Если завтра не настанет

Вой сирен, туман из-за, поднявшейся в воздух, пыли, жар от пожара, шум воды, команды и мольбы в сторону спасателей и медиков: все смешивается в один жуткий и пронзающий звук. И голос журналиста на экране телевизора. — Лаборатория была почти полностью пуста, сотрудники говорят, что сегодня руководитель назначила выходной. Пожар удаётся сдерживать, а пострадавших уже достают спасатели. Камера приближается к месту происшествия. Спасатели и добровольцы разгребают заломы под чётким руководством, аккуратно достают раненных. — Точное количество погибших пока неизвестно. Люди были найдены благодаря молодому парню, который сообщил о том, что люди находятся только на подземном этаже, — продолжает журналист.

***

Почти целиком замотанный в бинты Алатус сидит возле кровати Венти в светлой больничной палате. Лицо Барбатоса кажется донельзя спокойным и умиротворенным, но Сяо от этого не легче, ведь тот не приходит в себя. Суета в стенах этой больницы закончилась совсем недавно. Один за одним сюда привозили пострадавших после взрыва и обвала лаборатории Рэйндоттир. Сейчас, когда все показатели пациентов стабилизированы, стало спокойнее. — Сяо, сынок? — дверь в палату Барбатоса тихо приоткрылась. — Так и знала, что ты снова тут. Доктор не велел тебе ходить в одиночку по больнице, — женщина медленно подходит, стараясь не шуметь. — Мама, он все ещё без сознания, — шепчет Сяо, сверля Венти взглядом. — Я понимаю, мой хороший, но не ходи, пожалуйста, один. Мало ли что, — она осторожно гладит его по голове. — Твой отец сказал, что приехать не сможет. Работа. — Да, да, не удивлён, — спокойно отвечает парень. — Хочу переехать в эту палату. Мне запрещают. — Ещё бы. Тебя бы и не пустили сюда вообще, — она переходит на шепот. — Я спрашивала у доктора, он сказал, что пока что твой друг в коме. Его жизни ничего не угрожает уже, но когда он очнется, они не знают. — Вот именно… А если он очнётся и меня здесь не будет? Ему будет страшно… — Я поговорю с доктором о том, чтобы как-то вас поближе друг к другу сделать, — она едва заметно улыбнулась. — А его родители не приходили? — Нет. И вряд ли придут… — У него никого нет? — Никого нет… — Бедный мальчик, — женщина качает головой. — Сяо… Как вы вообще там оказались, — вздыхает. — Почему ничего не сказал? Я разговаривала с полицией, и я немного шокирована всей этой ситуацией. — Я не думал, что все настолько серьезно, а когда понял, мы уже были заперты и без связи… — Понятно, — она осторожно гладит его по плечам. — Сяо, а этот мальчик, он… кто? Твой друг? — Он… Он мне нравится, мам. — Ой, тебе нравятся мальчики? А как же Тао? — Она моя подруга, мам. Как сестра даже, она мне и не нравилась никогда, — бубнит. — Я ей звонила, она скоро придёт. Ещё с какой-то девочкой, — женщина гладит Сяо по голове. — Ты здесь уже долго сидишь… — С Еимией, наверное. И не хочу уходить. Я и так еле пришёл, ахах… — Ох, доктор тебя отругает. — Ну и пусть, но я буду сидеть здесь. — Ладно, я принесу тебе сюда что-нибудь покушать. Уточню только у доктора. Хорошо? — Хорошо, мам, спасибо… Оставив сына в палате, женщина ушла. Но надолго Алатус один не остался. Уже через две минуты показалась Аяка. Девушка на носочках подобралась к постели пациента и присела около него на корточки. — Бедняга, — она качает головой, поглаживая Барбатоса по руке. — Угу… — Сяо продолжает изучать лицо Венти, наблюдая за дрожащими ресницами и ждёт, что тот откроет глаза. — И ничего… — А ты как себя чувствуешь? — Аяка переводит взгляд на него. — Тао возле твоей палаты кукует. — А, так это ты с ней пришла, думал, что она с Еимией… Я нормально. Гипс и бинты это фигня. — Понятно… — девушка вздыхает. — Я пойду скажу Тао, что ты здесь.

