте лицо Вэй Ина, их глаза приспосабливаются к мерцающему свету городских огней из открытого окна, а он ведёт руку Лань Чжаня всё ниже, ниже, достаточно медленно, чтобы Лань Чжань остановился и отстранился.              Он не останавливается.              — Лань Чжань, — говорит прерывающимся шёпотом Вэй Ин. — Дотронься до меня.              Это не должно быть так: таким ярким, таким заземляющим, таким сильным, что Вэй Ин задыхается в своём же вздохе, когда Лань Чжань проводит рукой между его бёдер. На нём всё ещё вся его одежда и брюки, и смущает, как он дрожит. О, как он дрожит. Потолок снова опустился, но это не удушает, просто мир сузился до плоской ладони Лань Чжаня на нём.              — Ах, Лань Чжань, это…              — Хорошо? — спрашивает Лань Чжань.              — Хорошо, — повторяет Вэй Ин. — Хорошо, так приятно… ах…              Он выгибается навстречу прикосновениям Лань Чжаня, рубашка задирается на скрипичном смычке талии, где встречаются их тела. Он возбуждён настолько, что во рту пересохло, но Лань Чжань целует его, нежно, пытливо, заглядывая кончиком языка в рот Вэй Ина. В какой-то момент Вэй Ин задыхается от смеха, и Лань Чжань целует его зубы, и даже это причиняет боль.              — Вэй Ин, — говорит Лань Чжань, проводя рукой по участку живота над поясом брюк Вэй Ина, касаясь кончиками пальцев по мягкой прядке волос, протягивающейся от пупка вниз к поясу. — Ты хочешь этого?              Лань Чжань не спрашивает его, могу ли я, разрешишь ли, а хочешь ли, чтобы я это сделал?              — Да, Лань Чжань, да… вот, позволь мне…              Вэй Ин перекатывается на спину и, расстегнув ремень, чувствует, как прижимается плечом к жёсткому, острому краю кровати, металл тихо звенит в глубинной тиши комнаты Лань Чжаня. Он дрожит, пока не спускает пояс брюк с бёдер до колен, разводя лодыжки. Лань Чжань приподнимается и садится, наблюдая за ним. Его волосы густыми мягкими чернильными разводами ложатся на плечи. Очертания его тела наполовину очерчены.              Затем Вэй Ин неуклюже пинает плотную кучку джинсов в сторону изножья кровати, пока тот не падает с металлическим стуком на твёрдую древесину, и почти не слышит этого, потому что руки Лань Чжаня на его голых бёдрах. Даже толком не касаясь, просто лёжа на них, обводя бока Вэй Ина, пока не находят бёдра.              — Да, больше, — говорит он, слоги сбиваются. Точно рот забыл, как составлять слова, и знает лишь форму поцелуев и то, как открыться языку Лань Чжаня. — Лань Чжань, — это он ещё знает, как сказать. — Больше поцелуев?              Вэй Ин вдыхает, и Лань Чжань целует его на выдохе. Два солнечных пятна на его бёдрах — большие пальцы Лань Чжаня. Он проводит ими взад-вперёд по коже Вэй Ина. Двойные дуги. После чего руки Вэй Ина находят подол его свитера, уже задравшийся на спине Лань Чжаня, и скользят под ткань. Мышцы на спине Лань Чжаня отзываются под его кожей, а их поцелуй подрагивает, точно замутнённое дыхание на снегу, но не обрывается. Просто что-то осторожничает. Лань Чжань отстраняется, целуя его в горло, а Вэй Ин проводит руками по коже, отыскивая лопатки Лань Чжаня, его рёбра, речные изгибы позвоночника. Он мог бы сыграть на фортепиано на каждом выступе позвонка.              Он тянет за свитер, достаточно медленно, чтобы Лань Чжань мог его остановить, но он этого не делает. Вместо этого он поднимает руки над головой, его тело раскрывается над Вэй Ином, точно бумажный веер, пока Вэй Ин не стягивает его через голову по рукам к запястьям.              — Лань Чжань, — говорит он, язык во рту ватный. Он чувствует себя опьянённым. Мозг гудит, но это приятно, а не заставляющий оцепенеть голову гул флуоресценции. — Ах. Иди сюда.              Текстура брюк Лань Чжаня ерошит голые бёдра Вэй Ина, когда он подчиняется. Боже, как же он чувствителен — не то чтобы у Вэй Ина когда-то была повод это узнать, — и он снова дрожит, когда касается губами плеча Лань Чжаня, его шеи, мягкой впадинке на стыке их обоих. Ему хочется поцеловать так много всего в Лань Чжане. Если они будут лежать здесь и делать только это, прикасаясь, целуясь и пытаясь разглядеть тела друг друга впотьмах, он всё равно будет… будет…              Счастлив?              Каждая частичка Лань Чжаня тёплая. Словно всё его тело — утренняя заря.              — Вэй Ин, — шепчет он в ушную раковину Вэй Ина. — Хочешь, чтобы я к тебе прикоснулся?              — Пожалуйста, прошу, дотронься до меня, — отвечает он. Его голос запыхавшийся, и всё из-за поцелуев. — Лань Чжань, ты лежишь у меня между ног и всё ещё недостаточно ко мне прикасаешься.              Он дотрагивается. Ладонь Лань Чжаня широкая и гладкая, и, когда он проводит изгибом руки между ног Вэй Ина, по его члену, бёдра Вэй Ина вздрагивают, отрываясь от кровати в погоне за источником тепла. Изо рта вырывается какой-то звук, и он хочет, чтобы тот значил, пожалуйста, прошу, Лань Чжань, но Лань Чжань целует его. Вэй Ин прижимает звуки к языку Лань Чжаня, горячему в его рту, алому цвету зари.              Лань Чжань просовывает руку под резинку трусов, и та подаётся костяшкам пальцев, и обхватывает член Вэй Ина своими пальцами. Наконец, наконец-то. Вэй Ин достаточно тяжело дышит и отстраняется, дыхание перехватывает.              — О, — вздыхает он, грудь вздымается. Голос хриплый от поцелуев. Он поворачивается лицом к перламутровой выпуклости щеки Лань Чжаня. Она тоже тёплая, розовая от румянца и сосредоточенности. Он целует скулу Лань Чжаня, а затем стонет: «Ах, ах… о боже мой, Лань Чжань, Лань Чжань».              — Хорошо? — спрашивает Лань Чжань. От предэякулята Вэй Ин стал мокрым и грязным, и Лань Чжань пальцами размазывает его по члену. Вэй Ин кивает, волосы разметались по его лицу.              Дыхание Лань Чжаня глубокое и неровное, как будто это и на него как-то влияет, просто лёжа телом на Вэй Ине, запустив руку в его нижнее бельё; даже когда Вэй Ин на краткий миг оставался один в комнате или когда был в душе, мастурбация была таким привычным, почти отстранённым занятием. Пожалуй, я подрочу. Как будто это было чем-то, что происходило с ним, а не тем, что он делал, потому что хотел. Он бегло просматривал свой репертуар вещей, которые его заводили, потому что оргазм означал, что его мозг успокоится хотя бы на час. Он ничего не чувствовал. По крайней мере, кончать было приятно. Даже пустота от оргазма была какой-то приятной.              Но это… это всё сразу. Вэй Ин не считает себя человеком, который будет плакать во время секса, но он может, не считает себя человеком, который смеётся во время секса, но он будет. Он не знает, куда деть руки или ладони, поэтому обхватывает ими шею Лань Чжаня, сердце бьётся точно в такт взмахам перелётных птиц, жизни, возвращающейся домой, и целует Лань Чжаня, пока губы не начинают болеть.              К тому времени, когда Лань Чжань отстраняется, он задыхается, и даже когда он часто и тяжело дышит, Лань Чжань снова его целует, словно желая убедиться, что Вэй Ин запомнит прикосновение его губ, погружение его языка. После чего он вытаскивает руку из нижнего белья Вэй Ина и подносит пальцы к своим губам. Лань Чжань с тихим влажным звуком засовывает два пальца, липкие от предэякулята Вэй Ина, себе в рот, слизывая вкус Вэй Ина с пальцев, словно окунул их в сироп.              — Лань Чжань, — слабым голосом произносит он.              — Ты вкусный, — отвечает Лань Чжань, в глазах вспыхивают огоньки. — Вэй Ин. Можно?              О господи.              — Можно что?              — Можно использовать рот?              — Я… а ты хочешь?              — Да, — говорит Лань Чжань.              Вэй Ин издаёт какой-то звук: кажется, он хнычет, и ему хочется, чтобы это значило «да», но Лань Чжань двигается с места, поглаживая рукой обнажённые рёбра Вэй Ина. Его пальцы всё ещё немного мокрые после рта, цепляющиеся за кожу. От кого-то другого Вэй Ину могло быть противно, что по его телу размазывают слюну, но с Лань Чжанем это прикосновение вызывает возбуждение.              — Да, пожалуйста, прошу, — молит он, когда понимает, что Лань Чжань ждёт. На втором «прошу» он приподнимает голову, пытаясь намекнуть: «Пожалуйста, поцелуй меня ещё раз», и Лань Чжань понимает его даже в темноте. Они целуются с открытым ртом, пылко, немного хаотично, и Вэй Ину это нравится. Отсутствие хореографии. Язык Лань Чжаня у него во рту, и он посасывает его раз, прежде чем они отстраняются. Их губы при этом издают нежный звук.              Лань Чжань скользит вниз по телу Вэй Ина… неторопливо, медленно, так медленно, что Вэй Ину кажется, что мозг может вытечь через уши. Теперь, когда губы Лань Чжаня не на его губах, он настолько остро осознаёт ноющую боль между ног, что голова раскалывается. Это хорошая боль, а не та, что за глазами. Лань Чжань целует его в сердце, спускаясь — горячо, искренне, медленно, — а затем ещё раз в нижнюю часть живота Вэй Ина, тычась носом в место, где ему щекотно.              А затем он между ног Вэй Ина, спускает его нижнее бельё с бёдер по ляжкам и коленям, задерживаясь на мгновение, когда оно цепляется за лодыжку Вэй Ина. Он не тянет, а держит пятку Вэй Ина в колыбели своей ладони, чтобы нога была неподвижна, и снимает трусы. Это до невыносимости нежно, и Вэй Ин почти прячет лицо в ладонях, но тут Лань Чжань опускается на его живот — точно довольный кот, нюхающий сливки, — и берёт в руку член Вэй Ина. Другой он упирается в подставку из бедра Вэй Ина, где он соприкасается с его телом, жёсткое сухожилие напрягается, и наклоняется вперёд, целуя его. Он так близко к члену Вэй Ина, что его щека касается липкой влаги члена, но не более того, и Вэй Ин стонет.              — Лань Чжань, — произносит он, приподнимаясь на локтях. Ему хочется смотреть, но это как-то слишком ярко: опыт, который можно познать только через прикосновение. — Лань Чжань…              — М-м, — не очень-то похоже на настоящий ответ. Лишь звук, говорящий о том, что Лань Чжань его слышит. Он открывает рот и впивается зубами в изгиб бедра Вэй Ина, кусает, сосёт, поглаживая член Вэй Ина, растирая, но не принося удовольствия. Кожа багровеет от вкуса рта. Зрение Вэй Ина затуманивается, он так возбуждён, что язык немеет. — Вэй Ин.              — Пожалуйста, Лань Чжань, ах, прошу, если ты собираешься использовать свой рот, не дразни меня так. Я… я не выдержу, пожалуйста… о боже, ох…              Лань Чжань берёт Вэй Ина в рот. Он делает это втихомолку, даже не раздумывая, вбирая головку члена Вэй Ина в узкий, скользкий жар своего рта, мыча, словно ему это нравится. Сильно он не спускается, но Вэй Ин даже этому рад. Если Лань Чжань слишком быстро опустится ещё ниже, его голова может оторваться от тела. Руки Вэй Ина дрожат, он всё ещё держится на локтях; голова откинута назад, грудь вздымается, пока он пытается не кончить слишком быстро.              