Если завтра не настанет

Венти резко распахнул глаза и оторвал голову от подушки. Он совсем не запомнил, что ему снилось, но судя по сердцу, которое колотится с такой скоростью, словно вот-вот выскочит, и стекающим по лбу капелькам пота — сон точно был не из приятных. Комната окутана тьмой, отчего становится не по себе. Венти ведет ладонью по кровати, надеясь найти на ней Сяо, ведь они, кажется, ложились спать вместе, но никого нет. Выдохнув, юноша медленно сползает с кровати и протягивает руку к выключателю. «Света нет…?» — он несколько раз щелкает выключателем, но свет не появляется, а из окна едва ли пробиваются лунные лучи. Тело вдруг охватывает необоснованное чувство страха. Он пошатнулся и приложил ладонь к стене, чтобы удержать равновесие и устоять на ногах. Голова разрывается от боли, и он вдруг вспоминает, что забыл выпить таблетки и, видимо, из-за этого самочувствие резко ухудшилось. Наощупь он возвращается к кровати и находит на подушке телефон: посреди экрана виднеется сильная трещина, идущая с правого нижнего угла устройства к верхнему левому. Юноша хмурится, ведь он точно не ронял смартфон и вчера, когда они с Сяо стояли в лесу, Венти смотрел на время и экран был целым. Мотнув головой, он пытается включить устройство, чтобы использовать в качестве фонарика, но телефон не поддается. «Может, батарея села…? — он присаживается на корточки, подключает телефон к зарядному устройству и кладет на кровать. — Так тихо… все что ли спят…?» Он попытался выглянуть в окно, но увидел лишь темноту и слабо отблескивающий снег. Похоже, начался снегопад. Парень выставил руку вперед и медленно направился в сторону двери. Когда ладонь упёрлась в твёрдую деревянную поверхность, он скользнул вниз, чтобы найти ручку. Опустив руку на железную поверхность дверной ручки, Венти почувствовал что она испачкана чем-то мокрым и липким. Юноша брезгливо отдергивает руку и трясет, чтобы избавиться от этого ощущения грязи. Тяжело вздохнув, он всё же открывает дверь и направляется в сторону ступенек. Полная луна освещает коридор. В голове совсем нет ни единого сомнения в правдивости происходящего. Даже то, что в коридоре нет окон, не заставляет Венти задуматься, что что-то не так. Венти останавливается, заметив багровое пятно, «украшающее» верхнюю ступеньку, к которой он и направлялся. Юноша непонимающе осматривается по сторонам. Вспомнив о ручке двери, он опускает взгляд на свою ладонь. «Это… кровь? — испуг берет верх, и он делает шаг назад. Руки дрожат, а, и без того ватные ноги, начинают подкашиваться. Юношу охватывает чувство страха и непонимания. — Нельзя стоять на месте, я должен идти…» Собравшись с духом, он осторожно делает первый шаг на ступеньки, стараясь не задеть кровавое пятно. Второй… Третий… … На ступеньках одна за другой попадаются пятна крови. Чтобы не упасть, Венти цепляется в перила. Ладонь сразу становится мокрой и липкой. Смотреть на свои руки не хватает смелости, поэтому он, стараясь не думать, что и перила перепачканы кровью, просто идет дальше. Гробовую тишину в доме прервал какой-то стук на кухне. От неожиданности Венти резко дёрнулся, отчего оступился и потерял равновесие. Остаток ступенек он почувствовал каждым кусочком своего тела. Уже сидя на полу он потер ушибленные места и поднялся на ноги, всё так же опираясь на перила. Знает, что без опоры просто не сможет стоять. Непонимание ситуации до дрожи пугает, а багровые пятна, ведущие от самой их с Сяо комнаты, заставляют не на шутку волноваться за жизнь Алатуса. Стук сердца эхом отдается в голове. Венти