***

Тигнари сидит у постели Скарамуччи, очищая яблоко. Он осторожно срезает шкурку и нарезает яблоко дольками. Скарамучча сидит на кровати, опираясь спиной о подушку, и наблюдает за лисом. Зооморф отказался тем, кто пострадал меньше всех, ведь его прикрыл собой Дотторе. Лис до сих пор шокирован этим поступком мужчины, но старается не думать ни о чем, кроме самочувствия Скарамуччи и Венти. — Готово, — он ставит пластиковую тарелку на колени юноши. — Как нога? — Наверное, нормально, обезболивающие ещё действуют… — тихо произносит. — Не нужно было идти туда… — Мы ведь пытались решить все через полицию, — Тигнари берет его руку в свою, — ничего не вышло. Если бы мы не пошли… может, не получилось бы выиграть времени столько, чтобы твои друзья не погибли. — Не так должен был проходить этот день… — он слабо сжимает ладонь лиса в ответ. — Не так, да, — Тигнари подносит его руку к губам и мягко целует. Снова и снова, устилая всю кисть маленькими поцелуями. — Но ничего, мы ещё нагоним всё, что не успели в тот день. А сейчас главное, что вы живы. — И почему я постоянно предстаю перед тобой либо больным, либо побитым, — Скарамучча тихо усмехнулся и потянул Тигнари к себе. — Потому что постоянно во что-то впутываешься, — Тигнари опускает уши и склоняется ближе. — Люблю наблюдать за твоими ушами… Я и правда в конце подумал, что умру, но надеялся, что не умрешь ты. — Если бы Дотторе не сбил меня ног, я попытался бы тебя как-то закрыть… — вздыхает. — Тогда та глыба не перебила бы тебе ноги. — Врачи говорят, что срастется. Молодой организм и кости более гибкие. И это единственное за что я благодарен этому человеку. — И правда молодой, — поджав уши, Тигнари трется щекой о плечо Скарамуччи. — Я… я так рад, что ты выжил… я не знаю, как жил бы дальше. Когда увидел, что тебя завалило, у меня будто весь мир рухнул. — Прости… — тихо просит и пытается обнять лиса. — А я не могу вспомнить что было в моей голове, пока я там лежал… — Наверное, потерял сознание, — подняв голову, Тигнари целует его в щеку. — А извиняться тебе не за что. Это я виноват, что поддался на провокацию вообще и позволил тебе идти со мною в эту больницу. — Я бы не пустил тебя одного все равно. — Понимаю, — хвост опустился на колени Скарамуччи. — И… да, там, находясь в шаге от смерти, я всё же осознал, что очень полюбил тебя. И привязался к тебе. — Теперь есть ещё что-то хорошее в этой катастрофе, — улыбнулся, кладя руку на пушистый хвост. — Если бы я умел становиться маленьким лисом, я бы спал у тебя на груди. — Хех. Мы можем завести котика, — улыбается, укладываясь головой на ладонь Тигнари. — Ты любишь животных, Скар? — Да. А их можно не любить? — Тогда, может, заведем фенека? Они больше собаки, чем коты, и выгуливать надо будет, и при этом не такие большие по размеру, как собаки. А гулять на свежем воздухе нам нужно много… — А я не предложил его, потому что подумал, что это может тебя обидеть, — краснеет. — А я предложил, потому что тебе, кажется, нравятся лисы. — Очень нравятся, — улыбнулся. — Давай заведём фенека. Темненького. — Фенеки не бывают тёмненькими. Ну, настолько темненькими, как я, например… у них обычно светлая шерсть, чтобы не перегреваться, они же в жарком климате обитают. — Ты самый особенный лис, потому что, — он целует Тигнари в запястье. — Как назовём? — Есть идеи? — Мини-Нари. — Ахах, — он поднимает голову, уши навострились, — ты же шутишь? — Нет, у меня может и плохая фантазия, но мне нравится это имя, — усмехается, разглядывая лисьи уши. — И ты будешь дома звать «Нари», и на твой голос уже не один хвостик побежит, а два. — Если ты пытаешься сказать, что это плохая идея, то пока что ты только плюсы называешь. — Мы будем путаться. Вдруг я перепутаю свою «миску» с его, — смеётся. — Значит одного из вас я буду кормить с рук, — улыбается, утыкаясь в плечо психиатра. — От таких предложений не отказываются, — он гладит юноша по волосам. — Врач сказал, что долго тебя держать не будут. Неделя — и переведут на дневной стационар. Эм… ты ведь будешь жить со мной? — Да, ты задаёшь странные вопросы, — он широко улыбнулся. — Скорей бы домой. — Переживаю. Вдруг из-за тех рассказов Доктора ты что-то передумал… ну, он ведь не врал тогда, когда говорил про наши с ним отношения в прошлом. — Вот именно, в прошлом, Нари, никак бы это не повлияло. — Хорошо, спасибо, — фенек целует его в линию челюсти. — А ты и правда всегда в каких-то побоях или ссадинах или царапинах, когда мы в такой близости. Судьба что ли. — Думаю, я мазохист, Нари, — тихо смеется. — Но я тебя бить не буду. Могу только целовать, лелеять и немного кусать. — Ничего, я буду доволен всем этим. И январскими синяками тоже. — Может быть ещё и февральскими, — шепчет. — Какая прелесть. Скорей бы кости срослись, — Скарамучча обнимает лисий хвост будто подушку и смотрит на Тигнари. — Фух… — зооморф глубоко выдыхает. — Скар, я бы твой хвост тоже подержал. — Который спереди? — Любой. С ним я буду особенно осторожным. — Ты меня дразнишь, Нари. — Да, я знаю, — он коротко целует парня в щеку. — Нельзя так с калеками, — бубнит. — Я встану на ноги и буду к тебе приставать. — Жду не дождусь. — Ого, доктор, Вы стали гораздо смелее. — Потому что осознал для себя многое. — Я тебя люблю, Нари. — А я тебя, Скар.