Такого ещё никогда не было. Из него вырывается на вздохе сдавленный смех. Такого никогда не было, и ему не с чем сравнивать, но он никогда бы не подумал, что это будет так, а затем Лань Чжань снова мычит с его членом во рту. «Н-н» — только и выдохнул он прерывисто и тихо, почти простонал. Вэй Ин и не думал, что Лань Чжань способен издавать такие звуки. Затем он всё-таки опускается ниже, вбирая член Вэй Ина в рот и покачивая головой. Раз, затем другой, почти робко, проводя кольцом из рук по основанию члена Вэй Ина.              — Лань Чжань, пожалуйста, о боже, — на висках Вэй Ина собрались капельки пота, и они пульсируют. — Ты так хорош… почему ты так хорош? — глаза Лань Чжаня закрыты, всецело сосредоточившись, однако остальная часть лица расслаблена, точно он мог бы вечно лежать между ног у Вэй Ина, держа его член во рту и посасывая, не давая бёдрам Вэй Ина оторваться от кровати.              Тёмный, липкий жар собирается глубоко в животе Вэй Ина, растекаясь к ногам, и он дрожит, локти чуть не подгибаются. Даже с удерживающей рукой Лань Чжаня на вершине его бёдер его тело отрывается от матраса маленькими рывками.              — О, боже, а-ах, Лань Чжань, Лань Чжань, подожди… Лань Чжань, погоди, постой…              Лань Чжань мучительно медленно отстраняется, при этом посасывая. Это развратно и сюрреалистично. На мгновение Вэй Ин забывает все известные ему разговорные языки. Цвет во тьме не передать, но губы Лань Чжаня распухли и блестят, от них отражается свет города. Он не смотрит на Вэй Ина, держа член в руке и наклоняясь вперёд, чтобы лизнуть.              — Лань Чжань, я…              — Ты вкусный, — повторяет Лань Чжань, снова целуя, присасываясь, его член. — Вэй Ин. Ты хотел остановиться?              — Нет! То есть… нет, я не хочу останавливаться. Возможно, никогда. Но я сейчас кончу и даже не… ты не…              — Сначала ты, — произносит Лань Чжань. Он так близко, что Вэй Ин чувствует горячие струйки дыхания на своём члене, и Вэй Ин так близко, что едва не кончает от этого, но не хочет попасть Лань Чжаню в глаза.              — О боже, — выдыхает Вэй Ин, когда Лань Чжань снова прижимает бёдра и не даёт им сдвинуться, обхватив сильной рукой бедро Вэй Ина, чтобы зафиксировать его на месте. Теперь он падает на спину, голову окутывает запах подушки Лань Чжаня, и тянется к Лань Чжаню. Даже не останавливаясь посмотреть, Лань Чжань находит в темноте руку Вэй Ина и крепко сцепляет их пальцы, а вторая рука Вэй Ина ложится на голову Лань Чжаня. Он не насаживает Лань Чжаня ещё ниже на член, и вообще, он терпеть не может, когда видит это в порно — это так безразлично и холодно, — но тяжесть его прикосновений заставляет Лань Чжаня вздрагивать и стонать, а затем он сглатывает, раскачиваясь на члене Вэй Ина, и наконец, наконец-то жар омывает Вэй Ина так сильно, что тело застывает, спина выгибается на кровати Лань Чжаня, когда он поворачивается лицом в подушки. — …о боже, Лань Чжань, Лань… а-а-ах…              Это тот вид оргазма, который пронизывает всё тело, тот, который он ощущает всеми частями тела, покалывает за ушами и на задней поверхности коленей вплоть до пальцев ног. Такой, что лишает его костей, тело дрожит. Бёдра Вэй Ина дрожат и пытаются сомкнуться, колени слабо пытаются сойтись, даже когда между ними тело Лань Чжаня, даже когда Лань Чжань продолжает посасывать сквозь толчки. Он не останавливается, не перестаёт, глотая сперму Вэй Ина и вздыхая через нос, словно разочарованный, что её больше нет. Они всё ещё держатся за руки.              — Лань Чжань,— удаётся сказать Вэй Ину. Лань Чжань нежно сосёт головку члена, и его тело вспыхивает и дёргается, он так перевозбуждён, что даже не может достичь оргазма. Все синапсы Вэй Ина работают неравномерно. — Чжань-Чжань, пожалуйста. А-ах…Это слишком, иди сюда, иди ко мне.              Он так и делает. Тень тела Лань Чжаня нависает над ним, и Вэй Ин проводит руками по фигуре, пока не находит лицо Лань Чжаня и не тянет его к себе для поцелуев. Рот Лань Чжаня горячий и солёный от его вкуса, и Вэй Ин всё ещё дрожит так сильно, что едва может по-настоящему целовать, только неловко прижимается к губам Лань Чжаня. Он весь в слюне и в сперме, выходит мокро и грязно, лишь соприкасаются язык и зубы. Вэй Ин наслаждается этим. Лань Чжань раньше стеснялся своего языка, но теперь — нет, пропихивая его, когда Вэй Ин сосёт, трахая его в рот. Он не испытал оргазма. О боже, он не кончил. Конечно же нет. Он не лежит сверху Вэй Ина, слишком осторожный, чтобы не раздавить его, но его член такой налившийся и тяжёлый, что Вэй Ин чувствует его сквозь штаны. Лань Чжань даже не полностью разделся.              — Лань Чжань, — пытается сказать в губы Лань Чжаня Вэй Ин. — Лань Чжань, позволь мне снять с тебя одежду.              Он заставляет себя сесть, до сих пор чувствуя себя при этом несвязным, и всё тело — словно желе, и маневрирует ими, пока Лань Чжань не понимает и не ложится в углубление, где Вэй Ин обычно прижимается телом к стене. Его лицо такое открытое, что он выглядит чуть ли не моложе, а дыхание то и дело сбивается между ними. Вэй Ин тянется, пока не оказывается рядом с боком Лань Чжаня и большими пальцами расстёгивает застёжки на брюках Лань Чжаня; это не обычная ширинка и пуговица, к которым привычен Вэй Ин, а нечто причудливое с галстуком-лентой и двойным рядом пуговиц.              — Эти брюки, — говорит он, руки всё ещё дрожат. — В этом весь ты, Лань Чжань, но боже мой.              — Прости.              — Нет, они мне нравятся, — Вэй Ин, наконец, расстёгивает последние пуговицы и начинает снимать брюки с ног Лань Чжаня. — Ах… ты…              Член Лань Чжаня такой раскрасневшийся и твёрдый, что подпрыгивает, когда Вэй Ин тянет резинку трусов Лань Чжаня вниз на бёдра, твёрдый, когда он обхватывает его пальцами. Божечки, Лань Чжань насквозь мокрый, словно уже кончил… а кончил ли? Он слишком твёрдый, чтобы уже кончить, но он такой мокрый: предэякулят смазывает ладонь Вэй Ина. Он гладит. Звук неприличный, и Лань Чжань выдыхает: «Ох», — и это всё, не так громко и хрипло, как у Вэй Ина, но он в жизни никогда не видел, как Лань Чжань теряет контроль.              — Мне нравится, когда ты издаёшь звуки, — говорит Вэй Ин на случай, если тишина покажется Лань Чжаню слишком угнетающей. Он давит сильнее, сжимая кулак, позволяя всё большему количеству предэякулята Лань Чжаня собраться в ладони. Бёдра Лань Чжаня слегка встряхивает в его хватке. Ему кажется, он недостаточно силён. чтобы удерживать Лань Чжаня, как он делал это с ним. — Лань Чжань, твой член красивый. Обычно они не очень красивые, но твой — точно. Я и не представлял, что из твоего могут вырываться подобные звуки… или… не знаю, это не совсем правда. Но на самом деле…              Лань Чжань выдыхает, дрожь воды, и поворачивает лицо, чтобы спрятать его в шее Вэй Ина.              — Ты?.. — низким, беспомощным голосом спрашивает он.              — Ты близок? — уточняет Вэй Ин, и член Лань Чжаня пульсирует в его руке. — О, да… кончай, Лань Чжань. Я хочу, чтобы ты кончил.              Дыхание Лань Чжаня учащается, ударяясь о горло Вэй Ина, пока тот не отодвигается и не смотрит в лицо Лань Чжаня. Лань Чжань не из тех, кто будет стонать или вскрикивать, но Вэй Ин целует его и он охает, тело содрогается в тихом, спокойном оргазме, который не менее интенсивный, чем у Вэй Ина, крепче сжимая рукой плечо Вэй Ина. Его сперма стекает по руке Вэй Ина на живот, её так много, что Вэй Ин даже отстраняется, чтобы посмотреть: Лань Чжань кончает так долго и так сильно. Во рту у Вэй Ина снова пересыхает, и он слишком уставший, чтобы кончить ещё раз так скоро, но в груди у него самого становится жарко, и ему нечем дышать.              Он гладит, пока утихает оргазм Лань Чжаня, и продолжает поглаживать, пока Лань Чжань не стонет для него. Вэй Ин отпускает и позволяет себе расслабиться на подушках рядом с Лань Чжанем, поглаживая липкой ладонью по голой груди Лань Чжаня. Капли спермы блестят скользкой дорожкой на коже Лань Чжаня, и через секунду Вэй Ин возьмёт для него салфетки, но пока он лежит здесь и…              Существует.              Лань Чжань поворачивается лицом к подушке, находит губы Вэй Ина, и они целуются. Теперь очередь его губ не слушаться, всё ещё издавая судорожные вздохи. Его кожа тёплая, влажная от тонкого слоя пота, и Вэй Ин прижимается к нему ближе, пока они целуются, потому что в комнате Лань Чжаня холодно. Теперь, когда кровь не прогоняется через каждый сосуд его тела, от прохлады кондиционера свежо.              На протяжении долгого, бессмысленного промежутка времени между ними раздаётся лишь звук встречающихся и отрывающихся губ, и тихое соприкосновение обнажённой кожи.              Когда Вэй Ин упирается щекой в подушки, чтобы отдышаться, голова кружится от поцелуев, глаза Лань Чжаня закрыты.              — Ты собираешься спать? — интересуется он.              — Нет, — отвечает Лань Чжань. — А ты?              — Нет. Я это запоминаю.              Лань Чжань открывает глаза, и они вот так и лежат — Вэй Ин на боку, обнимающий Лань Чжаня, и Лань Чжань на спине, повернувшись к нему головой, — и пристально смотрят друг на друга.              — Я тоже, — отвечает тихо Лань Чжань.              — Мы должны снова это сделать. Много раз.              — М-м, — а затем: — Что ты имел в виду раньше?              — А? — Вэй Ин снова и снова проводит слабую восьмёрку под ключицей Лань Чжаня.              — Ты сказал, что это было бы ложью, — Лань Чжань медлит, — если бы сказал, что не представлял этого.              — Ай, — говорит Вэй Ин, внезапно смутившись. Он впивается искусанными и влажными губами в плечо Лань Чжаня, чтобы не быть прямо под его внимательным взглядом. В нём он мог бы утонуть. Лань Чжань запускает пальцы в волосы Вэй Ина на макушке, тут же срывается на рычание. — Чжань-Чжань. Я уже говорил. Два года, когда всё было просто очевидно. И потом, до этого, с тех пор. С той автобусной остановки, когда я рассказал тебе о своей семье, а ты посмотрел на меня таким… непонятным взглядом. Не знаю… нет. Не знаю, что это было. Но что-то изменилось.              — Я помню тот день.              — Ага. Мы были практически детьми, — он по-настоящему прижимается к плечу Лань Чжаня, зарываясь в оливковый аромат его кожи, смешанном со сладковато-мутным запахом секса. — Если бы ты сказал мне десять лет назад, что мы были бы здесь, я бы рассмеялся.              Лань Чжань выдерживает паузу.              — Рассмеялся?              — Не в плохом смысле. Помнишь, я говорил, что просто принимал дни, как они приходили?              — М-м.              — Вот. Я просто не представлял, даже тогда, что буду существовать через десять лет. Не в грустном смысле, и не то чтобы я когда-либо планировал… что-то делать. Просто не мог представить себе будущее. Время заканчивалось с окончанием каждого дня. Жизнь шла только до следующего месяца, и я никогда не представлял себя через десять лет. Не говоря уже о нас.              — А меня?              — Я просто представлял тебя счастливым, — смело отвечает Вэй Ин в кромешной ночной темноте. Он проводит кончиком пальца от ключицы Лань Чжаня к его соску. — Иногда я позволял себе предаваться мечтаниям, что это из-за меня, но это всегда заставляло чувствовать себя виновато и плохо, так что я представлял кого-нибудь другого.              — Вэй Ин.              — Так что это немного сюрреалистично, — говорит он. Он был голым уже, как ему кажется, на протяжении нескольких часов, но только сейчас он правда почувствовал себя обнажённым, настолько, словно с него содрали кожу и уязвимым. — Лежать здесь, целовать тебя, трогать тебя и… быть с тобой…              — Вэй Ин, — перебивает Лань Чжань. Он перестал гладить его по волосам. — Будь со мной.              — Я хочу, — говорит Вэй Ин, когда Лань Чжань бережно обхватывает его лицо и наклоняет голову так, чтобы Вэй Ин мог на него посмотреть. Раньше бы он рассмеялся, как ему казалось, а теперь его горло сжимается. Слёзы ближе к поверхности, чем он мог бы подумать. — Я хочу остаться с тобой, Чжань-Чжань. Остаться здесь и быть с тобой.              — Я хочу, чтобы ты остался. И хочу, чтобы ты был со мной.                     Цзинь Цянь Бао достаточно большой, чтобы в нём потеряться. Вэй Ин однажды приходил сюда с Лань Чжанем в конце учебного года, и почему-то ему вспомнилось, как накануне вечером он сказал Лань Чжаню нарядиться. Он даже вспомнил, как ни странно, стикер с изображением капусты, который он отправил, воспоминание, выделяющееся желтизной и гордостью, как лютик. Лань Чжань пришёл в одной из своих самых красивых блузок: с нежными воланами на рукавах, с собранными запястьями и бантом на шее.              — Как-то странно наряжаться на фуршет, — негромко заметил Лань Чжань, когда они стояли в очереди, чтобы их пропустили внутрь. — У нас есть повод?              — Тебе нужен повод, чтобы выглядеть красиво?              — Нет, но тебе обычно — да.              — Ты жестокий, Лань Чжань, — надулся Вэй Ин. — Обязательно осуждать человека за то, что он время от времени хочет выглядеть красиво? Разве я не выгляжу хорошо?              В глазах Лань Чжаня появился блеск, не имеющий ничего общего с золотым освещением, — янтарный, как шкура ягуара, в честь которого его так назвали.              — Нет, — ответил он. — И ты такой красивый, Вэй Ин.              Оглядываясь назад...              — ...встречаешься с учителем Лань?              Вэй Ин моргает, приходит в себя, кусочек сашими из осьминога — на полпути между тарелкой с васаби и ртом.               — Кто?              — Блин! — шипит Цзинъи. — Ты не можешь просто спросить, встречается ли он с учителем Лань.              — Ты тоже хотел спросить! — заявляет Цюань Цзычжэнь.              Вэнь Юань благоразумно продолжает есть свои гребешки, не говоря ни слова.              — Что хотел сказать Цзычжэнь, — говорит Цзинъи, поворачиваясь к Вэй Ину. Сидящий рядом с ним Цзычжэнь начинает запихивать в рот приготовленные на пару устрицы. — Мы рады, что учитель Лань, похоже, в последнее время гораздо меньше переживает о вашем здоровье.              Вэй Ин поднимает брови.              Цзычжэнь пристально смотрит на Цзинъи, точно не может поверить, что Цзинъи обвинил его в том, что он так плохо умеет вытягивать информацию из людей.              — Вэнь Юань, а какова твоя версия истории? — интересуется Вэй Ин.              — Я не интересовался.              — Не гони! — восклицает Цзычжэнь, в то же время Цзинъи говорит: «Это ты сказал, что учитель Лань никогда не отвечает на звонки во время занятий и ответил учителю Вэй!».              — Да? — переспрашивает Вэй Ин. — Быть этого не может. Я всегда стараюсь звонить, когда он не на занятиях. Когда это было?              — Так ты правда? — три пары глаз устремляются на него, словно Вэй Ин зажёг новогодний бенгальский огонёк перед тремя котятами породы рэгдолл.              — Я… правда что?              — Встречаешься с учителем Лань!              — О, — Вэй Ин суёт сашими в рот, почти ожидая, что они будут делать заметки. Жуёт. Они из осьминога, так что жевать ему придётся много. Затем он пожимает плечами. — Почему спрашиваете?              — Я же говорил, он не признается.              — Учитель Вэй, ну перестаньте!              Стонет Цзычжэнь.              — Он рисует кролика на твоём ланче.              Вэнь Юань и Цзычжэнь поворачиваются к Цзинъи, который начинает трудоёмкий процесс поедания спринг-ролла, чопорно обмакивая его в арахисовый соус.              — Типа на стикере. Голубом с белыми облаками, точь-в-точь как у учителя Лань, так что я знаю, что это написал он, — продолжает он, широко улыбаясь, точно только что нашёл изобличающую улику в расследовании убийства. — И я знаю, что это твой ланч, потому что на нём твоё имя.              — Как ты мог скрывать это от нас? — спрашивает Вэнь Юань.              — Учитель Вэй, просто избавь нас от страданий.              Он подпирает подбородок рукой, опираясь локтем на стол.              — Хм-м. Ну да.              — Да! — радостно восклицает Цзинъи, протягивая руки Вэнь Юаню и Цзычжэню. — Хорошо, гоните деньги…              — Погодите, чего? — уточняет Вэй Ин. — Вы… что, поспорили? На своих учителей фортепиано? Наглости вам не занимать. Вэнь Юань, Цзычжэнь, вы ставили против нас? Это так жестоко!              — Нет, они поспорили, что мы случайно поймаем вас, держащихся за руки, — с гордостью говорит Цзинъи, пока Цзычжэнь и Вэнь Юань роются в своих кошельках. — Я же поспорил, что вы признаетесь.              — Мы были так уверены, что поймаем! — причитает Цзычжэнь. — Я в этом не сомневался. Вы такие скрытные, учитель Вэй.              Вэй Ин отчётливо помнит, как только этим утром целовался с Лань Чжанем в лифте дома так долго, пока тот спускался, что они едва успели отстраниться друг от друга, когда он остановился на третьем этаже для запыхавшейся, наспех зубрящей парочки студентов, зашедшей внутрь. Старшеклассники. Весь остаток пути до станции метро Вэй Ин пытался переделать хвостик, пока Лань Чжань, не желающий раскаиваться, лишь улыбнулся и помог ему заколоть волосы шпильками.              — Скрытные, — повторяет Вэй Ин.              — И милые, — добавляет Цзинъи, пересчитывая деньги. Кровные денежки. — Учитель Лань как-то упомянул, что вы знакомы уже десять лет.              — Он… — Вэй Ин хмурится. Насколько ему известно, Лань Чжань не совсем из того типа учителей, что любит поболтать. Как это вообще могло произойти? — Серьёзно?              — Да. Ты тогда болел, а мы ездили к нему в квартиру на занятия, и я спросил его, что случилось, потому что его тоже не было дома весь день. С его братом было всё в порядке, и просто это было неожиданно? Учитель Лань сказал, что его друг заболел и ему нужно было его навестить.              — О.              — Я тоже его спрашивал! — говорит Цзычжэнь. — Он ничего мне не рассказал, но я догадался, что это ты, учитель Вэй, и он был таким уставшим, что даже ничего не сказал мне, хотя я знал, что в тот день у меня была ужасная фразировка. Я спросил, в порядке ли ты, и он удивился, что я в курсе, но мне написал Цзинъи, а потом он почти выглядел так… так, словно он собирался заплакать, когда я упомянул тебя, так что я…              — Мы просто рады, что с тобой всё в порядке, учитель Вэй, — перебивает Вэнь Юань. — Правда, рады. И мы рады, что учителю Лань, кажется, лучше и вы оба счастливы. Вы оба заставляете нас верить в искусство игры на фортепиано, когда наши семьи полностью сосредоточены на имидже, и мы можем наслаждаться благодаря вам. Мы рады, что вы у нас есть!              Вэй Ин таращится на них, на своих студентов, которые узнали его больше, чем он мог бы предположить. Ему очень, очень повезло.              — Вы же знаете, что я не собираюсь никому из вас ставить более лёгкие оценки из-за этого, да?              — Знаем!              — Как будто ты когда-нибудь это сделаешь.              — Ещё не поздно попросить перейти навсегда к учителю Лань? Он намного более снисходительный… шучу я! — говорит Цзычжэнь, уклоняясь от удара шёлковой салфеткой Вэй Ина. — Ему слишком нравится Моцарт, я бы никогда не стал!                     К тому времени, как Вэй Ин осознаёт это, Лань Чжань уже остановился.              Теперь у Лань Чжаня у кровати есть лампа, которая раньше стояла у его стола, но он переставил её, когда делал перестановку в комнате, и вся мебель, точно сонные лесные существа, зашаркала ногами, занимая новые места. Это значит, что они могут одновременно читать и лежать в постели. Лань Чжань — из книги, а Вэй Ин — с телефона. Иногда Вэй Ин заканчивает работу в постели, что, как говорит Лань Чжань, вредно для его сна, но у него просто не хватает времени каждый день. Он делал это всего несколько раз и каждый раз засыпал. В один момент он ещё аннотировал Скрябина, а затем просыпался, и тихое дыхание Лань Чжаня превращало темноту комнаты в тёплое, округлое полуночное небо.              Вот они: ночь. Лань Чжань опирается на изголовье кровати, подушки разложены так, чтобы спина не упиралась в голое дерево, ноги раздвинуты, и между ними — Вэй Ин. Вэй Ин прижимается к его груди, поглощая причудливую статью об аномальных звуковых явлениях, о его спину стучит сердце Лань Чжаня. Он мог бы целовать его в позвоночник снова и снова.              Вэй Ин был весь расплавлен, его пробирала дрожь, а затем вдруг перестало. На мгновение он задумался почему, а потом.              — Почему ты перестал?              — Хм? — спрашивает Лань Чжань. — Перестал что?              — Делать это.              Лань Чжань отрывается от книги.              — Что я делал?              Невозможно понять, прикидывается ли Лань Чжань дурачком, чтобы его поддразнить, или он правда не в курсе. Щёки Вэй Ина как раскалённые камни.              — Твоя рука на моей ноге, — произносит он. — Ты перестал гладить.              Рука Лань Чжаня всё ещё на его бедре, лежит так, словно обнимает его пятью пальцами. Большой палец рассеянно поглаживал взад-вперёд, пока он читал, очерчивая узкий полумесяц на внутренней стороне бедра Вэй Ина. Выражение его лица остаётся недоумённым на мгновение, чтобы он понял, после чего он опускает книгу.              — Прости, — говорит он. Затем: — Тебе понравилось?              Случайные, необдуманные прикосновения не были для Лань Чжаня чем-то естественным, по крайней мере, не таким, как для Вэй Ина. Раньше он всегда касался Вэй Ина по краям: запястья, когда Вэй Ин жаловался на долгие тренировочные дни, лодыжки, когда перекладывал ноги Вэй Ина со своих коленей, волосы, когда укладывал их для концертных вечеров. Ничто не приближалось к его сути, словно Лань Чжань не думал, что ему позволено быть так близко; мотылёк, летящий на уличный фонарь вместо солнца.              — Мне нравится, — говорит Вэй Ин, не отрывая взгляда от лица Лань Чжаня. Лежа вот так вместе, их губы так близко. Взгляд Лань Чжаня опускается на его губы, наблюдая за движением. — Не останавливайся.              