не знает, куда ему идти. Хочется найти Сяо, или хоть кого-нибудь. Сейчас, кажется, он был бы рад увидеть даже Тарталью. Само осознание того, что он сейчас один в доме, где все перепачкано кровью, добивает и без того расшатанную психику. «Успокойся… — мысленно обращается сам к себе. — Сейчас не время для приступов паники. Нужно найти Сяо. Кажется, на кухне был шум, нужно идти туда и посмотреть, может, там есть люди» — эта мысль звучит одновременно логично и безумно. Венти делает шаг в сторону кухни — пол под ногами скрипнул, что заставило юношу вздрогнуть. Раньше этого скрипа тут не было. Сейчас каждый звук вызывает у него страх и тревогу. До кухни осталось пару шагов. — Сяо…? — тихо шепчет Венти, войдя в комнату, но ответ не поступает. Свет не работает, фонарика нет. Собравшись с духом, Венти быстро прошмыгнул к окну. Он распахнул шторы, и в комнату проник тусклый свет полной луны, которая то и дело пряталась за облаками. Юноша медленно повернулся, чтобы осмотреть комнату: в помещении никого нет, на полу лежит алюминиевая миска. Похоже, что это она издала шум на кухне, когда откуда-то упала. Желания оставаться здесь хоть на секунду совсем нет, поэтому на носочках он тихо и медленно покидает кухню. Он направился в главный зал, в котором, как и во всем доме, сейчас царит гробовая тишина. Прямо на входе в комнату, Венти почувствовал, что вступил во что-то мокрое. Уже понимая, что это кровь, он вздрогнул и отступил назад. Каждый шаг теперь будет отдаваться ему воспоминаниями об этом, ведь тонкая ткань носка промокла и неприятно липнет к стопе. «Нет-нет-нет, Барбатос, не надо», — мысленно говорит сам себе, но продолжает делать неуверенные шаги вперёд. В комнате темно. Почувствовав, что задел ногой что-то мягкое, он судорожно отскакивает в сторону, спотыкается обо что-то и летит на пол. Юноша ударяется лопатками, и тело прошибает резкая боль. Со слабым стоном, он тяжело и громко выдохнул. Окно находится буквально в метре, закрытое плотными чёрными шторами. Но почему-то сейчас у Венти нет ни смелости, ни желания его открывать. Ему слишком страшно увидеть то, что происходит в этом зале. Воображение само подкидывает ему образы изувеченных тел друзей, пятна крови и подтеки. Он точно споткнулся о чужое тело, и осознание этого заставляет руки дрожать. «Нужно успокоиться… неведение напрягает даже больше, чем если бы я видел, что здесь происходит…» — Венти одним движением распахнул шторы. В комнату ворвался яркий свет, и юноша рефлекторно прищурился. Слишком ярко. Создается впечатление, будто бы в окно светит прожектор. Венти не видит ничего, кроме яркого белого света. Это вызывает неприятные воспоминания о той лаборатории, где он провел несколько месяцев, где каждый день подвергался издевательствам, которые «они» называли экспериментами. К горлу подступает тошнота. Венти медленно поворачивается и, затаив дыхание, осматривает комнату: чисто, даже кровавого пятна, в которое юноша вступил при входе, нет. Мотнув головой, он опускает взгляд на свои белые носки — ни следа о том, чтобы он во что-то испачкался. «Я схожу с ума», — Венти обессилено опускается на колени на пол. — Нааааашёл! — знакомый голос заставляет Венти вздрогнуть. «Это он?!» — тело вмиг парализует, а из приоткрытого рта не может вырваться даже стон. Голос пропал, будто бы его никогда и не было. Перед юношей наконец появляется высокий мужчина в маске. Венти пытается подняться, но под его тяжелым взглядом, ноги не держат. — Пойдём со мной, — мужчина грубо берет Венти под локоть и тащит за собой. Упираться нет