Если завтра не настанет

31 декабря 23:00

Кадзуха проходит в дом, немного прыгает в прихожей, чтобы струсить снег с одежды и обуви, затем снимает свою горчичного цвета куртку и, оставаясь в бежевом худи и черных спортивных штанах, обувает комнатные тапки и направляется на кухню. Юноша протяжно зевает, ведь привык, что обычно в такое время он уже спит. Жить по режиму ему по душе, хотя сейчас уже неприятно клонит в сон. «Подышать свежим воздухом не помогло, — он разочарованно вздыхает, набирает в чайник горячую воду и включает плиту. — Может, кофе меня отрезвит…» Вчерашняя игра «Семь минут в Раю» продолжает всплывать в голове. Конечно, он уже когда-то признался Альбедо в любви и был отвергнут, более того — художник оборвал с ним общение на месяц, который тогда показался Кадзухе просто вечностью. Не хочется, чтобы ситуация повторилась, поэтому Каэдэхара принял решение похоронить свои чувства и молчать. Он по-белому завидует Сяо и Венти, ведь они оба друг друга любят, им нужно просто поговорить, чтобы все выяснить, а вот с Альбедо все иначе. Говорить или нет, сердцу не прикажешь. Юноша опирается поясницей о столешницу и опускает голову. В груди неприятно давит и болит. Неужели он вот так и проживет свою жизнь? Как и последние пять лет, просто радуясь тому, что имеет, не надеясь получить большего и даже не питая надежд однажды стать для Альбедо кем-то большим, чем просто другом? Осознание этого ножом приходится по душе Кадзухи. Да, вслух он говорит, что ему достаточно того, что художник жив и в порядке, хотя внутренне понимает, что продолжает хотеть большего. «Нет… не хочу, чтобы ему было больно мне отказывать снова… — вспомнив, как тяжело ему каждый раз давалось отказывать в чувствах Скарамучче, он быстро отбрасывает в сторону любые мысли о признании. — Не хочу, чтобы Альбедо чувствовал себя виноватым… он ведь всегда берет на себя то, что не должен… скажи я ему, что до сих пор люблю его, он точно возьмет на себя ответственность за мои чувства…» Свист чайника вырывает юношу из размышлений. Он медленно заваривает первый попавшийся кофе, ловя себя на мысли, что даже не задумывался, что кофе тоже бывает с разными вкусами, и, поставив чайник обратно на плиту, направляется на выход из кухни. Он не взял с собой чашку, ведь намеревается просто спросить у друзей, вдруг из них тоже кто-то хочет выпить чего-то горячего, хоть и знает, что вряд ли. Когда он уходил из-за стола, то компания уже была изрядно пьяна, так что в том, что они вдруг захотят запивать алкоголь чаем, Кадзуха уж очень сомневается. Тем не менее, есть Венти, который почти не пил, Сяо, который вообще не пил и Альбедо, который был занят рисованием и, на тот момент, даже к еде не притронулся. «Может, кто-то из них и составил бы мне компанию за чаем… — он медленно направляется в общий зал, потупив взгляд в пол. — Быть единственным непьющим среди всех пьющих… почему бы и да?» Чем ближе он подходит к залу, тем громче становятся голоса. Кто-то с кем-то спорит, кто-то бьет посуду, кто-то смеется — все эти шумы кажутся Кадзухе одновременно приятными и немного раздражающими. Приятно, что они означают, что компания весело проводит время. Пройдут годы, и больше они никогда вот так не соберутся, ведь жизнь разбросает их по разным уголкам. А раздражает то, что слишком шумно. Хотя, Каэдэхара всегда был из тех, кто легко уходит в свой мир, умеет абстрагироваться и не обращать внимания на шум. Он проходит в зал и, открыв рот, чтобы спросить о том, не хочет ли кто-нибудь чай или кофе, замирает. Перед глазами застыла картина, которую он еще надолго запомнит: Альбедо лежит спиной на полу и упирается руками в плечи Тартальи, что нависает над ним, вцепившись пальцами в пуговки на рубашке художника. Глаз Кадзухи нервно дернулся, все голоса и звуки вмиг испарились. Он слышит лишь отголоски и обрывки фраз. Музыка тоже будто перестала существовать. Раздражение растекается по телу, пробираясь к каждой клеточке и, как только взгляд алых глаз замечает, что одна рука Альбедо — в крови, достигает предела. — Что происходит?! — взгляд проскальзывает по лицам друзей и, кажется, они и сами не понимают, что только что произошло. Быстрым шагом Каэдэхара подходит к Чайльду, одергивает его, ухватив за плечо, и буквально отбрасывает пьяного однокурсника назад. — Какого хрена ты творишь?! — ужасно непривычно повышать голос, но сейчас говорить спокойно совсем не получается. Альбедо глубоко и громко выдыхает, отчего Кадзухе становится понятно, что художнику было тяжело дышать. Тарталья пытается подняться, бормоча что-то неразборчивое, но вид Альбедо напрочь лишает Каэдэхару чувства сдержанности. Эмоции берут верх и, не разобравшись в ситуации, он довольно грубо пинает Чайльда в живот, вынуждая того скрутиться на полу и сдавленно простонать. — Пф… — рыжий сворачивается, подтянув колени к груди. — Идиот… — Казу, не надо, — Альбедо протягивает к Каэдэхаре руку, но замирает, потому что не хочет испачкать в кровь. — Это всё случайно вышло. Я