Если завтра не настанет

И всё же, возможно, вываливаться в снегу с ног до головы в мороз было не особо хорошей идеей. Осознание этого пришло лишь на утро, когда Сяо проснулся с ужасной головной болью и жаром. Градусник показал почти тридцать девять, на что Алатус лишь равнодушно пожал плечами. Он никогда не отличался особо хорошим иммунитетом, так что, очевидно, стоило подумать об этом вчера, когда они, словно дети, обкидывали друг друга снегом, лежали в сугробах и однозначно перемёрзли. — Думаю, тебе сегодня будет лучше оставаться в постели, — Кадзуха окидывает друга сочувственным взглядом. — Сейчас Венти вернётся с завтраком, покушай, выпей лекарства и спи. — Угу… — Сяо соглашается машинально, равнодушно и абсолютно без эмоций. Со вчерашнего дня из головы никак не выходит картина, как Венти гладит его по щеке, слабо улыбается и что-то говорит. И без того горящие щеки краснеют сильнее. — Кажется, твой жар становится больше, — подмечает Кадзуха и вздыхает. — Ох, себя нужно беречь, Сяо. Ты ведь у себя один, — он качает головой и отходит к столу. Каэдэхара быстро находит в аптечке необходимые таблетки и жаропонижающие. Он оставляет всё на столешнице, а сам принимается заправлять кровать. Кадзуха привык к чистоте, он не особо любит заниматься уборкой, поэтому предпочитает просто поддерживать порядок. Венти уже вернулся с кухни. Парень поставил на стол горячий завтрак и присел на край кровати Сяо. — Как ты себя чувствуешь? — Голова болит, и морозит слегка. В остальном нормально, — вяло отвечает Сяо. — Понимаю, что аппетита, наверное, нет, но нужно поесть, чтобы выпить таблетки, — Венти кивает головой в сторону стола. — Тебе помочь? Воображение довольно быстро рисует в голове Алатуса картину, как Венти кормит его с ложки, отчего Сяо вновь накрывает волна смущения. Он лишь отрицательно качает головой, и музыкант понимающе кивает. — Сяо! — без стука в комнату влетает Тао. — Да ладно?! Ты правда заболел?! Перед Новым годом?! — Тц… не ори, — раздраженно отвечает парень, усаживаясь за стол. — Вот ты серьезно, Сяо? — подруга присаживается рядом с ним и щурится, всматриваясь в болезненные глаза парня. — Все наши старания насмарку! Алатус закатывает глаза: очевидно, Тао говорит о том, что они с Аякой вчера явно пытались свести Сяо и Венти. Возможно, они думают, что делают как лучше; возможно, просто шутят или издеваются… в любом случае Сяо чуть устал от подколов Тао, а сегодня он точно не в настроении с ней спорить или хоть что-то отвечать. — Даже не огрызается в ответ… — девушка сочувственно качает головой. — Эх ты… и как можно было заболеть? Тц… дурной. — Всё сказала? — Алатус приподнимает одну бровь. — Ладно-ладно, не злись, — она встаёт и направляется на выход. — Уже ухожу. Как только дверь за её спиной закрывается, Сяо облегченно вздыхает. Иногда Ху Тао бывает слишком уж невыносимой для него. — Думаю, тебе лучше было бы лечь поспать, — Кадзуха наблюдает за неудачными попытками Алатуса поесть. — И поешь, когда почувствуешь себя хоть немного лучше… а сейчас выпей лекарства и спать. — Наверное… Сил всё равно нет. Впрочем, как и желания есть. Сяо лишь выпивает чистой воды, принимает таблетки и ложится на кровать. Он довольно часто и прерывисто дышит, голова продолжает болеть. — Поспи хорошо, — Кадзуха выходит из комнаты следом за Тао. Венти, всё ещё сидящий на краю кровати Сяо, провожает друга взглядом и поворачивает голову на Алатуса. Думая о том, что будет лучше уйти и оставить парня в покое, музыкант встаёт, но Сяо успевает ухватить его за запястье: — Не уходи… Венти лишь слабо кивает и присаживается назад. Он аккуратно гладит Сяо через одеяло и сочувственно качает головой. Алатус облегченно выдыхает и закрывает глаза. Он и сам ещё не понял, почему вдруг попросил друга остаться. Да и задумываться об этом получается плохо. Сейчас вообще