смысла. Этого человека Барбатос знает очень хорошо. Наверное, он стоит наравне с госпожой Рэйндоттир, если спросить у юноши, кого он больше всех боится в жизни. Бессилие убивает. Разве Дотторе не посадили? Разве лабораторию не закрыли? Разве он не начал жизнь с чистого листа? Почему этот мужчина здесь? Почему он пришел? Ни на один из вопросов Венти не может найти ответ в своей голове. Когда доктор Тигнари вытащил Барбатоса из лаборатории, разве это не стало концом той истории? Почему вдруг Дотторе на свободе, и почему пришел за ним? Мужчина затащил Венти на второй этаж. Бегло юноша успевает обратить внимание, что на ступеньках нет никаких пятен. «Однозначно, я сошёл с ума». Дотторе грубо бросает его на пол. Венти отлетает в конец комнаты. Он ударяется спиной о комод и роняет случайный стон. И без того больная спина начинает ныть и отдаваться болью в лопатках и пояснице. Она словно растекается по всей поверхности, напрочь лишая Барбатоса возможности принять менее болезненное положение. — Я же тебе говорил, — медленно и вальяжно начинает мужчина, подходя к Венти. Он поднимает его голову за волосы и склоняется к лицу: — Тебе не уйти от нас. Такие ценные экземпляры попадаются редко, мы тебя не упустим. Венти зло смотрит в алые глаза. И он бы попытался плюнуть ему в лицо, но во рту пересохло. Голоса по-прежнему нет, физическое превосходство явно у Дотторе, поэтому юноше остается только поддаваться на грубость. — Хах, — Дотторе усмехается и отводит руку назад. Без тени сомнения он отпускает Венти пощечину, от которой тот падает на бок, а мужчина решает отпустить еще пару ударов в живот. — Мм… — почувствовав во рту вкус крови, Венти не упустил возможности сплюнуть ее на ногу мужчине. Это вызвало у того приступ ярости, он схватил Венти за шею и поднял. — Ты хоть представляешь, сколько проблем мне доставил? Ты и тот гнусный лис, — сдавленно цедит сквозь зубы, но довольно быстро расплывается в ехидной улыбке: — Может, продолжим то, на чем остановились в последний раз? «Ненавижу его… и всех их… ненавижу… лучше умереть, чем проходить это все снова… Почему я не родился нормальным? Зачем мне это всё… пользы никакой, один лишь вред, страдания и боль…» *** Венти широко распахнул глаза и сразу же столкнулся взглядом с янтарными глазами Сяо. Облегчение, которое появилось на лице Алатуса, было настолько явным и откровенным, словно он обнажил перед другом душу. — Господи, Венти… — привычно холодный и сдержанный голос сейчас звучит как никогда взволнованным. — Как же ты напугал меня… — А…? — в голове всё еще происходит беспорядок, но чистая светлая комната, Сяо рядом, приятный запах его голоса и мягкие цвета вокруг говорят о том, что все было сном. — Ты бредил, — поясняет Сяо, заметив непонимание в чужих глазах. — Помнишь, после полуночи мы вернулись в комнату и легли спать? Так вот, ты, кажется, простудился очень. Словил лихорадку и жар. Мы с Альбедо от тебя ни на шаг не отходили. — Аль… А… — голоса нет, так что вместо полного имени получается выдавить только обрывки. — Ну да, он же врач, — Сяо кивает головой на соседнюю кровать, где, облокотившись головой о стену, сидит и спит Альбедо. — У тебя под сорок было, пришлось уколы делать… Хорошо, что у Эолы аптечка большая… Все дороги замело, так что сейчас до аптеки не дойти. Венти вопросительно смотрит на Альбедо. Не понимает, почему тот помогает ему, ведь они не ладят, но затем, вспомнив, как помог Скарамучче, быстро избавляется от подобных мыслей. Хочется верить, что с миром еще не все потеряно, и люди, бескорыстно помогающие