просто на осколки упал, а этот, из-за того, что напился, упал сверху. Услышав голос Альбедо, равновесие быстро возвращается. Каэдэхара вновь чувствует себя спокойно и, хоть переживать и не перестал, но как минимум может держать себя в руках. — Сильно болит? — Кадзуха аккуратно берет ладонь художника в свою. — Нужно промыть. Альбедо кивает и, прихрамывая, направляется на выход. Стиснув зубы и подавляя в себе остатки раздражения, Кадзуха переступает через Чайльда, который болезненно стонет, и, мягко придерживая художника за пояс, уводит его в ванную. «Совсем крышу сносит… — он переводит взгляд на друга, невольно прижимая его к себе сильнее, будто боится потерять. — Неужели я настолько жесток, когда дело касается Альбедо…? Даже не разобрался в ситуации и бросился в драку… Совсем на меня не похоже… Надо будет извинится перед Аяксом…» Он знает, что, скорее всего, Альбедо просто потерял равновесие и упал на осколки, которые остались от того, что кто-то разбил бокал или бутылку, а Тарталья, будучи слишком пьяным, навалился сверху. Такая картина в голове складывается и особо не раздражает, если бы не одно «но» — юноша точно уверен, что видел, как Чайльд пытался расстегнуть чужую рубашку, и это буквально выводит из себя. Неважно, что именно он хочет сделать и почему, пусть даже просто помочь Альбедо переодеться, ведь у художника диспраксия, а на рубашке — пятно от вина или другого алкоголя, но Альбедо отталкивал Аяска, и этого достаточно, чтобы понимать, что рыжий снова цеплялся. — Тц… — подобные рассуждения заставляют Каэдэхару цокнуть. Еще и молчание Альбедо его немного напрягает, но давить не хочется. — Присядь, — юноша усаживает художника на краю ванны. — Я за аптечкой. Он вернулся буквально за минуту. Альбедо уже успел промыть ладонь и просто стоит возле раковины, смотря на торчащие из мягкой подушечки под большим пальцем, осколки. Кровь тонкой струйкой стекает по запястью. — Можно я тебе помогу? — Кадзуха ставит аптечку на стиральную машину. — Нужно их вынуть, обработать и заклеить твою ладонь. — Спасибо, — Альбедо вновь присаживается на край ванны и протягивает Кадзухе руку. — Я сделаю тебе больно, — с сочувствием проговаривает Каэдэхара, смотря на осколок. — А до этого было приятно, — усмехается художник. — Справедливо, конечно. — Не переживай, — на лице Альбедо вдруг появляется неоднозначная и ехидная улыбка. — Я из мазохистов. К тому же, как тут отказать, когда милый парень предлагает «сделать мне больно»? Его голос не дрогнул. В глазах стоят рефлекторные слезы, но лицо продолжает быть невозмутимым, взгляд — холодным, а интонация — ровной. Кадзуха совсем не понимает, флиртует Альбедо или просто так разговаривает, поэтому остается просто игнорировать, продолжая делать вид, что ничего не происходит. Каэдэхара аккуратно подцепляет торчащий осколок пальцами, потому что пинцет соскальзывает с гладкой поверхности стекла, и вытягивает. Второй рукой он удерживает Альбедо за запястье, чтобы тот случайно не дернулся. Сжимает довольно сильно, ведь переживает, что рефлексы заставляют художника одернуть руку. Сквозь стиснутые зубы Альбедо роняет приглушенный болезненный стон, и сердце Кадзухи разбивается на мелкие осколки. Он никогда бы не хотел причинить художнику боль, и этот звук заставляет юношу сжаться. — П-прости… — сдавленно проговаривает, принимаясь промывать рану обеззараживающим средством, отчего Альбедо снова скулит от боли. — Потерпи немножко… — он подносит чужую ладонь к губам и выдувает прохладный воздух, пытаясь облегчить боль. — Все нормально, спасибо, что помогаешь… — спокойно отвечает художник, хоть Каэдэхара отлично чувствует, как дрожит его рука. — Еще раз, — Кадзуха берется за торчащий осколок. — Готов? — М… угу. Он медленно вытягивает кусочек стекла, осторожно и аккуратно, чтобы ни за что не надломить, не порезать сильнее или не оставить ничего внутри. Кожа Альбедо покрывается мурашками, он впивается зубами в губу и сдерживает рефлекторные слезы. Взгляд голубых глаз направлен на закатанные рукава бежевого худи Кадзухи, которое он испачкал в кровь. — Прости, я запятнал твою одежду. — Постирать хочешь? — усмехается Кадзуха. — Забудь, это домашняя, ничего страшного. Нашел о чем переживать. — Мне же только повод дай, — немного истерично смеется Альбедо. — Тебе и повод не нужен. — Не без этого… Кадзуха перевязывает руку бинтом, сквозь боль смотрит на проступающие алые пятна и, не выдержав, подносит руку к лицу и оставляет на тыльной стороне ладони мягкий поцелуй. Альбедо вздрагивает, не ожидая подобного жеста. Эта дрожь волной проходится по всему телу и, кажется передается Каэдэхаре. Он буквально отскакивает в сторону и отворачивает голову: — Извини… не подумай ничего такого, я просто… даже не знаю, как объяснить это. — Казу, ты ведь ничего ко мне больше не чувствуешь, да? — Альбедо наклоняет голову в бок и вопросительно смотрит на друга. — … — лгать не хочется, но страх снова потерять Альбедо вынуждает Кадзуху молчать, отведя взгляд в сторону.