думать хоть о чём-то довольно сложно. Лицо Сяо не выражает никаких эмоций, щеки красные и горят от температуры. Венти фокусируется на его губах: сухие, бледные, а нижняя всё ещё разбита после той стычки с Тартальей. Сердце сжимается от боли. Как бы ни пытался музыкант делать вид, что всё в прошлом, что он ничего не чувствует больше, что отпустил и живет дальше… сейчас понимает, что это самообман. Кажется, не было ни единого дня за прошедший год, чтобы он не вспоминал Сяо. — Почему… — сонным голосом бормочет Алатус, не открывая глаз. — Почему, Венти…? — Что…? — музыкант нервно сглатывает и наклоняется над полуспящим Сяо. — Почему ты предал меня… почему ты ушел… почему ты меня бросил… — повторяет, как в бреду. — Прости меня… — Венти закусывает губу и опускает взгляд. Скорее всего, когда жар спадёт, то Алатус совсем не вспомнит того, что сейчас бормочет. — Почему ты такой… почему я не понимаю тебя… зачем… зачем ты вёл такой образ жизни… зачем ты обманул меня… Венти… почему… — … — музыкант аккуратно гладит Сяо по горячей щеке. Ему особо нечего ответить, да и смысла в этом нет. Скорее всего, Алатусу снится что-то, связанное с прошлым, отчего ему ужасно неспокойно. Выдохнув, Венти принимается тихо петь. Легкая и ненавязчивая мелодия, успокаивающая и больше похожая на колыбельную. Музыкант погружается в пение с головой, забыв обо всём, что происходит вокруг. Сейчас для него есть только Сяо, чей сон тревожный и неспокойный, и мелодия, которой Венти пытается его успокоить. Он не слышит чужие голоса в коридоре, не замечает, как за окном вновь начинается метель, он даже не обратил внимания, как в комнату на секунду заглянул Кадзуха и, увидев как музыкант поёт для Алатуса, тихо закрыл дверь, чтобы им никто не мешал. Сяо словно падает на мягкие простыни. Такие тёплые, уютные и гладкие. От них приятно пахнет, от них веет домом, в них хочется тонуть. Тревога понемногу отступает. Мысли сменяются абсолютной пустотой и ясностью мыслей, в которых нет ничего, кроме ангельски чистого голоса, звучащего сейчас так глубоко в душе Алатуса. Венти касается лба Сяо тыльной стороной ладони — он всё ещё горячий. Переживания не позволят уйти, пока юноша не будет уверен, что жар спадает. Вздохнув, музыкант надевает тёплую кофту и, прихватив с собой телефон, выходит на балкон. Юноша закрывает за собой дверь и присаживается на кресло. Лишь сейчас обращает внимание на лохматый снег, который уже стеной стоит за окном. Венти быстро клацает по сенсору, набирая знакомый, и уже давно ставший родным, номер. — Слушаю, — Тигнари отвечает с первым же гудком, в который раз давая понять музыканту, что в свободное время он по-прежнему зависает в телефоне. — Здравствуйте, доктор… — тихо проговаривает Венти. Он всё ещё смущается просто звонить и общаться. Ему в начале каждого звонка неловко обращаться к фенеку без «доктор» и по сокращенной форме имени. — Привет, как твои дела, Венти? Как проходят выходные? — Неплохо… если не считать некоторых особей, то я бы даже сказал, что всё хорошо. — Весело проводишь время? — по интонации понятно, что лис улыбается. Для него Венти успел стать родным и очень близким человеком, отчего каждый его звонок сейчас сродни празднику. — Да… Эм… доктор, а Вы любили когда-нибудь? — вопрос дается с трудом, но лис всегда говорил, что Венти может спрашивать прямо и задевать любую тему. — Хммм… — звук шарканья по твердой поверхности говорит о том, что фенек отодвинул от себя чашку. — Сколько я себя помню, меня всегда больше интересовала работа… я прилежно учился, был сфокусирован больше на учёбе и карьере, нежели на романтике, так что даже затрудняюсь ответить, а что? — Помните Сяо…? Я рассказывал о нём… — Да, конечно. — Кажется… Кажется, я всё ещё влюблен в него… — Ну это не новость, — фенек смеётся. — Это было очевидно ещё с тех пор, как ты мне