Лань Чжань целует его.              За прошедшие недели Вэй Ин узнал, что Лань Чжань целуется не так же, как ходит, говорит или выглядит — спокойно и размеренно, как нить, выдернутая из сна, наполовину придуманная и почти невозможная. Его поцелуи заземляют. Они полные энтузиазма, резкие и отчаянные. Вэй Ин может представить себе, как кровь в теле ярко вспыхивает и искрится в местах, где его целует Лань Чжань, начиная с губ и распространяясь до тех пор, пока в венах не задребезжит утренняя заря.              Они целуются в тишине комнаты Лань Чжаня, телевизор щебечет свою ночную рапсодию по коридору. Тихое шуршание бумаги между ними, когда книга Лань Чжаня падает на пол. Вэй Ин откидывает голову на плечо Лань Чжаня, чтобы ему было проще целовать, и вздрагивает, когда рука Лань Чжаня скользит вверх по внутренней стороне его голого бедра, а другая — обнимает за талию, притягивая Вэй Ина к себе.              — О, — выдыхает Вэй Ин, их губы разъединяются с тихим звуком поцелуя, что ещё готов закончиться. В копчике Вэй Ина, там, где он устроился между ног Лань Чжаня, ощущается твёрдый, пульсирующий жар. — Ничего себе, Лань Чжань, сколько ты здесь сидишь? Настолько возбуждённый? Как ты вообще смог сосредоточиться на книге?              — Я думал о тебе, — коротко и ясно отвечает Лань Чжань.              — Чжань-Чжань, о боги.              — Ты не заметил, что я не перелистывал страницу по крайней мере четверть часа?              — Нет? Я читал об аномальных звуковых явлениях!              — Я перечитывал один и тот же параграф снова и снова.              Из горла Вэй Ина вырывается смех, неожиданный и приятный. Рука Лань Чжаня так близко к его члену, большой палец скользит в прореху пижамных шорт Вэй Ина.              — Ну, так не пойдёт, — возмущается Вэй Ин, целуя Лань Чжаня в щёку, а затем расслабляется и снова вжимается в тело Лань Чжаня, разок, лишь бы увидеть, как приоткрываются губы Лань Чжаня. — Почему ты не…              Не дожидаясь, Лань Чжань нащупывает подол его шорт и нижнего белья и просовывает туда руку, обхватывая пальцами член Вэй Ина. Он уже пылает от возбуждения, а в руке Лань Чжаня становится таким твёрдым от возбуждения, что у него кружится голова.              — Ох, Лань Чжань, ты такой нетерпеливый, — выдыхает Вэй Ин. — А я-то предлагал тебе кончить первым.              — М-м, — урчит Лань Чжань, опуская голову и стягивая с плеча рубашку Вэй Ина, чтобы приникнуть губами к обнажённой коже его шеи. — Мне нравится, когда тебе сначала хорошо.              — Чёрт… ладно, хорошо, — говорит Вэй Ин, сбрасывая с кровати одеяла Лань Чжаня и дрожащими руками стягивает шорты. При виде того, как руки Лань Чжаня обхватывают его член, а на головке уже выступает предэякулят, ему приходится повернуть лицо к щеке Лань Чжаня, пряча румянец на скулах. Он кладёт руки на бёдра Лань Чжаня по обе стороны от себя, раздвигает ноги, толкается бёдрами в горячий жар ладони Лань Чжаня.              — Смотри.              — Что?              Лань Чжань оставляет засос на плече Вэй Ина.              — Смотри.              — О боже, — слабо стонет Вэй Ин, но делает, как говорит Лань Чжань. Смотрит, как Лань Чжань надрачивает ему, сначала медленно, собирая большим пальцем бисеринки предсемени, чтобы увлажнить ладонь, затем быстрее, дыхание Вэй Ина учащается. Он хочет ускользнуть, но Лань Чжань прижимает его к своей груди, и его возбуждение ощущается отдалённым жаром на спине Вэй Ина. Рука Лань Чжаня бледная и тёплая, и… член в руке всегда выглядит немного глупо, но Лань Чжань дрочит ему, и это благоговейно, искусно, хотя он ещё только узнаёт, от чего Вэй Ин сильнее задыхается, громче стонет. Вэй Ин начинает понимать, что Лань Чжань может делать с ним что угодно: дрочить ему, нагибать, отсасывать, брать его на полу, на столе или стуле, — и у него будет это настолько хорошо получаться, что Вэй Ин с лёгкостью кончит.              Он впивается ногтями в ноги Лань Чжаня и втягивает воздух дрожащим горлом.              — Лань Чжань, пожалуйста, ох… я сейчас кончу, я кончу вот так…              — М-м, — затем, — кончи, Вэй Ин.              Его захлёстывает оргазм. Вэй Ин дрожит, потом рассыпается в прах, сперма собирается внизу живота, в месте, где он прижался к телу Лань Чжаня. Лань Чжань не останавливается, поглаживая во время оргазма, позволяя сперме собраться на его руке, чтобы смягчить толчки… а затем замедляется, когда Вэй Ин начинает дрожать от перевозбуждения, вытирая струйки спермы, которые пропустил, чтобы они не капали на простыни.              — Прости, — тяжело дышит Вэй Ин в горло Лань Чжаню. Руки по-прежнему лежат на его бёдрах. — Это всё ты, Лань Чжань. Раньше я никогда не был таким грязным, когда кончал.              — Мне это нравится, — говорит Лань Чжань, голос хриплый и густой. — Мне нравится, когда ты грязный.              — Так никогда не было. — Это просто дрочка. Грудь Вэй Ина кажется слишком большой, чтобы дышать. — Пока я не стал встречаться с тобой.              Лань Чжань утыкается носом в ухо Вэй Ина, затем — в волосы над ним, распущенные и незакреплённые. Целует его.              — Как и у меня.              — Люблю тебя.              Пауза.              — Я люблю тебя, Вэй Ин.              — Тебе стоит меня сейчас отпустить, чтобы я мог воспользоваться ртом.              — Хм, — Лань Чжань отпускает его, размягчённый член Вэй Ина ложится ему на живот, и подносит запачканные пальцы к губам и сосёт их. — Мне нравится твой вкус, — говорит он, когда Вэй Ин таращится с открытым ртом и теряет дар речи. Он не может снова кончить, не так скоро, но Лань Чжань такой грязный, слизывая сперму Вэй Ина со своих длинных пальцев пианиста. — То, какой ты на вкус, когда я к тебе прикасаюсь.              — Если продолжишь говорить, — задыхаясь, смеётся Вэй Ин, откидывая голову на плечо Лань Чжаня, — ты снова меня возбудишь, и я весь вспотею, и мы не сможем лечь спать в привычное для тебя время, Чжань-Чжань.              — Я могу сделать исключение.              Вэй Ин извивается в его руках, и на этот раз Лань Чжань его отпускает. Он устраивается между ног Лань Чжаня, притягивает его к себе за бёдра, цепляясь пальцами за резинку штанов Лань Чжаня. Он настолько возбуждён, что выступ члена давит на атлас.              Вэй Ин кладёт на него ладонь, слушает ответный вздох Лань Чжаня. Его, его, его.                     В перцах обжигают именно семена, а не мякоть или кожица. Лань Чжань узнал об этом не самым лучшим образом, когда обнаружил отдельное семечко, спрятавшееся в переплетении его пальцев, скрывшееся как бледное пятнышко облака между деревьями, и, недолго думая, слизал его.              Вэй Ин приходит домой, когда жаркое ещё потрескивает на плите, которую выключил Лань Чжань, и он пил уже третий стакан воды, язык обжигает пылающим жаром. Губа онемела в месте, где её коснулось семечко, острые колючки расползаются по всему рту, и Вэй Ин только и может, что смеяться.              — Лань Чжань, — говорит Вэй Ин. держа лицо Лань Чжаня, пока он дышит открытым ртом. Даже от потока тёплого воздуха с кухни становится больно. — Ох, мой ты глупыш. Ты знаешь, что это чили “Птичий глаз”? Он из Тайланда. Даже у меня немного наворачиваются слёзы, когда я его ем.              — Это было всего лишь одно семечко, — возражает Лань Чжань. Его губу словно ужалила оса.              — Одного достаточно, — говорит Вэй Ин. Он наклоняется и целует губу. Во рту Лань Чжаня разбегаются мурашки.              — Как дома? — спрашивает Лань Чжань, когда они отстраняются друг от друга, и Вэй Ин обхватывает его руками за шею. Вокруг них витает запах чили и курицы. — У тебя снова разболелась голова?              — М-м, — хмыкает Вэй Ин. Он прижимается щекой к плечу Лань Чжаня, волосы пахнут металлом с улицы, всеми видами сигарет и ветром. — Да. Немного. Думаю, я обсужу это с психиатром на следующей неделе. Боль не полностью прошла, но стало лучше.              Лань Чжань сплетает пальцы на пояснице Вэй Ина. Медленные танцы на кухне предназначены для вечеров, а не для полудня, не с полусырой едой на плите, когда солнце трубит в окна, но они обнимают друг друга и стоят на месте. Тайный танец без шагов. Близко. Ещё ближе. Нет, недостаточно близко. Ты должен чувствовать биение его сердца. Теперь вы влюблённые.              — Хочешь подремать?               — А?              — Подремать. — Вэй Ин не засыпал сегодня до трёх часов утра, и Лань Чжань знал об этом лишь потому, что проснулся около половины третьего, когда Вэй Ин скользнул обратно в постель и его голос был слишком отчётливым, чтобы принадлежать человеку, который только что пробудился ото сна.              — Вэй Ин? — пробормотал Лань Чжань.              — Прости, что разбудил тебя, Чжань-Чжань. Прости. Я ходил за снотворным.              — Ничего страшного. Тебя что-то беспокоит?              — Просто не могу уснуть. Ш-ш-ш, спи. Я тоже скоро усну.              — Nuvole Bianche?              — Нет, не нужно, — прошептал Вэй Ин. — Но. Ты можешь?..              — Да, что?              — Просто обнять меня?              — М-м, — ответил Лань Чжань, чувствуя, как в груди становится тепло от укутанного возлюбленного.              Вэй Ин возвращается в настоящее время, чтобы посмотреть в лицо Лань Чжаню, изучая его выражение.              — Не знал, что мы теперь занимаемся дремотой. У меня есть программы тренировок.              — День только начался, — возражает Лань Чжань.              Вэй Ин смеётся, позволяя Лань Чжаню провести его по коридору в комнату.              — День, конечно, только начался, но я никогда бы не подумал, что настанет день, когда ты так скажешь, — говорит он, когда Лань Чжань включает кондиционер в комнате и задёргивает шторы, чтобы всё вокруг было залито тёмно-янтарным цветом. Он раздвинул их пошире, чтобы на кровать попало немного солнца. — А если я не смогу сегодня уснуть?               — Можешь составить мне компанию, когда я буду убираться в кабинете.              — Ты убираешься в кабинете? — переспрашивает Вэй Ин, пока Лань Чжань настраивает кондиционер на низкую температуру; находиться в его комнате днём всё равно что есть горячий пудинг.              — М-м. Есть много музыки, которую можно пожертвовать, ненужных вещей, которые занимают место, — Лань Чжань поворачивается. Вэй Ин — пятнышко персиковой косточки в красном мраке. — Будет больше места для нашей работы.              — Это… ты не должен…              — Я давно собирался это сделать, — говорит Лань Чжань, прежде чем Вэй Ин успевает возразить. — Кондиционер слишком холодный?              Вэй Ин не сразу отвечает, а потом, проведя руку под колеблющимися лопастями.              — Нет. — И: — Я ещё не ходил в душ после улицы, Лань Чжань.              — Неважно. Просто переоденься, — говорит Лань Чжань и протягивает Вэй Ину пижаму. Он медлит, прежде чем взять её, а затем встаёт в центр комнаты Лань Чжаня, не двигаясь. — В чём дело?              — Ты правда… — Вэй Ин сосредотачивается на смятом хло́пке в руках. — Слишком много делаешь для меня, Лань Чжань.              — Я делаю всё, что должен для того, кого люблю, — отвечает Лань Чжань.              Вэй Ин переводит взгляд на него, и Лань Чжань подаётся вперёд, чтобы поцеловать его. Всего раз, с лёгкой теплотой, а потом целует его в лоб, в складку между бровями Вэй Ина.              — Просто спи, пока не пройдёт головная боль.              — Если не проснусь к четырём, разбудишь меня? — уточняет Вэй Ин.              — Конечно.              Лань Чжань остаётся, пока Вэй Ин не переодевается и не сворачивается калачиком. Когда Вэй Ин спит один, он всегда утыкается носом в одеяло, как лиса укрывает мордочку пушистым хвостом. Он сонно подмигивает Лань Чжаню и говорит: «Доброй ночи, Чжань-Чжань».              — Доброй ночи, Вэй Ин.              Вэй Ин засыпает, как вы отпускаете любимого на выходе из аэропорта. Медленно.                     — Вэй Ин.              — Хн-н.              — Вэй Ин, — говорит Лань Чжань, оставляя поцелуем эти слова на его виске, липком ото сна. Словно сны просочились из головы и собрались на коже. — Уже четыре.              — Я ж только глаза закрыл.              — Знаю.              Вэй Ин переворачивается, обвиваясь телом вокруг Лань Чжаня, как креветка, на краю матраса.              — Ты уверен, что уже четыре?              — Если быть точнее, четыре пятнадцать. Ты хотел поспать подольше?              — Нет, надо вставать. Только… — Вэй Ин берёт руку Лань Чжаня и прижимает её к себе, вдыхает и испускает глубокий выдох. — Мне хорошо, когда ты здесь.              — М-м.              — Мне снились сны. Дневные сны отличаются от ночных.              — Расскажешь?              — Я не очень помню, — говорит Вэй Ин. — Только то, что от них не так неприятно просыпаться.              — Тогда это хорошо.              — М-м-м, — на щеке Вэй Ина след от подушки, загнутый край румянца. Они сидят в шуме кондиционера, Лань Чжань поглаживает большим пальцем взад-вперёд по шершавым сухожилиям руки Вэй Ина в месте, где держит её. Затем: — Мой брат…              Лань Чжань предпринимает мужественную попытку не напрягаться.              — Да.              — Мой брат наконец-то стал кое с кем встречаться.              Неожиданное направление разговора. Лань Чжань кивает.              — Рад… это слышать.              — Я тоже так подумал.              — Надеюсь, партнёр его взаимодополняет.              Вэй Ин хлопает глазами, глядя на него, после чего откидывает голову назад, и из его рта вырывается хриплый смешок.              — О, подожди, Лань Чжань, нет! Нет, прости, я имею в виду… он начал кое с кем встречаться, в смысле с психиатром. Точнее, с психотерапевтом. Цзе рассказала мне, — он сильнее прижимает руку Лань Чжаня к себе и трётся щекой о тыльную сторону его руки. — Я спрашивал, почему его никогда не было дома, когда я к ним приходил. А вдруг он избегал меня? Наверное, он просил её ничего не рассказывать, но она не сдержалась.              — Ты всегда возвращаешься только по субботам, — Лань Чжань поднимает брови. — Его не может не быть дома весь день?              — Он в клинике только по утрам. Думаю, после этого он гуляет с сяо Саном. Он, наверное, из тех, кто лучше справляется, если не остаётся сразу после сессии один, — Лань Чжань раздвинул занавески с одной стороны, чтобы было проще разбудить Вэй Ина, не вырывая его резко из сна, и жёлтый разлив света, точно упавший яичный желток, стекает по изгибу изголовья, оседая на макушке Вэй Ина. — Я рад. Ему это было нужно. Никто из нас не остался прежним после той ночи.              — Вэй Ин…              — Я знаю, что… в этом не было чьей-то вины, — произносит он. — Но это правда.              Когда хищные животные ранены, больны или умирают, вы об этом не узнаете. Они этого не покажут. Начиная с рыбы, заканчивая кроликом и оленем, показать слабость — значит быть съеденным.              — Я тоже рад, — шепчет Лань Чжань. Он поворачивает руку так, чтобы прижать ладонь к щеке Вэй Ина.              В темноте были тени.              — Хочешь сейчас поесть?              — Если ты проголодался.              Туман рассеивается. Он вернётся. Но туман на то и туман.              Вэй Ин хмыкает.              — Я проголодался.                     Лань Чжань думал, что потерял эту фотографию во время переезда много лет назад, когда они с братом переехали из тесной квартирки дяди в Янпу, чтобы быть ближе к работе.              В ней нет ничего особенного. На самом деле это даже не очень хорошая фотография: мама держит Лань Хуаня за руку перед сферическими фонтанами, струи которых поднимаются из бетона, точно железные ворота. Лань Чжань сидел на её другой руке, и она смеялась, волосы попадали ей в рот, зажатая в его детских пухлых кулачках, юбка в цветочек, будто лента, развевалась на ветру. Она была засунута в учебное пособие Бургмюллера, которое Лань Чжань не открывал со школьных времён.              Чжань-Чжань.              — Чжань-Чжань?              Чжань-Чжань, когда найдёшь человека, которого полюбишь, скажи им об этом. Скажи, чтобы они знали, что бы ни случилось.              Что может случиться, мама?              В жизни всякое случается, малыш.              — Чжань-Чжань, я на сегодня заканчиваю. Ты идёшь спать?              Вэй Ин потирает глаза и зевает с дверного проёма. Его веки неровно смыкаются, когда он устаёт: одно из них складывается втрое. На Вэй Ине одна из ночных рубашек Лань Чжаня, надетая поверх шорт. В свете ламп он размягчённый свечной воск.              — Иду.                     У минимаркета внизу на одном из окон, выходящих на улицу, висит, сколько Лань Чжань себя помнит, подвешенная на стальных тросах перекошенная вывеска. В зависимости от сезона они меняют баннер: счастливого праздника середины осени, свежие лунные пироги! Йогурт с пробиотиками «Снова в школу». Дильбара, улыбающаяся над бутылкой со спрайтом с пляшущими вокруг неё лимонами. Как бы то ни было, оно всегда выглядывает на улицу под лёгким углом.              Едва он достаёт кремовую соду со вкусом дыни из холодильника, на ней начинает скапливаться каплями пар, а когда дверца захлопывается с хлопком резины, вокруг него от холода образуются ледяные облачка. Лань Чжань медлит: сегодня в магазине есть содовая со вкусом манго. А Вэй Ин любит манго? Он не уверен. Он не любит манговый пудинг, но ему нравятся пропитанные сиропом манговые пирожные из пекарни. Ладно. Холодный воздух, точно упавший кирпич, обдаёт его, когда он снова открывает дверцу, и берёт с полки содовую с манговым кремом к дыневой.              Магазин заполняется суетящимися людьми, покупающих в последний момент закуски, пока закат не сменился сумерками. Очередь, чтобы оплатить, змеится в проход с товарами первой помощи, и Лань Чжань встаёт за кем-то с розовой сумкой-шоппером и арсеналом серебряных серёжек в ушах, так яростно пишущему смс, что ногти щёлкают.              Очередь ползёт как улитка вперёд. Компания Лань Чжаня с лейкопластырями в коробках сменяется спортивным тейпом и гигиеническими средствами. Затем — смазкой и презервативами.              Крем-сода становится влажной в руках.              Прошлой ночью Вэй Ин сидел на нём — на коленях Лань Чжаня, разнеженный, обнажённый, покрытый мурашками в кондиционированной прохладе. Он отстранился, с влажным звуком оторвавшись от губ Лань Чжаня, и спросил: «У тебя есть?..».              Нет. Ужасным, смущающим ответом было "нет", потому что Лань Чжань не хотел быть навязчивым, и, пока Вэй Ин не попросит, он не будет класть презервативы и смазку на видном месте из опасения, что Вэй Ин воспримет это как некий толчок. Раньше у него не было причин держать эти вещи под рукой, но теперь…              Именно поэтому он вообще зашёл в минимаркет. Если Вэй Ин опять спросит. Лань Чжань не будет застигнут врасплох. Содовая — просто бонус.              — Ты вернулся, — произносит Лань Хуань, не отрывая взгляда от ноутбука на диване. Телевизор, как всегда, включен. Лань Чжань притопывает каблуком, чтобы расстегнуть молнию на ботинках. — Как работа?              — Сегодня было репетиторство, — говорит Лань Чжань. — А у тебя?              — Я был на совещаниях сразу после того, как ты ушёл, и закончил только около двадцать минут назад. Головная компания уже начала пытаться найти недоработки в договоре купли-продажи, так что всё было чудесно, — отвечает, улыбаясь, Лань Хуань, а затем проводит рукой по лицу. — Ах, неплохо бы сходить выпить.              — С Минцзюэ-гэ?              — Уехал с братом на рыбалку.              Если Лань Чжаню не изменяет память, Вэй Ин рассказывал, как Не Хуайсан однажды закричал при виде живого червяка, так что он может только представить, насколько хорошо проходит эта поездка.              — Наверное, позвоню, а-Яо, — задумчиво говорит Лань Хуань. — Ты ещё не ел?              — Мы с Вэй Ином собирались заказать еду на дом. Он уже вернулся?              — М-м. На самом деле он помогает обустроить кабинет.              — Спасибо, гэ.              Улыбка Лань Хуаня мерцает в свете лампы.              — Он хорошо выглядит, а-Чжань.              — Знаю. Я на это надеюсь.              Лань Чжань находит его, как и было обещано, в кабинете, поглощённого джунглей из книг. Он сидит на полу, стул у стола не занят — он сидит на полу, когда может себе это позволить, — с охапкой книг, раскрытых вокруг него, и отстранённо напевает.              — О, Чжань-Чжань! Не слышал, как ты вернулся, — говорит Вэй Ин и поворачивается, чтобы посмотреть на часы на столе, забыв, что они не работают, навсегда застыв на отметке 4:45. Насупленное время, опущенные стрелки. — С возвращением.              — Ты же ещё не заказывал еду, да?              — О... о боже, подожди, который час? — уточняет Вэй Ин, улыбка соскальзывает с лица, точно старое мыло. Он вскакивает на ноги, не выпуская нотную тетрадь из руки, и нащупывает телефон. — Ах, чёрт. Чёрт, прости, я открыл меню ресторана, чтобы сделать заказ, а потом мне позвонили из консерватории, я положил трубку и забыл. Я прямо сейчас закажу, прости, скоро привезут…              — Вэй Ин, — прерывает его Лань Чжань, положив шоппер. Смазку и презервативы он спрятал на дне сумки. — Всё хорошо.              — У меня совсем вылетело из головы, ты наверняка очень голоден. Я забыл, потому что я есть не хотел, а потом отвлёкся, потому что переживал. А-а-а, я купил миндальный грильяж в киоске у тётушки рядом со станцией метро, только что испечённые! Подумал, что тебе понравится. Хочешь есть?              — Я купил нам крем-соды, — говорит Лань Чжань и берёт руки Вэй Ина в свои, крепко их держа. Его глаза словно мерцают во впадинах, как будто Вэй Ин пытается разглядеть призрака за плечом Лань Чжаня. — Вэй Ин, всё в порядке, всё хорошо. О чём ты переживал?              