***

Будто пытаясь добить или залечить водой рану на сердце Кадзухи, в этот день пошёл дождь. Как и в любой другой, когда он приходил сюда. В его руках пышный букет ярких алых гладиолусов. Медленными шагами и без зонта он подходит к свежей и аккуратной светлой могиле. Кольцо с голубым сапфиром на пальце мерцает в свете небольшого фонаря, привлекая к себе внимание юноши. Он опускается и красиво выкладывает цветы рядом с могильной плитой, на которой яркими буквами выгравировано имя его возлюбленного. — Альбедо… Я правда пытаюсь… Пытаюсь не хотеть пойти за тобой, — тихо начинает Кадзуха. — Психолог говорит, что ты не хочешь этого… Но, Альбедо, мне здесь нечего делать без тебя… Он проводит рукой по влажному камню и прислоняется к нему лбом, пока прохладные дождевые капли смывают с его лица тёплые слёзы. — Я не успел… Я не успел за тобой… И то, что последнее ты услышал от меня это «я бросаю вашего сына»… Альбедо, почему ты ушёл…? Почему ты ушёл без меня? Ты хотел, чтобы я выжил, а я хочу, чтобы жил ты… — шепчет Кадзуха, не видя ничего из-за слез и дождя. — Я принёс нож, Альбедо… Я хочу, чтобы мое тело осталось рядом… Из кармана, промокшей насквозь, куртки Альбедо, Кадзуха достаёт небольшой охотничий нож. Он все утро затачивал его как можно лучше и сейчас смотрит на него как на спасение. — Я люблю тебя, Бедо… Наша свадьба будет в том мире… Я хочу к тебе… — Кадзуха с силой проводит ножом вдоль руки. Хлынувшая кровь пачкает светлую могилу. Но этого мало. Парень делает ещё несколько длинных и глубоких порезов, не думая о боли и смотрит на кольцо. — Я соскучился по твоим глазам и твоему голосу… Я так больше не могу… Мама и папа будут плакать, но я написал им, что люблю их и просто хочу к тебе… Кадзуха с силой ударяет себя ножом. Его глаза закатываются, и он безжизненно падает на могилу Альбедо. Писк приборов и дикий страх заставляют парня проснуться. Его сердце стучит как бешеное, а воздуха, будто не хватает. Привычные стены больничной палаты, Альбедо лежит на кровати и мирно спит, тихо выдыхая через приоткрытые губы. Кадзуха с ужасом смотрит на свои руки, потом на живот, будто ощущая как болят все места «порезов» и не сразу понимает, что по его щекам стекают крупные слёзы. Пальцы Альбедо чуть дрогнули. Он свел брови к переносице и повернул голову. Тяжелые веки с трудом поднимаются, и первое, что он видит — заплаканное лицо Кадзухи. Кажется, не в первый раз уже. С тех пор, как он пришел в себя в больнице, Каэдэхара буквально живет здесь, и время от времени ему снятся кошмары. — Опять…? — севшим голосом спрашивает Альбедо, протягивая слабую руку, чтобы смахнуть чужие слёзы. Но