впервые открылся, Вен. — Чувствую себя глупо, — юноша вздыхает и ударяет себя ладонью в лицо. — Это правда было очевидно? — Я ведь психиатр, — Тигнари упирается локтем в стол и подпирает ладонью подбородок. — Мне по профессии положено «читать между строк». — Справедливо, доктор… — А почему ты спросил? Тебя что-то беспокоит? — Сяо заболел… — Венти вздыхает и поворачивает голову: сквозь прозрачную дверь балкона он видит, как Алатус мирно спит на кровати. — У него жар… и сегодня он в бреду начал спрашивать меня… спрашивать… почему я так поступил с ним… И… на днях он немного перебрал с алкоголем… и тоже спрашивал меня, почему я его бросил… почему сбежал… почему предал его… — Хм-хм… конечно, очевидно, вам нужно поговорить об этом. — Да… я и не думал, что его это всё беспокоит. Год прошел… год, когда мы не просто не общались… а я… я исчез, будто меня и не было… я думал, он уже и забыл… и сейчас мне как-то не по себе… — Чувствуешь вину? — И это тоже… Если честно, я до конца не понимаю, что именно он имеет в виду под предательством… а поговорить об этом… думаю… я боюсь. — Ого, — весьма удивлённо протягивает фенек. — Мне казалось, что ты уже никого и ничего не боишься. Учитывая резкость твоего характера и практически отсутствующее чувство самосохранения… — Тц… доктор, я не об этом… — щеки покрываются легким румянцем, а тихий смех Тигнари в трубку заставляет улыбнуться и Венти. — Когда-то давно у меня был пациент… он впервые попал в психиатрическую больницу и был абсолютно уверен, что здесь «из людей делают овощей». Он был довольно агрессивным, не подпускал к себе никого… а когда я заходил в кабинет, то он прятался. Хех. Ему было четырнадцать, но он вёл себя, как маленький ребенок. Очевидно, его не просто недолюбили в детстве, но и жестоко предали. Его недоверие к людям было мне понятно… и… прошел не один месяц прежде, чем он перестал прятаться от меня. — В больничной палате особо в прятки не поиграешь, — хмыкает Венти, вспоминая довольно тесную одиночную палату. — Да. В том и дело, — соглашается фенек. — Он знал, что медбрат его быстро найдет. Что его просто вытащат оттуда, где он прячется, и силой заставят принимать препараты. Знал, но продолжал прятаться. Когда его лечащий врач отказался от него, и его определили ко мне, он был удивлен, что я не пытался на него давить. Я не звал санитаров на помощь, чтобы они силой заставили его принимать таблетки. Я просто садился на его кровать и терпеливо ждал, пока он сам выйдет из-за шкафа, из-под стола, из-за двери… — Ого… полдня, наверное, приходилось сидеть… — Хех. Рекордом было тридцать шесть часов. К счастью, Кокоми заменила меня с другими пациентами, пока я просто ждал. Когда мой пациент понял, что я не собираюсь его трогать, то перестал прятаться… конечно, он продолжал отказываться от таблеток, и мы вновь сидели по полдня в палате вдвоем. Только вот постепенно мы начали разговаривать. О погоде, об учёбе, о работе, о том, что его раздражает и расстраивает… это все заняло очень много времени. Когда он впервые просто молча принял от меня таблетки и выпил, ему уже было пятнадцать, и, как оказалось, прошло почти полгода наших «игр в гляделки». — Хотите сказать, что мне не стоит давить на Сяо…? Просто оставаться рядом и ждать, пока он будет готов…? — Да, только сначала ты мог бы дать ему понять, что лично ты к диалогу готов. Чтобы у него не было ощущения, что он на тебя давит… просто чтобы он понимал, что ты открыт к обсуждению и готов терпеливо ждать, пока Сяо тоже будет готов. — Знаете, доктор, — юноша слабо усмехается и больше кутается в кофту, чтобы не замерзнуть. — Вот с Вами говоришь, и сразу так приятно на душе… и спокойно… — Могу ответить тем же, хех. — Эм… я на балконе стою, так что замёрз уже… Вы не обидитесь, если я пойду…? — Если не с балкона, то не обижусь, — смеётся Тигнари, а затем