Вэй Ин устремляет на него взгляд. Телефон, удерживаемый между ними, тускнеет, а затем становится чёрным.              — А?              — Ты сказал, что переживал. О чём?              — О.              Туман.              — Всё хорошо?              — Это, э-э… Это… Помнишь… в прошлые выходные психиатр изменил дозировку, чтобы проверить, поможет ли это с головной болью и бессонницей? Потому что я упомянул, что меня беспокоят побочные эффекты?              — М-м.              — Для разных людей они разные, — Вэй Ин проводит пальцем туда-сюда по скомканному, загнутому уголку нотной бумаги. — Ну ты понимаешь. Не все реагируют на одни и те же лекарства одинаково.              — Да.              — Он поднял дозировку одного лекарства и понизил — другого, чтобы посмотреть, повлияют ли они на головные боли: хотя бы на частоту, если не на интенсивность. Сейчас становится немного лучше. Кажется, бессонница меня беспокоит немного меньше, но я всё ещё вижу сны. Думаю, они стали хуже. Не страшнее, но более яркими.              — Это хорошо, — говорит Лань Чжань, но знает, что это ещё не всё, так что ждёт со стопкой Равеля на коленях в уютной тишине. Иногда Вэй Ин справляется лучше, если Лань Чжань не сосредоточен на его лице, так что он открывает нотную книгу на самом верху стопки, просто чтобы их молчание было пронизано шелестом старой бумаги. — Туман?              — Да. Какой-то туман, — Вэй Ин втягивает нижнюю губу в рот, а затем отпускает её. — Чжань-Чжань. Что, если я…              Слишком тихо.              — В чём дело?              — Что, если из-за изменения дозировки я не захочу заниматься сексом? И не просто на какое-то время, но… Много лет?              Лань Чжань моргает.              — О, — говорит он, и даже когда Вэй Ин покрывается румянцем от щеки до уха, красное пятно в янтаре полудня, облегчение просачивается сквозь него. — Всё в порядке.              — Как это может быть в порядке? — спрашивает Вэй Ин.              — А почему не должно быть в порядке?              — Потому что! — упирается Вэй Ин, и выражение его лица теперь испуганное, словно он переживает, что Лань Чжань не расслышал его с первого раза. — Потому что мы… мы теперь встречаемся, так! Встречаемся. Мы занимаемся такими вещами. Или мы хотели, собирались, а сейчас я в тумане, и когда он рассеется, что, если всё, чего я захочу, — немного поцеловаться и лечь спать? Я хочу… мы оба хотим, наверное. Я хочу заняться с тобой настоящим сексом. Честное слово, мы это сделаем.              — То, что мы делаем, — говорит Лань Чжань, — это настоящий секс. — Вэй Ин так много сказал, что нужно распутать Лань Чжаню. Он уже перешагнул розовый рубеж и перешёл в алый, так что Лань Чжань тянется и берёт липкие ладони Вэй Ина в свои. — Но в дни, когда ты захочешь только немного поцеловаться и пойти спать, мы так и сделаем.              — Но если на это уйдут месяцы?              Лань Чжань смеряет его своим самым мудрым, ровным взглядом.              — Тогда в эти месяцы мы просто будем немного целоваться и идти спать.              — Почему ты так спокойно к этому относишься? — в последний раз, когда голос Вэй Ина так повышался, он был в лабиринте из иголок и трубок, голос хриплый от того, что в горло поступает воздух. — Лань Чжань. Чжань-Чжань.              — Потому что, когда любишь кого-то, — говорит Лань Чжань, — это перестаёт тебя касаться. Ты не знаешь, когда это происходит. Важно лишь, чтобы они были счастливы — с тобой или без тебя, благодаря тебе или не тебе, независимо от того, даёт ли их счастье что-то взамен.              На челюсти Вэй Ина подрагивает мускул, когда он её сжимает, взгляд — напряжённый и холодный.              — Чжань-Чжань… — говорит он, и голос срывается. — С тобой я самый счастливый.              — Хорошо-грустно.              — Нет, — отвечает Вэй Ин, потирая глаза. — Хорошо-счастливо.              Тихий мальчик. Окутанный туманом мальчик. Хорошо-счастливый мальчик.              — Хорошо-счастливо.                     Лань Чжань видит это на его лице ещё до того, как Вэй Ин просит.              Он не смотрит — когда он отсасывает Вэй Ину, он обычно закрывает глаза и теряется в скользкой тяжести во рту, опуская голову, собирая вкус Вэй Ина на языке. Вэй Ин любит слюну, ему это очень нравится, насколько выяснил Лань Чжань. Как-то вечером он кончил ему на губы и подбородок, когда Лань Чжань отстранился, и блестящая капелька слюны заструилась между припухлостью его нижней губы и головкой члена Вэй Ина. Выдохнув, он посмотрел вверх сквозь ресницы: Вэй Ин только что кончил, хныча почти так, словно плакал.              Но он не смотрит, не сейчас. Глаза Лань Чжаня закрыты, а два его пальца смазаны и толкаются внутрь Вэй Ина, объятые жаром, влажные, сжатые. Лань Чжань раскачивает их в такт своим посасываниям, слюна стекает изо рта по члену Вэй Ина на пальцы. На полотенце останется влажное пятно; в последнее время они стали его подстилать, чтобы потом бросить в стирку, не снимая весь матрас. Вэй Ин и без того плохо спит. Лань Чжань не хочет заставлять его бодрствовать дольше, чем требуется для того, чтобы его вытереть.              Дыхание Вэй Ина дрожит, а затем затихает, а кровать издаёт тихий стон, когда он сдвигается с места. Он приподнялся на локти, и вот оно: тепло его взгляда, от которого веки Лань Чжаня становятся красными, насыщенно розовыми. Он замедляется, чтобы открыть глаза и посмотреть на Вэй Ина, на то, как вздымается его грудь, как дыхание рваными толчками входит и выходит из него. Лань Чжань опускает руку ему на живот, мягко податливый. Это успокаивает.              — Вэй Ин.              — Чжань-Чжань, — произносит он почти невнятно. — Лань Чжань…              — М-м. Я здесь.              — Я…              Рот Лань Чжаня пульсирует.              — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, — бормочет Вэй Ин. Приподнятый на локтях, с распущенными волосами, он лежит на кровати Лань Чжаня, открытый и обнажённый, мягкий бархатистый край бумаги, вырванный из книги вдоль корешка. Лань Чжань мог бы провести по нему пальцами и вызвать такую же дрожь. — Я хочу, чтобы ты…              — Я трахаю тебя.              Щёки Вэй Ина вспыхивают.              — Лань Чжань! — восклицает он.              — Хм-м, — пальцы Лань Чжаня всё ещё загибаются в нём, и теперь он разгибает их, чтобы услышать вдох Вэй Ина. — Я слушаю, Вэй Ин.              — Твой член, пожалуйста. Лань Чжань, я хочу тебя. Я хочу тебя во всех смыслах.              Лань Чжань прижимается телом к Вэй Ину, пока они не могут поцеловаться. Они снова теряются в этом, рука Лань Чжаня слегка сгибается там, простираясь вниз по телу Вэй Ина, всё ещё лаская его пальцами, его собственный член упирается тяжёлым, непристойным выступом в бедро Вэй Ина. Вэй Ин держит голову Лань Чжаня обеими руками, целуя его и целуя, втягивая язык Лань Чжаня в себе в рот, а потом стонет, когда Лань Чжань глубоко вдавливает его. Вот что я хочу, чтобы ты сделал со мной.              Так он и делает. Вэй Ин запускает руку в тумбочку у изголовья кровати и открывает упаковку презервативов, выпрямляясь и дрожа всеми конечностями. Руки непослушны от желания, и Лань Чжань оставляет на его горле ещё один тёмно-фиолетовый засос, прежде чем отстраниться и забрать у него пачку, между ними раздаётся громкий пластиковый треск. Живот Вэй Ина до самого пупка блестит от предэякулята, брызг смазки и слюны.              Лань Чжань сидит на коленях между ляжек Вэй Ина, пытаясь дышать, ощущая руки Вэй Ина, лежащие на его бёдрах. Удерживающих его, не отрываясь, наблюдая с таинственной, тягучей напряжённостью, как Лань Чжань натягивает презерватив. Вэй Ин так близко, что он раскачивается возле его лица, и его губы приоткрываются. На губе, где Лань Чжань укусил его, расцветает красное пятно.              — Ты хочешь лежать снизу или сверху? — спрашивает Лань Чжань. Ему нужно убрать руки с члена, иначе он кончит, и тогда он уже никогда не сможет посмотреть Вэй Ину в глаза. — Или, — эти слова грязные ещё до того, как покидают уста Лань Чжаня, — на четвереньках для меня?              — М-м, — Вэй Ин позволяет себе опуститься на спину в подушки. — Лежать снизу. Но, Чжань-Чжань, в следующий раз мы должны попробовать на четвереньках. Уверен, это будет очень здорово. Типа, ты держишь меня лицом вниз…              — Попробуем.              — Завтра ночью, — Вэй Ин полулежит, опираясь на изголовье кровати, руки свободно сжаты в кулаки возле лица, так сладострастно, что Лань Чжань чуть не спрашивает, не хочет ли он этого сейчас.              Лань Чжань позволяет себе оставаться изогнутым, тело — долгая, ленивая мысль, нависающая над Вэй Ином, волосы спадают на одно плечо, и целует его.              — Завтра ночью всё, что ты хочешь.              Даже если не захочешь ничего.              Толчок мучителен. Вэй Ин стонет, когда головка члена проникает внутрь, и Лань Чжань ждёт, пока напряжение в его плечах ослабнет, и только потом начинает двигаться, проталкиваясь глубже. Вэй Ин обхватил шею Лань Чжаня, и вот он уже впивается тупыми ногтями в кожу лопаток Лань Чжаня. На его коже останутся двойные следы, похожие на зубья, и он вздрагивает.              Он держит себя в руках.              Вэй Ин заглушает один прерывистый стон кожей Лань Чжаня.              — Ты в порядке?              — Прошу, — говорит Вэй Ин. — Пожалуйста, двигайся, Чжань-Чжань, или я кончу…              Лань Чжань двигается. Он трахает Вэй Ина, лежащего спиной на кровати, устроившись на подушках, слушая влажный звук их встречающихся бёдер. Вэй Ин стонет себе в руку, затем — в щёку Лань Чжаня, на кожу влажно и тихо вырывается дыхание. Когда Вэй Ин лежит под ним, он чувствует каждое малейшее движение и подёргивание тела, удерживая его, когда бёдра раскачиваются и отрываются от кровати. Вэй Ин убирает волосы Лань Чжаня, чтобы поцеловать его, и тогда Лань Чжань опускается ниже, прижимается зубами к шее Вэй Ина, снова оставляя засос в мягкой ложбинке челюсти.              Вэй Ин приподнимает бёдра над бёдрами Лань Чжаня… и Лань Чжань знает, что Вэй Ин просил лёжа на спине, но он просовывает руки под него, приостановившись, чтобы посмотреть, не спросит ли Вэй Ин, что он делает. Он всё ещё чувствует рёбра Вэй Ина сквозь кожу.              Затем Вэй Ин покрепче затягивает петлю из своих рук на шее Лань Чжаня, придвигаясь ближе, и Лань Чжань поднимает его вертикально, пока Вэй Ин не оказывается сидящим у него на коленях, оказавшись немного выше Лань Чжаня. Он хрипло стонет, прижимаясь липкими ладонями к щекам Лань Чжаня и горячо целуя его, насаживаясь на член Лань Чжаня, раз за разом вдавливаясь в плоскость живота Лань Чжаня.              В такой позе много времени это не занимает. В такой позе Лань Чжань может наблюдать, как лицо Вэй Ина сменяется от возбуждения и боли до нарастающего удовольствия, как тени под глазами трепещут, когда глаза закрываются.              — Лань Чжань, — выдыхает он, — ах… ах, Чжань-Чжань. Я сейчас…              — Кончи, ты можешь кончить, Вэй Ин.              