друг другу, все еще существуют. — Ты проспал почти двое суток, — продолжает Алатус. — Я так переживал… хоть Бедо и говорил, что ты будешь в порядке… а когда ты бредил, то мне даже на секунду показалось, что я тебя потерял… фух… ладно… ты пришел в себя и это главное. — Пить… хочу… — Да, конечно, — Сяо берет со стола полулитровую бутылку, открывает и помогает Венти подняться. Он передает тому бутылку, но все еще придерживает за дно, переживая, что друг еще слаб и не сможет удержать сам. Дверь в комнату тихо приоткрывается, и на пороге показывается Кадзуха. Увидев, что Венти пришел в себя, юноша облегченно вздыхает: — Как ты себя чувствуешь? — Жарко… — Барбатос тянет край своей футболки, которая неприятно липнет к телу и уже успела пропитаться потом. — Наверное, хорошо бы сходить в душ, — Сяо сочувственно рассматривает бледное лицо. — Сможешь сам? — Лучше не идти самому, — подмечает Кадзуха. — Венти еще очень слаб, к тому же, он может снова потерять сознание. Будет хорошо, если ты, Сяо, пойдешь с ним. Ну или кто по желанию Венти… мне просто показалось, что вы двое довольно близки, так что… — Хочу спать… — бубнит Венти, чьи тяжелые веки уже закрываются, вновь погружая его в царство Морфея. — Ну или так, — Кадзуха пожимает плечами. — Ну, хотя бы очнулся, — Сяо проводит ладонью по щеке спящего Венти, аккуратно откидывает пряди волос и вздыхает. — Ну и напугал же он меня. — Всех нас, — усмехается Кадзуха. Юноша присаживается на свою кровать около уснувшего Альбедо, и художник сразу открывает глаза. — Ой, я тебя разбудил? Прости, я не хотел. — … — тот отрицательно качает головой и переводит взгляд на Венти. — Как он? — Пришел в себя, попил воды, уснул снова, — отвечает Алатус. — Ладно, я тогда вернусь к себе, — Альбедо медленно встает с постели. — Когда он проснется, то может быть дезориентирован, так что постарайся быть рядом, чтобы он себе нос ни обо что не разбил. А, и еще, будете переодеваться, дай ему что-то свое, ну либо у него может есть что-то на размер-два больше. Одежда должна быть свободной, чтобы не «душила». А я вернусь в свою комнату. Мы с ним не ладим, так что не хочу его нервировать или еще что. — Не ладите? — переспрашивает Сяо. — Думаю, я его раздражаю, — художник ведет плечами. — Впрочем, не могу его за это осуждать. Что ж, я пойду. — Я с тобой… — Кадзуха встает следом. — Можно…? — Пойдем. Художник вяло перебирает ногами, шаркая по полу. Всё это время, что Венти спал, Альбедо провел у его постели, стараясь контролировать температуру и не допустить возвращения сильного жара. Он совсем глаз не сомкнул, поэтому сейчас чувствует себя выжатым и уставшим. Хоть в комнате Кадзухи и получилось полчаса подремать, но ситуацию это особо не меняет. Понимая, что вот-вот свалится с ног, он плетется на кухню в надежде, что горячий напиток может привести его в себя. — Тебе бы лучше поспать, — Каэдэхара следует за ним, сочувственно смотря на заплетающиеся ноги друга. — Хочу выпить чаю… — бубнит художник. Он проходит на кухню и вертит головой по сторонам, выискивая чайник, который буквально стоит у него перед носом. Хмурится, морщит нос, тихо ворчит, что ничего не может найти, но продолжает в упор не видеть чайник. Кадзуха, немного понаблюдав за этой картиной, решает прервать чужие мучения. — Присядь, — он кладёт ладони Альбедо на плечи и усаживает того за стол. — Я все сделаю сам. — Чайничешь клацник? — художник смотрит на Кадзуху, как на своего спасителя, в то время как сам Кадзуха едва ли может понять, что именно друг пытался сказать. — Клацну-клацну, — он