***

Кэйа, пошатываясь, поднимает Тарталью с пола и помогает сесть на место. Венти с неким раздражением прерывается от разговора с Аякой и осуждающе смотрит на бывших однокурсников. Уже изрядно пьяные, будучи не в состоянии нормально разговаривать да и вообще потерявшие свою человечность, они вызывают лишь осуждение и пренебрежение. Юноша морщится, выдавая свое отвращение, и это выражение лица привлекает внимание Розарии: — Ревнуешь, что этот алкаш упал на нашего ботаника, а не на тебя? Венти закатывает глаза и демонстративно громко вздыхает, затем отворачивает голову и возвращается к разговору с подругой, решив проигнорировать нападки Розарии. До Нового года осталось совсем ничего, не хотелось бы встречать его в разгар ссоры. — Это то, о чем я тебе говорила! — довольно громко Ху Тао фыркает на Чайльда. — Ты идиот по своей природе. — Да угомонись, малышка, — пьяно бубнит, хотя его слова сливаются в одно, язык заплетается, и девушка цокает. — Раздражаешь, фу, — она машет рукой перед лицом, будто бы прогоняет дурной запах. — Отвратительный. — Че ты сказала?! — Чайльд вскакивает, упираясь ладонями в стол. От неожиданности Тао пятится назад. На ее плечо опускается ладонь Сяо, сидящего рядом. Этот жест дает ей понять, что она не одна и, несмотря на агрессию Чайльда, она в безопасности. Чувствуя себя более уверенно, ведь Алатус точно не даст ее в обиду, девушка скрещивает руки на груди и смотрит на рыжего с высокомерием: — Что слышал, вонючка. Ты меня раздражаешь, а твое поведение не под стать взрослому человеку. Тупой избалованный ребенок, который думает, что ему всё дозволено, ведь родители смогут уладить любой вопрос и последствия. — Рот закрой, — раздраженно шипит Тарталья. — Да что ты вообще обо мне знаешь? — он сжимает руки в кулаках и прикусывает губу. — Таким уродам, как ты, правду всегда больно слышать, — она откидывается назад, полностью опираясь спиной на Сяо, будто бы для продолжения разговора ей нужно больше его поддержки. — Не трать на него время, Тао, — вмешивается Аяка. — Он все равно ничего не поймет. — И то — верно. Довольно громко фыркнув, Чайльд усаживается на свое место и тянется к очередному бокалу, игнорируя осуждающие взгляды девушек. Полусонный Кэйа, спотыкаясь о каждую букву, пытается выдать другу поддерживающую речь, но получается крайне невнятно. Мона, усмехнувшись со своих друзей, поворачивает голову на Ху Тао: — Что, тебе Тарталья приглянулся, что ты так активно до него докапываешься? — Пф, дура что ли? — Ху Тао прикладывает палец к виску. — Этот идиот, который не умеет быть нормальным человеком? Еще чего. — Да ладно, тебя просто злит, что он тебя не задирает, вот и бесишься, — подключается Розария. — Я влюбился в Тарталью, — прерывает спор Сяо. — И мне грустно от того, что он меня не задирает. Чайльд, пойдем уединимся? — Сяушка, прости уж, — продолжает Розария, — но Чайльд у нас предпочитает мальчиков немного иного плана. Миленьких и красивых. Ты в их число не входишь. А вот Венти — другое дело. Пока он входит в число милашек-потаскух, Чайльд входит в Венти. Последнее предложение вызывает смех у Моны и Розарии, и раздражение у Сяо. Алатус стискивает зубы и переводит взгляд на Венти, чтобы посмотреть на его реакцию, но тот сидит с абсолютно равнодушным лицом. Юноша уже настолько привык к подобным шуткам, что игнорировать их стало обыденностью. — Не забудь еще про Скара, — Мона поддакивает Розарии, напоминая о том, что недавно, по рассказам Тартальи, они со Скарамуччей переспали. Эта фраза вмиг навела тишину в зале. Казалось, она звучала не так и громко, но, видимо, достаточно, чтобы все присутствующие услышали. Не то, чтобы Сяо было дело до чужой постели, но картинка в голове быстро сложилась — не просто так ведь день назад Скарамучча, которого Венти ненавидит, ночевал в их комнате и, более того, был одет в одежду Венти. Алатус медленно поворачивает голову на Скара, который, чувствуя на себе взгляды нескольких пар глаз, молча встает из-за стола и уходит из комнаты, так и не сказав ни слова. — Видимо, второго раза не будет, — наигранно разочарованно вздыхает Мона, провожая Скарамуччу взглядом. — Остается только Швенти, — пожимает плечами Розария. — Сяушка, уступишь его на сегодняшнюю ночь или у тебя уже забронировано? — На большее ты не способна, да? — усмехается Венти. — Только на шутки про то, кто с кем спит, и кто кого принуждает? Может, дело в том, что тебе самой хотелось бы попробовать, но никто брать не хочет? — Ахаха, — она смеется так наигранно и слегка истерично. — Тебе ли не знать, малыш, что обычно я сама беру то, что хочу. — Вен, не трать на нее время, полночь скоро, — прерывает перепалку Сяо. — Встречать новый год, общаясь с этой дурой? — Кстати, Сяо, ну что, Венти тебе уже отсосал? Так понравился, что ты решил сделать его своей личной вещью, раз сейчас затыкаешь ему рот? Не стесняйся, тут все свои, так что можешь заткнуть его иначе. — Замолчи, — сдавленно цедит, чувствуя, как по телу проходит волна раздражения. — А, может, у вас еще ничего не было? — она наклоняет голову и ехидно улыбается. — Неужели он дал всему университету, а своему милому Сяочке — нет? — В твоей голове вообще есть хоть что-то, кроме похоти? — фыркает на нее Аяка, но это проходит мимо Розарии, ведь ей сейчас куда