Вэй Ин теряет голову. Лань Чжань держит его, продолжая трахать, пока он кончает, и его оргазм настолько силён, что слабое хныканье обрывается хриплым, беззвучным вздохом, словно его душат. Когда Лань Чжань двигается, совсем чуть-чуть, всё тело Вэй Ина сводит судорогой от следующих толчков, и он крепче прижимает его к себе.              — Не вытаскивай, — выдыхает Вэй Ин. — Ну же. Кончи в меня, Чжань-Чжань.              Одного этого достаточно — Лань Чжань подаётся ещё раз, два, и кончает, слушая плаксивое, слабое бормотание Вэй Ина на ухо, так же сильно дрожа. Вэй Ин позволяет своему весу переместиться, оттаскивая их назад. Лань Чжань следует за ним, достаточно осторожно даже в сияющей дымке оргазма, чтобы удержать равновесие и не придавить телом Вэй Ина. После чего он успокаивается: Вэй Ину нравится, когда его прижимают в матрас после оргазма; по его словам, под одеялом в виде тела Лань Чжаня он чувствует себя в безопасности.              Они дышат.              — Мы точно повторим это завтра ночью, — бормочет Вэй Ин. Он проводит ступнёй вверх-вниз по задней части икры Лань Чжаня, запускает пальцы в его вспотевшие волосы, играется с ними так, точно не они только что трахались так непристойно, что Лань Чжаню это будет сниться. — Ох, Лань Чжань. Твоё лицо, когда ты кончаешь в меня… я бы вечность на тебя смотрел.              — Вэй Ин, — слабым голосом говорит Лань Чжань.              — Что, ты можешь всё это со мной делать, но не хочешь слышать, как я это произношу? — Вэй Ин щиплет его за щёки и морщит нос, когда Лань Чжань морщится от этого. — Завтра. Обещай!              — Я обещаю, — говорит Лань Чжань, — что сделаю всё, что захочешь, когда наступит завтра.              Вэй Ин отпускает щёки, чтобы заправить волосы Лань Чжаня за уши.              — Лань Чжань, — говорит он. — Ты ведь знаешь, что я тебе доверяю всей своей кожей, потом и душой?              — Я…              — Я знаю тебя. Только недавно узнал тебя таким, но… я знаю, что ты не заставишь меня делать то, что я не захочу, — Вэй Ин подаётся вперёд и целует его, лишь слегка прикасаясь губами. — Я знаю тебя, Чжань-Чжань. Я люблю тебя. Я бы отправился за тобой из тьмы.                     Вэй Ин       сегодня собираюсь заехать к себе после занятия сяо юаня       знаю, ты, наверное, не забыл, но не жди меня на ужин!!!              Лань Чжань       не переживай, я помню       гэ уже сказал, что без тебя за обеденным столом сейчас слишком тихо       чтобы решить эту проблему, он пригласил минцзюэ-гэ…       ты взял с собой лекарства?              Вэй Ин       ха-ха-ха что ж мне минцзюэ-гэ нравится       передавай ему привет от меня!!       и да, взял. не переживай (≧ω≦)       эм-м пожелай мне удачи!              Лань Чжань       удачи       всё будет хорошо! я знаю.                     Он не знает, почему ожидает, что квартира будет меняться в разные дни, как будто по пятницам она будет жизнерадостной, с распахнутыми настежь окнами от сотен колких смешков, по субботам — сутулой и страдающей с похмелья, или по воскресеньям — острой и раздражённой, с выпирающими боковой частью бедра и лицом, покрытыми пятнышками от сохнущего белья. Вот оно возвышается, каменное и грязновато-белое, и впервые в жизни Вэй Ину не кажется, что оно за ним наблюдает.              Лифт, как обычно, скрипит и лязгает, как старая шахта. Двери открываются навстречу запахам соседских ужинов: жарящееся чесночное масло, зелёный лук, мясницкие ножи, встречающие разделочные доски с глухим стуком, пока между собой переговариваются телевизоры. На следующей неделе похолодает. Школа для людей с ограниченными возможностями только что получила беспрецедентный грант на новые книги. В городе появился новый парк электробусов. Они тихие и чистые.              Вэй Ин перепрыгивает через умывальную раковину на лестничной площадке.              Субботы означают, что сестра дома перед вечерними занятиями или спектаклем, а Цзян Чэна там не будет: после ужина в Сучжэхуй и его нечитаемого взгляда через весь стол Вэй Ин вообще не разговаривал с братом. Он не уверен, что скажет, если Цзян Чэн окажется дома. Сегодня пятница. Иногда в конце недели он уходит выпить с коллегами. Может, он…              Дверь открывается, впуская в приятный кондиционированный воздух. Цзян Чэн сидит в одиночестве на диване.              — О, — говорит Вэй Ин, заходя в прихожую, последний порыв влажного воздуха позднего лета проникает за ним. Он тут же спотыкается о пару танкеток. Брат не отрывает взгляда от телевизора, и тогда он слышит, когда удерживает равновесие, чтобы не растянуться по полу, металлический скрежет и звуки видеоигры. SuperSmash Bros.              Вэй Ин сбрасывает ботики, забрасывает их на Гору Цзян и проходит через гостиную, чтобы встать у дивана и понаблюдать, как играет брат.              Никто из них не произносит ни слова.              Цзян Чэн играет тем же персонажем, что и всегда, в одиночном режиме. Он проигрывает.              Вэй Ин наблюдает, как брат умирает на экране, Айка сбрасывают с платформы, и розовый цвет расходится по экрану, когда он теряет свою последнюю жизнь. GAME украшает игровое поле, а затем возвращает его в главное меню. Как раз в тот момент, когда Вэй Ин собирается уйти — может, свободна Цзян Яньли, — Цзян Чэн выбирает групповой режим.              — Пульт под телевизором, — говорит он, не сводя взгляда с экрана. Он нажимает большую кнопку BRAWL, и появляется меню персонажей. Синяя рука в предвкушении постукивает под Вторым Игроком, ожидая.              Вэй Ин стягивает рюкзак с плеч и кидает его на пол, а сам садится на корточки у тумбы под телевизором и роется в поисках пыльного геймпада. Он покрыт паутиной и слоем пыли, и он вытирает пальцы о штаны, прежде чем опуститься на диван рядом с Цзян Чэном.              — Я тебя прошу, хоть раз не играй Пикачу.              — Тогда умоляй.              — Фу.              — Если ты не будешь играть Айком, то я не буду играть Пикачу.              — Ладно, — Цзян Чэн снова перемещает руку Игрока 1 над меню персонажей. На секунду Вэй Ин ожидает, что он выберет Марс или Снейк, и чуть не закатывает глаза, но затем Цзян Чэн выбирает Пич.              Вэй Ин выбирает Кирби.              Они сидят с разделяющей их подушкой и играют. Цзян Чэну требуется меньше минуты, чтобы упасть с края, но Вэй Ин отвлекается, мысли блуждают, когда он размышляет о переменах в поведении брата, и Цзян Чэн сбрасывает его с платформы, даже не пытаясь этого сделать.              Цзян Чэн всегда отличался внезапностью. Крик в холодной пустой комнате, неожиданно стихающая буря, дворники на лобовом стекле, продолжающие работать с максимально возможной скоростью, скрипя по влажному стеклу. Если бы Вэй Ину нужно было выбирать, брат во многом был похож на Бетховена. Человек, бьющий бейсбольной битой по стеклу.              Не то чтобы он не был таким сейчас, Пич превращается в розовую полоску, когда он ей играет. Даже во сне Цзян Чэн напоминает Вэй Ину тех мышей, которым в рамках какого-то психологического эксперимента приходилось бегать по проводам под напряжением в поисках пищи. Но что-то в нём начало успокаиваться.              Вэй Ин проигрывает. В его защиту, он никогда не играет Кирби.              — О, — произносит Цзян Чэн, когда появляется экран победителя и Кирби стоит позади Пич, размахивая своими желейными ручками в овациях. — Ты позволил мне победить.              — На самом деле нет. Я вообще не знаю, как играть этой розовой штуковиной.              Цзян Чэн таращится на него. Вэй Ин пожимает плечами. Что-то вертится на кончике языка Цзян Чэна. Возможно, возражение. А может, извинение. За что — Вэй Ин не знает. Первый вариант кажется более вероятным. Где-то в районе шеи начинает нарастать головная боль.              Затем: «Я голоден. Хочешь сходить за едой?».              — Ты имеешь в виду, сходить в ресторан?              — Ага.              — А что насчёт цзе?              — Не знаю. Пойди спроси, не хочет ли она пойти.              — Что мы будем есть? — спрашивает Вэй Ин.              — А что ты хочешь? — уточняет Цзян Чэн, зевая и доставая свой мобильник, уже не заинтересованный в разговоре. Кажется, он не замечает, насколько это всё странно. Вэй Ин не может вспомнить, когда в последний раз Цзян Чэн интересовался, что он хочет поесть, он просто приносит ему еду и пихает без всяких предисловий.              — Я?              — Да, ты. Если не выберешь в ближайшие пять минут, будем есть монгольское барбекю.              На самом деле он не против монгольского барбекю. Лань Чжань замечательно готовит, но Вэй Ин давно не ел барбекю.              — Я… ладно, подожди. Пойду скажу… цзе.              Цзян Яньли поднимает взгляд, когда он стучит и заглядывает внутрь. В её комнате ещё больше беспорядка, чем в воспоминаниях Вэй Ина о прошлом разе. Комод — миниатюрный городок духов, флаконов с лосьоном, заколок и резинок, кисточек для макияжа, маленьких танцующих часов Дораэмон и настольного календаря с каким-то корейским актёром, которого Вэй Ин видит во всех социальных сетях раз в два месяца. Каждый день, когда у неё выступления, отмечен маленькими крестиками. Квадратик на сегодня пуст.              — Привет, а-Ин, — произносит она, подтянув ноги на стул. На колене, где она упиралась подбородком, расцветает красный след размером со сливу. — Я не слышала, как ты… постой, — осекается она, выпрямившись. — Сегодня пятница. Почему ты дома?              — Что, я разве не могу навестить сестру? — парень выпячивает нижнюю губу, опираясь на дверной косяк. — Так не рада меня видеть.              — Это не так! — сестра вытаскивает наушники из ушей, выглядя взволнованной. — Я рада, что ты дома.              — Шучу, шучу, — говорит Вэй Ин. — Собираемся пойти поесть. Хочешь с нами?              — Я уже смыла макияж. И волосы распущены. Мне придётся…              — Ой, цзе, ты и так прекрасно выглядишь, — произносит с подчёркнутой медлительностью Цзян Чэн, появляясь в дверях рядом с Вэй Ином. — С тобой будут только два твоих диди, так что если ты волнуешься, то не похоже, что придёт кто-то, кого ты пытаешься впечатлить. А если Цзысюань не в восторге от тебя без макияжа, я надеру ему зад.              — Нет, он не... — Цзян Яньли медлит, переводя взгляд с Вэй Ина на Цзян Чэна. — Мы втроём?              — Да, вот он хочет монгольское барбекю, — говорит Цзян Чэн, тыча большим пальцем в Вэй Ина.              — Эй, это были твои слова! Ты ведь сказал, что если я не выберу через пять минут…              — Ну, я же не слышал, чтобы ты не согласился?              Вэй Ин закатывает глаза.              — Значит, заказываем монгольское…              Цзян Яньли пересекает комнату в два шага, почти прыжком, как балерина, и Цзян Чэн не успевает договорить, как она сжимает их обоих в объятиях. Их головы стучат друг о друга, как два шарика, и ложатся ей на плечи.              — Ох, цзе!..              — Цзе, что ты…              — Мне было так страшно! — она всхлипывает, и Вэй Ину приходится согнуться, чтобы сестра могла его вот так обнять за шею. — Я боялась, что у нас больше никогда этого не будет! И всё было бы хорошо, и так и было, просто это было неправильно. Куда бы мы ни пошли, кем бы ни стали, как бы далеко ни уехали из дома, я не хочу, чтобы мы ругались. По крайней мере, не так! Не из-за таких важных вещей. Мне было страшно, но я не хотела никому говорить, поэтому и не говорила, и даже Цзысюань заметил, но у него только двоюродные братья, так что он не поймёт, но…              — Цзе, — возражает Цзян Чэн, но выходит в лучшем случае неубедительно. Он и сам, кажется, близок к тому, чтобы расплакаться. — Всё хорошо, эй, тебе не нужно… можешь отпустить.              Она не отпускает их.              — Мы исправимся, ладно? У нас всё будет хорошо.              — Цзецзе…              — Мы будем в порядке, — говорит Вэй Ин, извиваясь, чтобы обнять Цзян Яньли и Цзян Чэна обеими руками за талии, по-прежнему прижимаясь щекой к голове сестры. — Быстро не получится, но ты прав. А-цзе. У нас всё будет хорошо.              Цзян Чэн шмыгает носом, пытается замаскировать это под смешок, но его выдают слёзы. Затем он тоже обнимает Вэй Ина за талию, обхватывает сестру за плечи. Это тесное объятие и чуть ближе, чем Вэй Ин когда-либо был к брату и сестре. Он ждёт головной боли, которая так и не наступает.              В её дверном проёме они россыпь цветов с фиолетовыми прожилками, которые заново учатся расти.                     Вэй Ин       вернусь в субботу утром!       должен отыграться Цзян Чэну в brawl              Лань Чжань       хорошо, не ложись спать слишком поздно       тебе принести снотворное?              Вэй Ин       думаю, сегодня я обойдусь без него       спасибо!!       (￣ω￣;)       Чжань-Чжань!              Лань Чжань       ?              Вэй Ин       я       правда       …..       люблю тебя!!!!!! доброй НОЧИ              Лань Чжань       [Голосовое сообщение]       я тоже тебя люблю              — Почему ты смотришь в телефон с таким лицом.              — Да просто.              Голосовое сообщение, как позже обнаруживает Вэй Ин, свернувшись калачиком в собственной кровати, — тихие переливы фортепиано. Оно длится целых тридцать секунд и напоминает ему крепость озонового запаха и весеннюю грязь, мерцание ночи перед тем, как солнце окрасит горизонт красным цветом.              Вэй Ин       Чжань-Чжань!       что это за песня? не узнаю       сам сочинил?              Лань Чжань       да              Вэй Ин       блин прости я тебя разбудил       как называется?       ответишь утром, соня              Лань Чжань       «мой парень желает мне доброй ночи»              Вэй Ин не засыпает до четырёх утра.                     Вот так жизнь и продолжается: с вами или без вас, благодаря вам или не благодаря вам, отдаёт ли ваше счастье времени что-либо взамен. Безжалостно, неумолимо, безразлично.              Вот так жизнь и продолжается: лучше, потому что в ней есть вы.              Цзинь Цзысюань       привет, Вэй Ин       как дела?              Вэй Ин       о, привет       работаю как обычно!              Жизнь прекрасна, потому что заканчивается.              Жизнь прекрасна тем, что к ней прикасается множество других людей. Точно солнце в окне: даже не зная, что из-за него растёт цветок в вазе на клетчатой скатерти.              Цзинь Цзысюань       у меня к тебе просьба              Вэй Ин       хм-м       зависит от просьбы              Цзинь Цзысюань       хорошо, что я не просил, а говорил              Вэй Ин       ты меня подловил       ладно, сдаюсь       что хочешь?              Цзинь Цзысюань       ну… я уже давно встречаюсь с твоей сестрой       и кажется, что сейчас самое время.       хочу кое-что у неё спросить       можешь помочь это спланировать?              — Охренеть.              — Хм?              — О боже, Чжань-Чжань, кажется… Кажется, моя сестра будет помолвлена. Моя сестра будет помолвлена! Погоди. Постой. Мне нужно позвонить Цзинь Цзысюаню. Боже, как странно…              Здесь всё и закончится.              Однажды ты отсюда выберешься.              Когда кто-то прикасается к смерти голыми руками, первый час выживания настолько важен, что получает своё собственное блестящее название: золотой час.              Словосочетание не только для медового света позднего вечера, когда солнце бьёт в окна всех высоток и всех приземистых лачуг и превращает их в нечто живое. Это то, что делает полуденное солнце, — падает, сырой желток скользит по огромной нижней части медной сковороды, и всё вокруг приковывает к себе все взгляды.              Вэй Ин наблюдает, как оно медленно садится за пределами консерватории, прикрывая глаза от светового шоу, и пронизывающий холод на спине городского плотного дыма говорит: наступает осень. Он может носить рюкзак, не потея, и волосы больше не прилипают к шее, когда он оставляет их распущенными, рассыпаясь тёмными прядями по молниям-застёжки сумки. Надеть куртку, наверное, не помешало бы.              Лань Чжань ему уже написал, скоро буду, так что Вэй Ин ждёт его.              — Учитель Вэй, хороших выходных!              — Увидимся на следующей неделе, учитель Вэй!              Мимо него проносится несколько его студентов, поворачивающихся, чтобы помахать. Пара девчонок, держащихся за руки, с одинаковыми брелоками с Пушином, свисающими с их рюкзаков. У одной из них — повар Пушин, у другой — ангел. Он машет в ответ, разминая руку после целого дня преподавания и лекций. Он хочет сказать: «Доброй ночи!», но слова срываются с губ слишком поздно, и они уже пересекают улицу, исчезая в толпе тел и велосипедов.              Вэй Ин       я голоден!!!       скорее скорее              Стикер с котом с пухлым животиком, окруженным рыбьими костями.              Лань Чжань       прости       меня остановил человек, чтобы обсудить конференцию в конце месяца       иду!       ты уже решил, где будем ужинать?              Вэй Ин       пойдём в и чжан хун       и мы оба сможем съесть всё, что захотим              — И Чжан Хун? — раздаётся позади него голос Лань Чжаня спустя ещё несколько минут. Солнце заливает его пятнами, превращая часть волос Лань Чжаня в пряденые нити, когда он останавливается перед Вэй Ином. — На Нанкинской улице?              — Да! — отвечает, смеясь, Вэй Ин, но его глаза слишком сильно сощуриваются и у него не получается нормально смотреть на Лань Чжаня, поэтому он ограничивается улыбкой. — Но я знаю, что блюдо будет очень острым, так что можем выбрать ресторан, когда приедем туда. Не обязательно идти в И Чжан Хун… там есть столько еды, что можно выбрать и для тебя, и для меня. Там есть ресторан, где подают супы из жареных баклажанов с чесноком и тофу с листовой горчицей для тебя. Помнишь его? У них там была водяная лестница. Или сашими! А для меня — мясо дунбэй тэнцзы! А после — магазин мороженое. Или боба. Мы можем пойти куда угодно, Лань Чжань.              Я пойду туда же, куда и ты.              — Если хочешь пойти в И Чжан Хун, тогда пойдём, — говорит Лань Чжань, улыбаясь своей мягкой улыбкой глаз. Вокруг них кампус — большие тёплые солнечные часы, и Вэй Ин подходит и целует Лань Чжаня прямо во дворе. Нежно, легко.              Последние несколько месяцев казались одним длинным, бесконечным предзакатным часом.              — Кстати, я угощаю, — замечает Вэй ин, отстраняясь и беря Лань Чжаня за руку. — Угадай, кого филармония пригласила на следующий сезон?              Глаза Лань Чжаня блестят.              — Иначе и быть не могло.              Предзакатный час подходит к концу.              — Они всё ещё выбирают между Чайковским и Гуммелем, — продолжает Вэй Ин. — Скорее всего, выберут Чайковского. Надеюсь, что они выберут Гуммеля.              — Фортепианные концерты?              — Да. Если они выберут Гуммеля, я предложу Концерт №2. Обожаю его, — он кривится. — Нужно будет много практиковаться. К тому времени, когда наступит концертный сезон, тебе до смерти надоест слушать то, что я занимаюсь, Лань Чжань. У Цзян Чэна павловский рвотный рефлекс на звуки «Лунной сонаты», и я его не виню.              — Я бы не стал связывать карьеру с фортепиано и выступлениями, если бы мне надоело это слушать, — замечает Лань Чжань, — но, если тебя это беспокоит, у моего фортепиано есть аудиоразъём.              — О, точно! Да, твоё фортепиано heartsong. Ничего себе, я привык заниматься на рояле, который слышит всё здание… это будет удобно, Лань Чжань.              Шум города становится всё громче, пока они не добираются до станции метро, ведущей на Нанкинскую улицу. В пятницу, в конце рабочего дня, станция переполнена и оживлена, ветер проносящихся поездов уносит с лица Вэй Ина короткие волоски.              Они были здесь раньше.              Как всегда, они впихиваются в вагон с десятками других тел, сдавленных так сильно, что в конце концов Лань Чжань оказывается последним, кто может дотянуться до поручня. Вэй Ин прижат к его груди, на сей раз без пионов, разделяющих их. Он поворачивается лицом в шею Лань Чжаня, потому что может, встречает тёплый аромат цветка оливы и жасмина. Лань Чжань обхватывает его рукой, держа руки в кармане, наполовину спрятав Вэй Ина в куртке.              Они едут в тишине. Вэй Ин чуть не засыпает.              — Засыпаешь?              — Немного, Чжань-Чжань.              — Как себя чувствуешь?              Станции спустя — с появляющимися и уходящими новыми телами и новыми голосами спустя — Лань Чжань всё ещё держит его в своей куртке, бледно-голубой, обнимая Вэй Ина, как широкую ленту летнего неба. Холодное арбузное августовское небо, а не тайфунное июньское. Стоять так значит, что Вэй Ин утыкается лицом в шарф Лань Чжаня и кашемир щекочет его щёки. Уставшие бабочки на его коже. Пальто Лань Чжаня на подкладке из атласа и флиса, удерживая всё тепло. Вэй Ин чувствует себя окружённым и в кои-то веки чем-то безопасным: не ежевикой, не тёмными болотными водами, не пластиком.              До их станции осталась всего одна остановка, и скоро им придётся отпустить друг друга. Он не может дождаться завтрашнего дня, чтобы снова зарыться в тело Лань Чжаня, обхватив его курткой, как крыло цапли.              Завтра. Завтрашний день туманен, но в нём есть Лань Чжань, в нём будет Nuvole Bianche и тягучий неон вечера. Будут долгие и короткие прогулки, будут студенты, попадающие не в те ноты, торчащие, как не поддающиеся контролю выбивающиеся большие пальцы. Завтра он собирается перебрать нотное хранилище Лань Чжаня и помочь ему отдать книги, которые ему больше не нужны; они уже нашли музыкальную школу, которой нужно больше ресурсов, и у них обоих их более чем достаточно.              Большое, тихое дело для Мальчика, за которое можно порадоваться завтра.              — Нормально.              И этого более чем достаточно.