набирает в чайник воду и включает. — Какой тебе? — … — Альбедо поднимает задумчивый взгляд вверх. В голове так пусто и ясно, что вопрос Каэдэхары ставит в тупик. — Бедо? — Кадзуха машет ладонью у него перед лицом. — Тебе какой чай? В голубых глазах напрочь отсутствует хоть малейшее понимание происходящего. Такой рассеянный и несобранный Альбедо кажется Кадзухе довольно милым и хрупким. Хочется укрыть его от всех неприятностей, заботиться о нём постоянно и просто быть рядом. Тот поцелуй в ванной комнате продолжения не получил, признания тоже. На утро они оба просто не подняли эту тему, а затем, когда Сяо сообщил, что Венти заболел, то как-то было не до обсуждений. — Ты жив? — с усмешкой переспрашивает Каэдэхара, ведь художник так и не отреагировал на его вопрос. — Аквамарин… — Что? — Голубой и зеленый это аквамарин. — Так, я понял, — Кадзуха берет Альбедо под руку и помогает встать. — Идем в комнату, ибо ты уже совсем что-то не соображаешь ничего. Альбедо решает не возражать. Всё же он и сам отдаленно понимает, что устал и нуждается в отдыхе. Каэдэхара проводит его в комнату, где кроме Альбедо теперь никто не живёт, укладывает на кровать и укрывает пледом. — Раз Аято уже уехал, может, мне на эти пару дней перебраться к тебе в комнату? — неуверенно предлагает Кадзуха. — Так и Сяо с Венти будет удобней. — Можно. — А, точно, я же обещал Аяке, что напишу, как только Венти станет лучше, — Кадзуха достаёт телефон и бегло набирает сообщение. — А они уже уехали? — Альбедо, совсем выпавший из жизни на эти двое суток, успел забыть, что некоторые гости покинули дом ещё вчера. — Ну да, — Каэдэхара отправляет сообщение и усмехается. — Может, поспишь? — Я пытаюсь… — бубнит, ерзая щекой по подушке. — А кто уехал? — Камисато, Мона и Розария… вроде, всё? Аяка и Аято говорили, что едут в Инадзуму. А Мона и Розария, как оказалось, сами из Мондштадта, так что где-то здесь живут их семьи, и они уехали к ним. Вроде, всё? Если я никого не забыл. — Мм… — Закрывай глаза, Бедо… — На улице такой снег валит… — вдохновенно проговаривает художник. — Вот бы рисовать пойти… — На улице холодно, а холод заставит тебя чувствовать сонливость. Давай пойдём, может, там уснёшь. — В суком-нибудь кагробе… — У тебя уже язык заплетается. Я понимаю, что ты все ещё переживаешь за Венти, но твое нынешнее состояние мне не нравится, так что давай-ка ты поспишь? — Не спится. — Спеть тебе колыбельную? — Спей… — «Спой», — поправляет, затем вздыхает. — Только если обещаешь, что уснёшь. — Постараюсь… — Уже хоть что-то, — усмехается Каэдэхара. — Спою тебе то, что нам с Ёимией в детстве напевал её брат. Выдохнув, Кадзуха принимается напевать знакомую с детства ему мелодию. Она быстро отбрасывает его в детство, когда старший брат Наганохары — Томо Наганохара — пел для них с сестрой. Каэдэхара рано попал в сиротский приют, почти ничего не помнит из детства, но то, как высокий светловолосый парень напевал эту мелодию, покачивая на руках маленькую Ёимию, навсегда запечатлелось в памяти юноши. Эти воспоминания, хоть и болезненные, но дорогие ему. Впрочем, он из тех, кто дорожит каждым воспоминанием и каждым событием своей жизни. Обрывая последнюю ноту, юноша склоняется к Альбедо, который, кажется, всё-таки уснул. Кадзуха улыбается, смотря на спокойное и умиротворённое, хоть и уставшее, выражение лица Альбедо. Он проводит пальцами по чужой щеке, убирает светлые пряди, упавшие на лицо, и, оставив на чужой щеке слабый поцелуй, выходит из комнаты и закрывает дверь, чтобы никакие внешние звуки не потревожили сон художника.