интересней выводить Сяо. — Заткнись… тебя это не касается… — сквозь зубы проговаривает, чувствуя, как щеки обдает жаром. — О, так я угадала? Вы хоть целовались? Или он до сих пор предпочитает целовать чужие члены, нежели твое лицо? В голове вмиг становится как-то пусто. Кажется, Розария всё же смогла задеть за живое. В прошлом и сейчас, сколько бы Сяо ни думал над тем, почему Венти вел такой образ жизни, но при этом с Алатусом даже ни разу не целовался, так и не смог найти ответ. — Почему тебя вообще волнует, кто и что целует? За собой бы следила, — понимая, что ее слова задели Сяо, в разговор вступает Ху Тао. Венти молчит, потупив взгляд в стол. Чувствует, как гнев и раздражение с каждой секундой окутывают его всё больше и больше, понимает, что если продолжит молчать, что может просто вспыхнуть и вспылить, но ответить на ее слова ему нечего. Она умышленно задевает Сяо, специально провоцирует, и он отлично это знает, поэтому всё еще молчит, стараясь успокоиться. Сердце неприятно болит, в груди давит, становится обидно за Скарамуччу, за девочек, которые пытаются сейчас спорить с Розарией и Моной, за Сяо, который просто заступился, а по итогу Розария прошлась по больному. «Как же я их ненавижу… — Венти стискивает зубы и до хрустка заламывает пальцы на руках. Не знает, как успокоиться и чувствует себя так, словно вот-вот взорвется. — Хочу, чтобы они все исчезли…» — Ой-ой, не знала, что то, что тебе не дает тот, кто дает всем, так сильно тебя заденет, — Розария прикладывает ладони к щекам и открывает рот, имитируя картину «крик». — Не смей говорить такое про Венти, — шипит на нее Сяо. — А то что? Ударишь меня? — она усмехается и наклоняется вперед, подставляя лицо. — Давай, Сяочка, будь мужиком и ударь девушку. — Тц… — воспитание не позволяет ему поднять руку на того, кто физически слабее, но сдерживать эмоции становится сложнее с каждой секундой. Немая сцена, где Сяо просто стоит за столом, подавляя в себе раздражение, Ху Тао сидит за его спиной, с осуждением смотря на Розарию, Аяка держит подругу за руку, чтобы та сама в драку не полезла, Мона смеется, а Розария победоносно и высокомерно смотрит в янтарные глаза, прерывается довольно громким хлопком. Лицо девушки сразу обдает жаром, она прикладывает ладонь к горящей от пощечины щеке, в глазах собираются слезы, и ее буквально перекашивает от злости. Эта пощечина вновь заставила тишину окутать помещение. Венти отряхивает ладонь, чтобы сбросить напряжение после удара, равнодушно смотрит девушке в глаза и абсолютно без эмоций проговаривает: — Я за равноправие. Осознание произошедшего приходит в головы окружающих не сразу, но когда становится понятно, что только что Венти посмел ударить Розарию за то, что та начала задевать Сяо, Розария вспыхивает от злобы. Она бросается на Венти, но тот легко уворачивается, от чего девушка падает. Алкоголь играет ей не на пользу, щека все еще болит, раздражение, злоба и бессилие сливаются воедино, и Розария буквально впадает в истерику. — Убью этого сученыша! — Чайльд, будучи в полусонном состоянии, полностью пропустил все, что произошло. Чтобы сделать свой вывод, ему хватило просто того, что Розария плачет. Рыжий вскакивает, но Кэйа, уже уловив на нем пристальный взгляд янтарных глаз, одергивает его, пытаясь объяснить, что ничего страшного не произошло. Венти спешит покинуть комнату, но Аяка перехватывает его за запястье: — Ба… Вен, подожди! — Просто воздухом подышать хочу, — он разворачивается и мягко улыбается. — Ая, я в порядке, не нужно обо мне переживать. Камисато кивает и отпускает его руку. Она провожает друга взглядом, затем как-то обессиленно и разочарованно опускается на свое место за столом. — Жаль, что Аято заболел… — она озвучивает свои мысли вслух, подмечая, что брат остался в комнате. — Он бы точно успокоил этот конфликт еще в самом начале. — А ты чего расселся?! — Тао толкает Сяо в бок. — Быстро пиздуй за Венти! — Что? Но он же сказал, что в порядке… просто хочет подышать воздухом… и вообще, с чего бы… — Алатус отводит взгляд в сторону. Неловко, что Венти ударил Розарию, пытаясь заступиться за Сяо. Даже становится непонятно с самого себя, а внутри появляется ощущение грязи, ведь он заставил Венти вмешиваться, не смог решить вопрос сам. — Эй, хватит самобичеванием заниматься! — Тао больно щиплет парня за бок. — Поднимай свой зад и быстро догоняй Венти! Знаю я тебя и твои «если б я не…» — раздраженно продолжает девушка. — Быстро вставай и иди за ним! — Но оставлять тебя… — неуверенно начинает Алатус, но Аяка его перебивает. — Не переживай, — девушка пробирается через Сяо и усаживается к Ху Тао на колени. — Я о ней позабочусь, хи-хи. — Тц, — Сяо осуждающе смотрит на подругу детства. — А как же Ёма? Прошла любовь, завяли помидоры? — Помидоров у меня и не было, — пожимает плечами Ху Тао, — давай, пиздуй уже, оставь нас с Аякой наедине, будем делать секас, — заключает девушка и легким движением руки отпускает шлепок по бедру подруги. — Ой, прямо здесь? — хихикает Аяка, наигранно смущаясь. — Дурочки, — Сяо закатывает глаза и, под тихие смешки подруг, быстро уходит. Аяка садится на его место и поворачивает голову к Тао: — Однажды мы точно их сведем, хи-хи. — Сяо такой тугодум… — Тао ударяет себя ладонью в лицо. — Как дети, честное слово.