вновь мягко и спокойно добавляет: — Давай, не хотелось бы, чтобы и ты заболел. — Спасибо, Док… эм… Нари. — Всегда рад. Венти сбрасывает вызов и быстро возвращается в комнату. Он трёт холодные ладони, чтобы хоть как-то согреть, затем касается лба Сяо. Температура точно понемногу спадает. Юноша облегченно вздыхает, достаёт бесконтактный термометр и измеряет. «Тридцать семь и семь… хорошо спало…» — он переводит взгляд на лежащие на столе таблетки, которые давал Кадзуха, затем на уже остывший завтрак. Просто сидеть в комнате и наблюдать за спящим человеком кажется довольно странным занятием, и, убедившись, что температура спадает, Венти решает оставить Сяо в комнате одного, чтобы случайно не потревожить его сон. Венти спускается на первый этаж, где все собрались в коридоре, что-то активно обсуждая. Увидев музыканта, Аяка тут же подбегает к нему, хватает за руку и тянет в компанию. — Есть ещё Венти! — громко проговаривает девушка. — Теперь точно хватит! — О, точно! — Тао держит в руках колоду карт, отсчитывая нужное количество. — Тогда по шесть? — Получается, да, — соглашается Ёимия. Венти поворачивает голову на Аяку и вопросительно смотрит. Девушка наконец начинает понимать, что ничего не объяснила другу. — Ой, Вен, прости, — она неловко хихикает. — Сейчас Тао всё расскажет. Играть будем в прятки. Ху Тао отбирает из колоды шесть красных карт, шесть черных и два джокера. Перемешивает, поворачивает рубашкой вверх и протягивает вперед: — Каждый вытягивайте карту, но никому не показывайте. Венти достаёт из веера карт черную девятку и переводит взгляд на Тао. — Шестеро вытянули красные карты. Шестеро — черные. Ещё двоим достались джокеры, — проговаривает девушка. — Итого, у нас команда красных, команда черных и два вóды. Проигравшая команда будет готовить новогодний ужин. Когда водящий находит игрока, то забирает у него карту. Игра закончится, когда водящие соберут шесть черных или шесть красных карт. А, те, кого поймали, тоже могут водить. Так как состава команд вы не знаете, то всё честно. — Кто водит? — Ёимия прячет свою карту в карман и растеряно вертит головой по сторонам. — Я так понимаю, что я, — холодно проговаривает Альбедо, смотря на джокера в руке. — Джокер? — Тао вопросительно наклоняет голову. — Да. — Да, ты водишь. И второй… у кого второй джокер? — У меня, — с улыбкой отвечает Тарталья, сразу же бросая взгляд на Венти. — Это будет весело. Музыкант отводит взгляд в сторону. Он сжимает карту в руке и стискивает зубы. — Ах, прятки навевают столько воспоминаний, — воодушевлённо продолжает Чайльд. — Что ж… думаю, пора прятаться? — Да! На то, чтобы спрятаться есть три минуты, — напоминает Тао. — На третьем этаже и выше не играем, пусть Сяо отдыхает… Прятаться можно только на первых двух этажах, в своих комнатах — нельзя, во дворе — можно. Все всё поняли? — Несложные же правила, — ехидно продолжает Тарталья, не сводя глаз с Венти. — Водящие ищут мышек, которые прячутся. Всё просто. — Тогда… время пошло! Чайльд и Альбедо уходят в зал и закрывают за собой дверь. Блондин достаёт телефон и запускает секундомер, чтобы отмерить три минуты. Тарталья смотрит на него сверху-вниз, улыбаясь и ощущая физическое превосходство. Для этого человека важно чувствовать себя сильнее, поэтому в любой ситуации и кто бы ни находился с ним рядом, первое, о чем думает Чайльд: «Сильнее ли я физически?» Художнику же абсолютно всё равно. Он просто молча стоит, смотря на секундомер. Он считает Тарталью неинтересным человеком, поэтому, очевидно, начинать с ним разговор он не будет, поэтому просто ждёт. Три минуты прошло, и Альбедо поднимает голову на Чайльда: — Я пойду во двор. — Оке, а я пойду искать Венти, — легко и насмешливо отвечает рыжий. Блондин пропускает его слова мимо ушей. Ни для кого не секрет, что Тарталья немного неровно дышит к Венти, так