***

Скарамучча сидит на ступеньках на крыльце, наблюдая как снег большими хлопьями опускается на землю. За последние сутки выпало уже столько, что если всё так и продолжится, через день они просто не смогут выйти из дома. В любом случае, Скарамуччу это мало волнует. Он приехал сюда с Тартальей, с ним же и договорился ехать обратно, но теперь, после всего, что произошло, он точно не сядет к бывшему другу в машину. Возможно, попросит Венти подвезти его до вокзала, но, если музыкант откажет, то пройдется пешком. Ему абсолютно все равно, что идти очень далеко, а кругом сплошной лес. Ненависть к себе уже достигла апогея, так что он не против и умереть в этом лесу от переохлаждения или встречи с каким-нибудь животным. Сделав очередную затяжку, он выпускает облако дыма и морщится, думая, что доктор бы его за такое отругал. Но, с другой стороны, ему кажется, что Тигнари даже не помнит об этой его привычке, да и вообще, глупо считать, что лис относится к Скарамучче «по особенному». «Наверное, всех своих пациентов помнит…» — юноша вздыхает и закрывает лицо руками. Хочется провалиться куда-то под землю, а еще лучше — стереть себя. Да так, чтобы его словно и не существовало никогда. Он столько боли причинил невинному человеку, что уверен, что прощения, да и жизни вообще, он не заслуживает. Размышления прерываются телефонным звонком. Юноша непонимающе смотрит на экран смартфона, где высвечивается входящий вызов от контакта «доктор лис». — Эм… — Скарамучча принимает звонок, но совсем не знает, что говорить. — Добрый вечер, Скар, — звучит мягкий голос Тигнари на том конце. — С днем рождения тебя. Я не очень хорош в поздравлениях, но желаю тебе полюбить себя. Все не без греха, так что прощать себя — это нормально. Принимать себя — это нормально. Отпускать прошлое — это нормально. Ой, что-то поздравление стало похожим на начало какой-нибудь терапии, хех… — В Вашем стиле, — Скарамучча слабо усмехается. — Забавно, что Вы помните про мой день рождения. Спасибо… — Разве я мог забыть? — воодушевленно проговаривает лис. — Помню, когда Вы лежали в больнице, и я пришел к Вам на день рождения, Вы отругали меня, и, кажется, даже бросили в меня подушку, разве такое можно забыть? — смеется, зная, что Скарамучча точно сейчас сидит, сгорая от стыда. — П-простите за это… — Не стоит, что Вы, это было по-своему душевно. Так уж вышло, что детства у меня особо не было, поэтому Ваше тогдашнее поведение подарило мне ощущение детства. Хоть я и не знаю, как оно ощущается, но… думаю, именно так. — А Вы со мной потом всю ночь разговаривали, — с легкой грустью отвечает Скарамучча. Юноша поднимает голову и смотрит в небо, снегопад продолжается, и снежинки отражают свет уличного фонаря, придавая атмосфере еще больше волшебства. — Хорошо помню, как Вы мне читали книги… Я прятался от всех врачей, а Вы просто приходили и сидели у меня в палате. Потом, видимо, Вам надоело просто сидеть, так что Вы начали брать с собой книги и читать вслух. — Я переживал, что Вам под столом скучно сидеть, поэтому пытался скрасить Ваши «подмебельные» будни. — Аха, доктор… — случайно слетевший с уст смешок даже заставил Скарамуччу вздрогнуть. С Тигнари так легко и спокойно, что он на доли секунд забывает о ненависти к себе. — Вам исполнилось двадцать, да? — Да… а Вам, кажется, пару дней назад исполнилось тридцать? — Ох, если бы, — он слабо усмехается, а затем глубоко вздыхает. — Тридцать два. — Уверен, Вы не изменились за эти шесть лет… Держу пари, Вы всё так же работаете на износ, живёте один, часто берете ночные смены, а дома у вас, наверное, даже ни единого цветка нет. — Один есть, — усмехается лис. — Догадываетесь, какой? Табун мурашек