***

Слова Розарии и Моны ножом прошлись по еще свежей травме, которую Тарталья причинил Скарамучче. Оставаться здесь больше нет желания, но уехать он пока не может. Как минимум, он смог уйти из общего зала, этого пока достаточно. Юноша берет из комнаты плед, быстрым шагом выходит и присаживается на мягкий диванчик на балконе. Укутавшись в мягкое покрывало, подтянув колени к груди и уложив голову сверху, он прикрывает глаза. По пути сюда он прошел мимо ванной комнаты. Дверь была открыта, и боковым зрением он видел, как Кадзуха обрабатывает рану Альбедо. Удивительно, но на душе так пусто, что даже эта сцена не вызвала никаких эмоций. Кажется, все его чувства остались там — в том дне, когда Тарталья вмиг разбил остатки веры в людей, а Венти потом собрал эти осколки, хоть и сам точно порезался о них, и бережно вернул Скарамучче. «Ненавижу себя… — брюнет обнимает колени и шмыгает носом. — Почему мне не хватает сил лишить себя жизни… почему я продолжаю цепляться за жизнь, которой не заслуживаю… ненавижу… как же я ненавижу…» Среди боли и пустоты в голове вдруг всплывает образ врача, который когда-то потратил не один месяц на то, чтобы вернуть Скарамуччу в более-менее нормальное состояние, а потом еще столько же, чтобы полностью восстановить его психическое здоровье. «Простите, доктор… Зря вы возились со мной… теперь причин ненавидеть себя у меня стало больше, так что вся ваша работа была впустую…» Юноша достает пачку сигарет. Несколько секунд он просто смотрит на нее, вспоминая, как в больнице однажды все же смог заставить Тигнари попробовать покурить. В тот день он впервые долго и громко смеялся, ведь зооморф начал чихать, а его ухо нервно дергалось. Вряд ли сейчас подобное рассмешило бы, скорее — напугало, но будучи ребенком такое показалось забавным. Эти внезапные воспоминания вызывают улыбку. Рука сама потянулась к телефону, где в списке контактов так и остался «доктор лис». «Интересно, у него все тот же номер…? — думает, смотря на экран. — Хотя, даже если тот… ну позвоню я ему, и что дальше? Что я ему скажу…?» В тот год, который Скарамучча провел в больнице, в Новогоднюю ночь к нему пришел Тигнари. Доктор просидел до утра, рассказывая какие-то интересные истории из жизни, а когда Скарамучча спросил, не нужно ли ему домой, тот лишь отрицательно покачал головой. И так было на каждый праздник. Скар не из бедной семьи, но отношение матери было к нему настолько равнодушным, что она даже не знала, когда у него день рождения. Он не получал подарков на праздники, никогда не приглашал друзей домой, да и вообще с детства привык, что праздников просто не существует. Именно доктор Тигнари научил его видеть чудеса, верить в сказку, верить в себя и в людей, любить жизнь, несмотря ни на что. Выдохнув, Скарамучча всё же набирает номер. Не проходит и гудка, как на том конце раздается знакомый голос. Точно такой же, как и шесть лет назад. Его интонация и мягкость сразу же даруют спокойствие и умиротворение. Мысли, как на зло, вмиг исчезают из головы. Юноша тихо, едва ли различимо, приглушенно проговаривает: — С наступающим Новым годом, доктор… — Скарамучча? — Тигнари сразу его узнаёт, и это заставляет сердце юноши сжаться. — Скарамучча, это Вы? «Хех… он всё так же обращается ко всем на «вы»… — мысленно усмехается. — Совсем не изменился…» — Вы не сменили номер… — голос Скарамуччи звучит очень тихо. Настолько, что если бы слух фенеков не был более острым, чем у людей, Тигнари вряд ли смог бы разобрать его слова. — Вас тоже с наступающим Новым годом, — улыбаясь, отвечает лис. — Не ожидал услышать Вас. Всё в порядке? — Да… я… я просто… — Не нужно придумывать причину, если не хотите говорить. И, нормально, если причины и вовсе нет, — так же легко проговаривает фенек. — Вы меня помните, да…? — Конечно, помню. Так, как Ваши дела? — Мне… мне не с кем поговорить… эгоистично, что я позвонил Вам… должно быть, Вы с семьей? — Нет, — лис сидит на кухне в своей одинокой пустой квартире. Он подпирает ладонью подбородок и смотрит в окно, наблюдая за тем, как снег, большими хлопьями, медленно опускается на землю. — Я один. — Встречаете Новый год в одиночестве? — Скарамучча поднимает голову и переводит взгляд в окно. — Получается, в компании бывшего пациента и танцующих за окном снежинок. А Вы? — А я… а я — в компании своего бывшего лечащего врача. — О, мы с Вами чем-то похожи, — усмехается лис. Его хвост медленно раскачивается в стороны, уши полностью сосредоточены на голосе юноши, что доносится из динамика телефона. — Верно… — хочется продолжить этот разговор, но Скарамучча совсем не знает, что говорить. Он чувствует пустоту, а Тигнари кажется ему чем-то слишком далеким и призрачным. Даже сейчас, разговая с ним, не ощущает, что это происходит на самом деле. — Признаться, я как-то и сам задумывался над тем, чтобы позвонить Вам и спросить, как Ваши дела, всё ли в порядке, но посчитал, что это будет навязыванием, поэтому отбросил подобные мысли. Всё же, далеко не каждый человек, выходя за стены больницы, будет иметь желание общаться с доктором, который видел его не в самом лучшем состоянии. Людям свойственно стыдиться подобного, хотя лично я не вижу причин для неловкости и смущения. — Вы… Вы хотели мне позвонить? — Да, и, если б я не потерял Ваш номер, то, возможно, даже ощущения навязывания меня не остановило бы, хех, — Тигнари отодвигает чашку с чаем в сторону и поднимает взгляд к небу. — Такой снегопад… видимо, салют я сегодня не посмотрю. — А у нас снег только-только начинается… Думаю, эти придурки в любом случае будут пускать салют, хотя я бы не занимался подобным, находясь в лесу… но, если все же они напьются до такой степени, чтобы заниматься подобной хренью, я обязательно сниму это на видео, а потом… — запинается, потому что в голову приходит мысль, что сейчас он иными словами пытается