что такой ответ показался вполне ожидаемым. Альбедо уходит в коридор, неспешно надевает куртку, обувается и выходит из дома. Взгляд голубых глаз сразу падает на следы на снегу — судя по всему, двое людей где-то во дворе. Вчера и сегодня они уже успели натоптать, но даже так, немного внимательности и можно плюс-минус понять, что есть двое людей, которые вышли из дома и разошлись в разных направлениях. Сильная метель уже успела слабо смазать и присыпать их шаги. ~ Скарамучча стоит на деревянной террасе за домом. Не то, чтобы он особо пытался спрятаться. Скорее, он вышел на улицу просто покурить. Ему неважно, что, скорее всего, его поймают первым. Он знает, что Тарталья точно не захочет выходить на мороз, и это тоже отыграло немаловажную роль. С тех пор, как брюнет начал осознавать свою вину, Кэйа, Розария, Мона и Чайльд кажутся ему мерзкими и отвратительными, как и он сам, но, увы, у него нет возможности просто выйти из этой компании. — Ты так и не бросил курить, — Кадзуха подошел так тихо, что брюнет совсем не заметил его, пока тот не заговорил. — А ты так и не начал? — усмехается Скар, выпуская очередное облако дыма. Каэдэхара стряхивает снег со скамейки на террасе и присаживается, подтянув свою бежевую куртку пониже. Скарамучча разворачивается, чтобы стоять к нему лицом, и опирается спиной о деревянные перила. Брюнет безотрывно смотрит на такие мягкие и гладкие губы Кадзухи. Сердце невольно пропускает удар, когда в голове всплывает воспоминание, как эти губы во всю гуляли по телу Скарамуччи. В мыслях появляется идея признаться в своих чувствах именно сейчас. — Когда я был ребенком, — прерывает тишину Кадзуха, — мы часто играли в прятки. В приюте было не так много игрушек, а про гаджеты я вообще молчу… так что мы, в основном, играли в активные и подвижные игры… прятки, догонялки, игры с мячом, хех… О, у нашей мамы, так мы называли воспитательницу, была широкая и длинная юбка в пол. Летом, когда мы играли в прятки на улице, то иногда прятались под подолом её юбки… хех… а когда водящий спрашивал у неё, не видела ли она кого-то, то мама всегда говорила, что видела кого-то, кто побежал в сад. — … — Скарамучча выбрасывает окурок в снег и опускает взгляд. От Кадзухи веет спокойствием, с ним комфортно даже просто стоять рядом, и сейчас его история заставляет проникнуться. — А зимой… когда для пряток на улице было холодно, то мы играли в помещении приюта… Мы все очень любили гостевую комнату, где каждый вечер мама читала нам сказки… И она знала это, хех. Она садилась в кресло, укрывалась пледом и делала вид, что спит… чтобы маленькие мы могли прятаться под ее пледом… Забавно, но мы часто и сами засыпали. Прямо во время игры. Прячась у неё под рукой, накрывшись с головой мягким пледом. Хех… Как мало нужно было для счастья… — Ты… скучаешь по ней? — Скарамучча присаживается рядом с Кадзухой, касаясь плечом его плеча. — Конечно… мы вырастаем и уходим… это нормально. Но я безумно благодарен ей за детство… И за то, что благодаря ей, я всё же понимаю, что такое «мама»… А ты, Скар? — Каэдэхара поворачивает голову на друга и слабо улыбается. — Ты любил прятки? — Пф… если не учитывать те мои несчастные попытки прятаться от врача в больничной палате, то сейчас я играю в прятки впервые. Не скажу, что я в восторге. — А тогда…? Ты был «в восторге» тогда, когда прятался от врача? — Хех… — брюнет опускает взгляд в пол. В голове всплывает образ доктора. Юноша тряхнул головой, чтобы быстро избавиться от этих мыслей. Ему понадобилось слишком много времени, чтобы заставить себя забыть этого человека, а сейчас слова Кадзухи с такой лёгкостью вернули в чужую голову лицо, которое хочется не помнить. Заметив слабую непроизвольную улыбку у Скарамуччи, Каэдэхара облегченно вздыхает. Он не очень любит лезть не в свое дело и уже успел пожалеть о том, что спросил, но