проносится по телу Скарамуччи. Через день после выписки он приходил в больницу, чтобы поблагодарить доктора Тигнари за его работу и принес ему цветок. Уже тогда подросток понимал, что личной жизни у фенека нет, а этот фикус был словно попытка развеять чужое одиночество. — Ф-фикус…? — Да, верно, — Тигнари тихо выдыхает, его голос слабо дрогнул, но доктор тут же попытался перевести тему в попытках выбросить из головы всё «ненужное». — Как проходят Ваши праздники? — Мой мир в который раз перевернулся… — Скарамучча достает сигарету и щелкает зажигалкой. — Ох, Вы снова курите, — нотки разочарования в голосе фенека заставили Скарамучуу замереть, так и не поднеся сигарету к губам. — Простите… я Вас расстроил? — О, нет, что Вы. Мне просто стало грустно, что в Вашей жизни появились обстоятельства, которые вновь склонили Вас в сторону этой пагубной привычки. — Как всегда проницательно… — юноша смотрит на красный огонек на конце сигареты, но все еще не подносит к лицу. — Поделитесь, что Вас беспокоит? — Первое, что приходит в голову — я хочу домой. Но, думая об этом, понимаю, что у меня-то и дома нет. Комната в общаге… а мой сосед… мой сосед… меня… я… — запинается, потому что язык не поворачивается закончить предложение. — Эм… в общем, я не могу больше находиться с ним рядом. То есть, мне некуда возвращаться… А здесь такой снег валит, что мы точно застрянем еще на пару дней… и он тоже тут… Как бы я ни пытался делать вид, что ничего не случилось… но ведь случилось… я просто больше не могу здесь находиться. — Не сочтите за грубость, но, если что, я бы мог приехать и забрать Вас? Я так понимаю, из-за снега Вы не сможете выехать? У меня внедорожник, так что… думаю, как-нибудь я мог бы добраться до Вас… — Я в Мондштадте… а Вы, должно быть, дома. При такой погоде у Вас больше суток на дорогу уйдет, так что не стоит рисковать, я бы не хотел, чтобы Вы застряли где-нибудь по дороге… — Хм… Проблема заключается только в том человеке или еще что-то? — Доктор… — Скарамучча бросает в снег сигарету, которую так и не начал курить. — Я встретил здесь человека, которому когда-то сделал так больно, что я вообще не заслуживаю жить… — И тебе тяжело с ним? — Нет… мне тяжело с собой… — Скарамучча подтягивает колени к груди. — Вы… Вы понимаете, что я имею в виду…? — Боюсь, что да, — лис вздыхает, чувствуя некую обреченность. — Тем не менее, не попробую — не узнаю, ведь так? Раз Вы не хотите, чтобы я Вас забрал, тогда я могу предложить Вам временно пожить у меня. Конечно, я ни на что не претендую и не намекаю, и, если Вам так будет комфортней, я могу перейти на ночные смены, тогда мы вообще не будем пересекаться дома. Ну и это временно, пока Вы не найдете себе жилье или не переведетесь в другую комнату. — Ох, и почему Вы такой? Доктор, Вы слишком добрый и открытый. Я ведь не самый хороший человек, а Вы вот так просто приглашаете меня к себе домой. — Если в мире не будет бескорыстно добрых и искренних людей, то я не особо хочу в нем жить. Если тебе такие люди не попадаются, ничего не мешает тебе самому стать «таким» человеком, разве нет? — Чтобы другие вытирали об тебя ноги, — усмехается Скарамучча. — Какое категоричное мышление, — лис вздыхает, но продолжает говорить мягко и с улыбкой. — У каждого свое мнение, так что нормально, что мы немного не сходимся во взглядах на мир. Тем не менее, мое предложение остается в силе. — Вы неисправимы, доктор, — Скарамучча поднимается на ровные ноги и стряхивает снег. — Каким были раньше, таким и остались. Может, было бы лучше дать мне той подушкой по лицу, чтобы я не вякал? Я столько гадостей Вам наговорил… — Да и Вы мало изменились, чуть что сразу «по лицу», да? — Похоже на то.