сказать, что хочет, чтобы этот разговор был не последним. — Только будьте осторожны, — лис качает головой. — Запускать салют в лесу бессмысленно и опасно… Но, если вдруг все же снимите, я был бы тоже непротив взглянуть, что же из этого безумия выйдет. — Обязательно пришлю Вам видео… Тишина нависла лишь на секунду, и была прервана звоном часов, которые Скарамучча слышит через трубку телефона. Видимо, в квартире Тигнари есть настенные часы с колоколом. — Вот и полночь, — Тигнари улыбается и закрывает глаза. — Загадывайте желание, Скарамучча. Сегодня ведь ночь чудес. — Да, Вы тоже… Скарамучча закрывает глаза и машинально прикладывает ладонь к груди. Всё же, все эти годы, бегая за Кадзухой и внушая себе любовь к нему, он просто пытался забыться, пытался выбросить из головы хмурого и серьезного доктора, в которого влюбился будучи подростком. Поговорив сейчас с Тигнари, он окончательно убедился, что занимался самообманом. Чувства никуда не ушли. Он упорно игнорировал их, пытался заменить, влюбляя себя в Кадзуху, но — нет. Бессмысленно. «Хочу, чтобы однажды мне хватило смелости признаться ему…» — мысленно загадывает желание, не находя в себе сил просить большего. Тигнари слишком хороший человек, а Скарамучча слишком ненавидит себя, чтобы хоть на секунду допустить мысль о том, чтобы быть с ним вместе. «Хочу, чтобы желание Скарамуччи сбылось», — загадывает фенек, искренне веря в чудо Новогодней ночи. — Ну… вот и все… — тихо шепчет юноша. — Да. С Новым годом, Скар. — С Новым годом, Доктор…

***

Желая как можно скорее покинуть дом и просто спокойно выдохнуть, Венти сбегает во двор, даже не прихватив с собой зимней куртки. Он смотрит на белоснежную гладкую поверхность, на которой есть лишь несколько следов Кадзухи, ведь совсем недавно друг выходил на улицу. Землю будто бы укрыли пушистым ковром. Конечно, портить эту идеальность не хочется, но юноша просто не видит другого выхода. Он ступает на снег, и тело сразу пробирает дрожь. Кроме того, что он не надел куртку, он ещё и забыл сменить обувь, поэтому сейчас остаётся в кроссовках, которые взял ходить по дому. Ладонь по-прежнему горит после пощечины. Где-то глубоко внутри он уже ощущает вину за то, что не сдержал эмоции и позволил себе ударить человека, но вслед за виной в голове всплывает та ночь, когда Тарталья, Кэйа, Розария и Мона жестоко поиздевались над ним. «Пощечина — меньшее, чего она заслужила…» — скрипнув зубами, он подавляет в себе ненависть и злобу. Шаг за шагом, невзирая на холод, срывающийся снег и мороз, который неприятно покалывает бледную кожу, он удаляется от дома в лес. По следам несложно будет вернуться назад, так что переживать, что можно заблудиться, он не станет. Зарядки на телефоне вполне хватит, чтобы использовать девайс как фонарик. Юноша останавливается на небольшой равнине среди высоких деревьев. Весной здесь цветут цветы, на маленьких кустах у стволов деревьев — ягоды, а среди густой травы можно найти грибы. Если двигаться на восток, то выйдешь к небольшому ручью. Сейчас он, наверное, замёрз. Венти вздыхает и опускает взгляд — ноги по щиколотку проваливаются в снег. Он уже замёрз и знает, что губы приняли бледно-голубой оттенок. Нужно возвращаться в дом, но как же хочется постоять здесь подольше. «Вернуться за курткой, а потом снова уйти…? — подбрасывает сам себе идею. — Вряд ли кто-нибудь заметит, что я…» Мысль прерывает голос Сяо: — Ну и далеко же ты успел забраться. Венти разворачивается, Алатус сразу набрасывает на него куртку. В руках он держит термос с горячим напитком. — Выпей, чтобы не простудиться. — Спасибо… — Венти благодарно принимает термос, открывает и глубоко вдыхает. — Пахнет цветами… прямо как твой голос, Сяо. — Мой голос? — Синестезия. Помнишь? — юноша наклоняет голову в бок и улыбается. — Раньше мне казалось, что ты ощущаешься, как бриз, но — нет. Теперь могу уверенно сказать, что твой голос похож на высокогорный ветер, кстати, пахнет он тоже так. Да и цвет, как мне кажется, поменялся. Думаю, ты изменился, вот и голос изменился… и моё восприятие тоже… — И какой же он теперь? — Сяо удерживает куртку на плечах Венти, который так и не просунул руки в рукава, а вместо этого принялся греть ладони паром из термоса. — Нефритовый. — То есть, всё ещё зеленый? — усмехается Алатус. — Это не зеленый, — фыркает Венти. — Нефритовый. — Оттенок зеленого. — Ну так это же совсем другое! Это как будто называть ноты из разных октав одинаковыми. Они же разные! Вот и цвета разные… да, оттенок зеленого, но другой ведь… — Прости-прости, — Сяо виновато поднимает руки, и куртка сразу же соскальзывает с плеч. — Ох… — тяжело выдохнув, Алатус поднимает её и, стряхнув снег, вновь набрасывает на Венти. — Я ведь не вижу звуки, как ты… вот, наверное, поэтому для меня оттенки не так уж и важны… просто не обращаю на них внимания. — Спасибо, что пошел за мной, Сяо… — юноша делает шаг вперёд и опускает голову, уткнувшись лбом другу в плечо. — Ты уже совсем замёрз… если б только я сразу за тобой побежал… — Нет, я даже рад, что смог побыть некоторое время наедине с собой. Ещё и тут… Знаешь, весной здесь очень красиво. Всё цветет, пахнет, а в той стороне, — не поднимая головы он указывает пальцем в бок, — есть ручей. В нём очень чистая вода. Настолько, что её можно пить. Не знаю, замерзает ли он на зиму, ведь поток там довольно быстрый, но всё же… — У тебя с этим местом связаны воспоминания? — Да, и с тем заброшенным лагерем тоже. Тот, из-за которого здесь в принципе есть дорога. Раньше то здание было начальной школой, потом его переделали как лагерь, затем — база отдыха. Насколько мне известно, сейчас оно закрыто и заброшено. — Хочешь туда сходить? — Обязательно, но только весной… вряд ли в помещении есть отопление, так что сейчас там холодно. — Венти… — Сяо аккуратно обнимает друга за пояс и несильно