выражение лица Скара явно дает понять, что задумался он о чём-то приятном. — Здесь довольно уютно, — меняет тему Кадзуха. — Правда, если ветер усилится, то к нам будет задувать снег. — К-Казу… — стиснув зубы, брюнет всё ещё смотрит вниз. — Мм? — Ты… я… я всё ещё… — он хмурится, пытаясь выдавить из себя что-то похожее на связную речь, но получается с трудом. — Скар, прости… — Да… другого ответа и быть не может, да? — брюнет слегка истерично усмехается. — Кажется… это уже третий раз, когда ты меня отшиваешь? — Извини… но в отношениях, где один любит, а второй позволяет любить, я вижу несправедливость… Я не хочу поступать с тобой нечестно и просто пользоваться тобой. То, что между нами было… думаю, это дало нам обоим возможность понять, что такие отношения неправильные. — Но… но меня всё устраивало… — Меня не устраивало, Скар. Я не хочу пользоваться тобой и твоей влюблённостью. Брюнет закусывает губу. Сердце готово разорваться от боли. Кадзуха продолжает смотреть на него равнодушно, не видит в нём никого, кроме друга, его глаза не блестят, его дыхание не сбивается — и это всё причиняет сильную боль. Ещё и воспоминания о том докторе… Скарамучча вздыхает и молча уходит, оставляя Каэдэхару одного. Венти сидит в углу одной из гостевых комнат, поджав колени. Он прижимается спиной к стене, и старается не издавать ни звука. Игра в прятки навевает дурные воспоминания, сердце начинает биться быстрее, но ему нельзя нервничать, нужно оставаться холодным. Его закрывают тяжелые серые шторы, так что когда в комнате раздаются чужие шаги, юноша сидит, затаив дыхание. Внутренне он понимает, что Тарталья будет намеренно искать его, поэтому, скорее всего, эти шаги принадлежат ему. Затем в голову приходит осознание, что рыжий, скорее всего, не просто молча ходил бы, он бы обязательно говорил что-то мерзкое и неприятное. Венти выдыхает — быть пойманным Альбедо совсем не страшно, хоть и художника он тоже не особо любит. — Тише, не шевелись, ты нас спалишь! — шепчет Ху Тао, на что получает неразборчивый ответ от Ёимии. Судя по всему, девушки решили перепрятаться. Музыкант облегченно вздыхает, понимая, что это не Тарталья, и откидывает голову назад, упираясь затылком в стену. — Та тише ты! — довольно громко шикает Ху Тао. — Да ты шумишь больше меня! — отвечает Ёимия. — Да вы обе довольно громкие, — абсолютно безэмоционально проговаривает Альбедо. — Тц! Я же говорила! — Ху Тао продолжает прятаться за широким диваном. — Да тише, — фыркает Ёимия. Альбедо равнодушно смотрит за неудачными попытками девушек уместиться за напольным цветком в углу между диваном и стеной. Прошло ещё несколько минут молчаливого рассматривания подруг, прежде чем к одной из них пришло осознание, что водящий стоит и смотрит на них уже далеко не пару секунд. — Блять! — громко выругавшись, Тао выбирается из-за цветка и протягивает Альбедо свою карту. Ёимия — следом за подругой. Слабо усмехнувшись, блондин окидывает взглядом комнату. Не заметив ничего подозрительного, он уходит вместе с девушками. Венти вздыхает, услышав, что шаги отдаляются. Хочется надеяться, что сегодня обойдется без издевательств со стороны Тартальи, но пессимизм, или же реализм, продолжает упорно твердить, что ничего не обойдется. Не прошло и пяти минут, как с тихим насвистыванием в комнату медленно прошел Тарталья. — Веееентиии, — так приторно протягивает Чайльд. — Веееентик, где же ты? Сердце так предательски бьется быстрее. Настолько быстро и громко, что, кажется, эхо от ударов разносится по всей комнате. Венти закусывает губу, практически не дышит, лишь бы Чайльд не обратил внимание на эту штору. — Где же ты, Вентик? — ехидно протягивает Тарталья. Взгляд рыжего быстро падает на не идеально ровную тяжёлую штору. Он подходит ближе и останавливается в полушаге. Глубоко и показательно вдыхает с лёгкостью