прижимает к себе. — Последний раз мы виделись одиннадцатого ноября… а потом ты просто пропал… Знаешь, я много думал о том, что произошло… Прости меня, я… я наговорил тебе гадостей, хотя мы даже в отношениях не были… это сугубо моя проблема, что меня задело, что ты можешь с кем-то спать или ещё что… — Прости… — Венти жмется к нему, не находя в себе сил поднять голову и посмотреть в глаза, ведь он продолжает лгать. — Когда мы готовились вместе к тому проекту, то, кажется, я начал в тебя влюбляться… сам не понимаю, почему это получилось. До того, как нас поставили в пару, я на тебя даже не смотрел, как на парня… да и как на одногруппника тоже… прости, просто из-за твоей репутации я предпочитал обходить тебя стороной, не общаться и просто избегать любых контактов, потому что мне было немного мерзко или неприятно… — Так себе начало, — хмыкает юноша, хоть и понимает, что такие слова Венти вполне подходят. — Я просто был глупым человеком, который смотрел в чужую постель… Думаю, я повзрослел… а вернее, ты заставил меня повзрослеть. Когда мы общались лично, работали над проектом, то я понял, что ты хороший и открытый человек… Не какой-нибудь «прокаженный», а обычный человек. Да, твое отношение к сексу было мне не по душе и я такого не понимал, но ведь и не должен был… я даже думать о твоей половой жизни не должен был… сам не понимаю, почему меня это так волновало. — Думаю, потому что он… кхем… потому что я спал со всеми подряд, включая преподавателей, вот и заработал репутацию. Понятно, что людям интересно копаться в чужом белье, а находясь в стенах универа, где все обсуждают, под кого же сегодня Венти лёг/ляжет, ты невольно задумывался о том, что это гадко, вот так и сформировалось твое видение меня. — Наверное, так и было… но я изменился. Когда мы начали делать вместе проект, то я понял, что… я понял… — Сяо прикусывает губу и отворачивает голову в бок. — Влюбился, да…? — Венти наконец поднимает голову. — Может, я параноик, но тебя словно подменили… Общаясь с тобой раньше, ещё до проекта, я видел перед собой избалованного ребенка, который просто хочет внимания… Но когда мы делали проект, ты показался мне совсем другим… такой живой, искренний, открытый… а твой голос… твой голос это просто нечто… И… и в «такого» Венти невозможно было не влюбиться… только… я выстроил себе хрустальный замок, который рухнул за секунду, ведь я увидел, как ты, после того вечера, когда мы почти поцеловались, прости, трахаешься в клубе с каким-то отморозком… «И что говорить…? — Венти вновь опускает голову. — Я не могу рассказать ему правду, не могу сказать, что меня зовут Барбатос, и я просто ходил вместо брата на пары, не могу сказать, что влюбился он в меня, а в клубе видел моего брата… Любой, кто знает, что Барбатос жив, может оказаться в опасности… Как и я сам… Признать, что в клубе он видел меня…? Взять на себя ответственность за то чувство предательства, что его гложет…?» — Фух… — Сяо облегченно выдыхает и поднимает голову к небу, которого за деревьями совсем не видно. — Думаю, это всё, что я хотел сказать… Не знаю, зачем это всё, но, как минимум, я избавился от чего-то, что не давало мне покоя больше года. — Прости… прости меня… — Венти сжимает в кулаках мягкую ткань черной тряпичной куртки Сяо на груди. — П-прости меня… — голос начинает дрожать, а в глазах собираются слёзы. Он извиняется не за то, что когда-то брат обидел Сяо, не за то, что Алатус чувствовал себя так, словно его предали, а за то, что продолжает лгать. Скажи он сейчас правду, Сяо бы точно стало легче, ведь тогда Венти его никогда не предавал, но он не может, и это убивает. Огромное чувство вины заставляет его дрожать от нервов и еле-еле держаться, чтобы не расплакаться. — Не нужно извиняться, это в прошлом… Кадзуха прав, я должен отпустить… — Чувства…? — не хочется, чтобы Сяо и правда оставил чувства в стороне, но заставлять его жить во лжи слишком эгоистично. — Обиду… Или тебя… Наручные часы тихо провибрировали, сообщая, что уже полночь. — Загадывай желание, Венти. «Хочу, чтобы Сяо назвал меня по имени…» — первое, что приходит в голову юноши. «Хочу, чтобы Венти улыбался…» — С Новым годом, Сяо. — Да… с Новым годом, Венти. Алатус аккуратно обнимает друга за талию, прижимает к себе, пытаясь согреть, ведь тот продолжает дрожать, а Венти, лишь на мгновение выбросив из головы всё, оставляет на щеке Сяо невесомый поцелуй.

***

Кадзуха выбрасывает в урну испачканный в кровь бинт и кусок ваты, промывает руки с мылом и глубоко выдыхает. Чувствует, как понемногу успокаивается, ведь художник, кажется, в порядке, и уже начинает ощущать вину перед Чайльдом за то, что ударил. — Расскажешь хоть, что произошло? — Каэдэхара разворачивается к Альбедо, который стоит неподвижно, опираясь о керамическую ванну. — Случайность, — пожимает плечами художник. — Ничего серьезного. — А если подробней? — юноша закрывает воду, вытирает руки полотенцем и становится напротив Альбедо. Смотрит ему в глаза, хотя ощущает себя так, словно смотрит в стену. — Тарталья и Кэйа о чем-то спорили, а я же рядом сидел. Роза в это время пыталась открыть бутылку, но что-то пошло не так, и бутылка упала и разбилась возле меня. Я решил встать и сходить за веником, чтобы убрать, чтобы никто не поранился, и, когда я встал, Кэйа, продолжая спорить с Тартальей, начал размахивать руками. А у него бокал в руке… короче, вот, — художник оттягивает свою рубашку, демонстрируя пятно. — … — Кадзуха опускает взгляд и, заметив, что тонкая ткань рубашки просвечивает, смущается и прикусывает губу. — В общем, там, где рубашка мокрая, она начала просвечивать немного, и Чайльда заинтересовало… заинтересовал… — Альбедо прикладывает ладонь к груди и замолкает. — Заинтересовал… ты? — подавляя раздражение, переспрашивает Кадзуха. — Почти… я… думаю, я ещё не готов об этом говорить, но… короче, его заинтересовало нечто, из-за чего его пьяный мозг сказал ему, что нужно посмотреть поближе. — И он полез к тебе, чтобы просто посмотреть что-то, что заинтересовало его на твоем теле под рубашкой? — Со стороны это звучит как домогательство, — усмехается Альбедо. — Но это таковым не было. Он просто хотел посмотреть, но не удержал равновесие и упал на меня, ну и я тоже упал… и тут ты пришел. — Бедо… — Кадзуха подходит к нему впритык, старается говорить спокойно и ровно, чтобы не давить. — Ты ведь сейчас говоришь правду? — Да. — Просто… я знаю, что Чайльд может цепляться и всё такое, поэтому… если вдруг он перешел черту, то ты не молчи об этом, ладно? — Ох… — Альбедо вздыхает и неловко цепляется пальцами за пуговицы на своей рубашке. Из-за нарушения мелкой моторики расстегнуть одежду сейчас кажется непосильной задачей. Он тянет ткань, но та никак не поддается. — Позволишь? — Кадзуха невесомо закрывает его руки своими. — Да… — художник вздыхает и опускает руки. — Что ты хочешь сделать? — уточняет, потому что сомневается, с какой целью Альбедо вдруг принялся раздеваться. — Расстегни несколько пуговиц… Хочу показать тебе, что привлекло внимание Чайльда, чтобы ты мне поверил. — Я и так тебе верю, не нужно ничего доказывать, — Кадзуха отрицательно качает головой. — Прости, если заставил тебя чувствовать себя так, будто я тебе не доверяю. Он замер, сжимая в руках податливую ткань чужой рубашки. Сквозь пятно на груди он и так видит, что именно привлекло внимание Чайльда. Шрам. Ладонь сама легла на длинную полосу на груди смещенную влево. Альбедо поднимает голову на Кадзуху: — Отвратительно, да…? — Нет… ни разу… только… только откуда это…? — Помнишь, когда ты признался мне в чувствах…? Знаю, ты просил меня забыть об этом, но прости уж, я не смог. Каэдэхара кивает, продолжая смотреть на свою ладонь, что прижимает рубашку к груди, накрывая шрам. — Я не говорил тебе, но уже тогда знал, что скоро умру. Я просто не хотел, чтобы тебе было больно, поэтому решил сохранить свою болезнь в тайне. Так совпало, что в тот же день, как я отверг тебя, ночью мне стало плохо… Наверное, из-за нервов. В общем, мама отвезла меня в больницу, а проснулся я уже с новым сердцем… — его взгляд кажется ещё более потухшим, чем был. Услышав этот краткий рассказ, Каэдэхара вздрагивает. — То есть… то есть в твоей груди… — Бьется чужое сердце, да… — продолжает Альбедо. — Я не знаю, кто стал моим донором… Хотя хотел бы сходить к нему на могилу… и к его семье… по статистике, зачастую, люди с пересаженным сердцем живут не больше десяти лет… пять уже прошло… я не вижу смысла мучить кого-то… не хочу, чтобы кому-то было больно, поэтому… — Это… это единственная причина, Альбедо? — Что…? — художник шмыгает носом, стараясь сдержать слёзы. Он явно не планировал встречать Новый год в ванной комнате, заливаясь слезами, да ещё и вот так подпортить праздник Кадзухе. — Ты отказал мне тогда, только из-за того, что думал, что умрешь…? Альбедо слабо кивает. В горле пересохло, волнение заставляет сердце биться быстрее, а конечности — дрожать. — А потом я сказал тебе забыть про всё, и поэтому ты больше не поднимал эту тему… — озвучивает мысли вслух Кадзуха. — Почти… Я был рад узнать, что ты начал встречаться со Скаром… и тогда решил, что всё, что ты мне сказал, в прошлом. Но даже если оно и не в прошлом… Если я отношусь к большинству, а я думаю, так и есть, то жить мне осталось в среднем пять лет… Думаю, с моей стороны было бы жестоко вступать в отношения. — Глупый… — Кадзуха скользит ладонью вверх по чужой груди, останавливается на шее и проводит указательным пальцем по бледно-золотому ромбику. — Самый умный студент, самый высший бал, с неординарным подходом и необычным мышлением… но такой глупый, когда дело касается жизни. — Это оскорбление? — Допустим, да, — Кадзуха усмехается, а Альбедо выдает слегка игривую улыбку. — Давай ещё, мне понравилось. — То есть мазохист, который любит унижение? Я запомнил, — Каэдэхара поднимает руку выше и останавливается на щеке Альбедо. — А с виду такой ангелок. — В тихом омуте черти водятся. — Покажешь мне своих чертей? — Я забывал их кормить, и они сдохли от голода, но могу показать их трупы, я закопал их в коробке из-под обуви за гаражом. — Воспринимать это как приглашение к тебе домой? — Хорош, — художник вновь усмехается, хотя глаза продолжают выражать боль и грусть. Бой часов доносится до парней с первого этажа, а вместе с тем — громкие возгласы однокурсников. Кадзуха слабо улыбается, затем поднимает задумчивый взгляд вверх: «Хочу поцеловаться с Альбедо». Часы отбивают двенадцать раз, и Каэдэхара, продолжая гладить художника по щеке, нарушает тишину: — С Новым годом, Бедо. — С Новым годом, Казу. — Скажешь, что ты загадал? — Ничего, — тот пожимает плечами. — Думаю, я не верю в чудеса. А ты? — А я верю… — И что же ты загадал? — Поцеловаться с тобой. — Хм… зачем? Разве ты не оставил чувства в прошлом? — Нет… ни на день… ни на минуту… У нас со Скаром не сложилось, в основном, из-за того, что мы оба пытались заменить друг другом тех, кто нас отверг. Альбедо тяжело вздыхает. Он уверен, что пожалеет об этом, что будет чувствовать себя эгоистом, который потакает желанию и игнорирует факт того, что вскоре может причинить Кадзухе просто невыносимую боль. Но даже так, на секунду, хочется поверить в чудо. «Чудес не бывает…» Он поднимается с ванны. «Хотя, может, это только у меня…?» Опускает руки Каэдэхары себе на пояс. «Хочу, чтобы ты продолжал верить в чудеса…» Альбедо, упираясь ладонями в плечи Кадзухи, подается вперёд и накрывает его уста поцелуем. Не таким, как во время игры, не безразличным и фальшивым, а таким, который мог бы назвать своим первым в жизни. Каэдэхара стоит, широко распахнув глаза, пока художник так трепетно и нежно сминает его сухие и искусанные губы в поцелуе.