улавливая запах порошка. От одежды Венти всегда довольно сильно пахнет порошком или кондиционером для белья. Он любит приятные запахи, но часто чихает из-за парфюма, поэтому выбирает концентрированные порошки для стирки. Чайльд улыбается, он уже точно уверен, что за шторой стоит Венти. — Совсем не хочешь со мной поговорить? — ехидно протягивает, и одним движением отодвигает штору. Музыкант, сидящий на полу, поднимает равнодушный взгляд. Он даже не думает вставать или бежать, он продолжает сидеть, подтянув колени к груди, и с ненавистью смотреть на Чайльда. — Даже не встанешь? — Тарталья поднимает брови и снисходительно смотрит, получая в ответ лишь молчание. Венти достаёт из кармана шорт карту и протягивает её водящему. Чайльд расплывается в ехидной улыбке: — Думаешь, она мне нужна? Тарталья присаживается на корточки и кладёт руки на холодные и бледные колени Венти. Заметив, что на одном колене ссадина, он сильнее сжимает и улыбается: — Поза неудобная была? Хех… профессиональная болезнь шлюх, получается. Венти отворачивает голову в бок. Продолжает сидеть молча и почти что не шевелиться, ведь так Чайльду будет неинтересно. — Как думаешь, сколько карт я собрал? — довольно спрашивает, поглаживая Венти по ноге. — Ни одной, ахах… Как думаешь, почему? — …. — Дааа, ты точно знаешь, почему. Потому что я просто искал тебя, хех. Я видел других, но не ловил. Они мне неинтересны… а вот ты… Тарталья скользит руками по бёдрам Венти и, дойдя до штанин шорт, сжимает чужие ноги. — Мерзко… — сдавленно цедит Венти. — Как же мерзко… — Да ладно тебе, — Чайльд наклоняется вперед к шее и глубоко вдыхает запах чужого тела. — Я же знаю, что тебе нравилось. — За что…? — музыкант поворачивает голову и смотрит в синие глаза Тартальи, сдерживая слёзы. — Просто… за что, Чайльд? — Хех… это весело. «Весело»… Мир словно рухнул в одну секунду. Кажется, не было ни дня, чтобы Венти не обдумывал прошлое, не пытался найти хоть одно объяснение, да хоть что-нибудь, чтобы избавиться от этого чувства неизвестности и несправедливости. И что он слышит в ответ? «Это весело». — Аха… ахах… — истеричный смех, сквозь который выливается ужасная всепоглощающая боль, которую он носил в себе целый год. Тарталья в неком замешательстве смотрит на смеющегося парня, затем фыркает. Он немного отстраняется и тянет Венти за ногу, заставляя того проскользить по паркету и оказаться спиной на полу. Чайльд нависает сверху, но в бирюзовых глазах больше нет страха. Это раздражает. Тарталья недовольно цокает. Он привык, когда его боятся, он любит чувствовать власть и давить, зная, что он сильнее и ему ничего не будет за вседозволенность. — Эй, Вен, — тихо шепчет Чайльд, по-змеиному, как когда-то, чтобы переключить внимание музыканта на себя. — Развлечешь меня сегодня? — О, да, аха… развлеку. Точно развлеку… всех вас… Если б ты только знал, как сильно я тебя ненавижу, ахах… — Венти! — в комнату влетает Аяка. Увидев лежащего на полу друга и нависающего над ним Тарталью, Камисато громко фыркает. Она подходит к рыжему и со всей силы отпускает ему подзатыльник, на что тот недовольно цокает. Чайльд поднимается и протягивает руку Венти. — Ничего такого, Аяка-малышка, мы просто упали, да, Вентик? — ехидно смотрит и щурится. — Куда тебе падать, ты и так уже ниже плинтуса, — огрызается музыкант. Он упирается ладонью в паркет и встаёт. — Ая, ты что-то хотела? — Мы выиграли, хехе! Искала тебя, чтобы сказать, что Альбедо собрал все красные карты, так что игра окончена. — Супер, хоть с новогодним ужином возиться не придется. Чувствуя себя ужасно грязно и мерзко, Венти решает уйти в душ. Прикосновения Тартальи такие отвратительные и болезненные, ранящие до самой души. Музыкант бросает взгляд полный пренебрежения и ненависти на рыжего, затем поворачивает голову на Аяку: — Схожу посмотрю, как Сяо себя чувствует.