голоса, чтобы ответить, будто нет. Кадзуха слабо кивает и берет руку Альбедо в свои ладони, прижимая ее к губам. «Виноват… Я виноват, Альбедо…» — Нужно сказать доктору, — художник обводит взглядом комнату в поиске воды. — С-сейчас позову! — он вскакивает, но сначала набирает стакан воды из графина. — Попей, а я потом приведу врача. — А? Х-хорошо? Но это несрочно же? — Альбедо делает несколько глотков и выдыхает. — Ну, как минимум до вечера терпит. Я бы не стал его беспокоить. Он и сам придёт скоро. — Несрочно? А если тебе будет хуже? Нельзя ждать, я п-приведу… — Но доктор же для тебя… — Что? Зачем для меня? — Я хотел спросить у своего доктора, что можно сделать с твоими кошмарами, Казу. — Это ничто по сравнению с твоим состоянием, не нужно тебе ещё о чем-то переживать сейчас… — Кадзуха опускается обратно на стул, и ставит стакан рядом. — Переживаю о твоём сне, — Альбедо тянет к нему руку. — Не надо переживать, Альбедо, нервы не помогут восстановиться быстрее… — он обеими ладонями берет руку Альбедо и целует ее. — Прости, что я потащил тебя с собой. Нужно было как-то бороться с мамой, а я просто закрыл глаза… — Ты… Не смей так говорить… Это мне надо было быстрее вести помощь… Прости меня… Прости, что оставил и сказал… Т-то, что сказал… — Я знаю, что ты это не серьезно. Если бы этого не сказал ты, это сказал бы я… нужно ведь было бы маму убедить. — Но я это произнёс… Не хочу этого, — глаза снова заполняются слезами, и Кадзуха поджимает губы. — Прости меня… — Так нужно было, Казу… если бы был чуть смелее и смог бы ударить родную мать… может, и взрыва бы не было… — Глупый… Не думаю, что возможно ударить собственную мать… Тут даже не в смелости дело, Бедо… Ты не виноват… — Ох… — вздохнув, он опускает голову. — А ты… ты не передумал жить со мной? — А почему должен? — Проблемы с головой передаются по наследству, — усмехнулся. — Если ты захочешь убить меня, я не буду против, Бедо. Я не передумал. — Дурак… — Но я вполне серьёзен, — он целует Альбедо в запястье и аккуратно ложится головой рядом. — Прости, что я не успел… — Ты как раз успел, — художник гладит его по волосам. — Если бы не ты, никто бы не выжил. — Почему ты так думаешь? — Потому что умерли бы от потери крови. Скару придавило ноги, и без спасателей его бы не вытащили. Сяо всего исполосовало, он бы просто истек кровью. Венти… — Альбедо опускает взгляд. — Венти… — Он очнётся… — шепчет Кадзуха. — А если бы ты не приехал. — Не думаю, что… Что я сделал что-то настолько значимое… У… У меня пытались взять интервью, ахах… Что… Полиция не подпустила. — Ты спас наши жизни, Казу. Так каждая секунда была на счету. Я так боялся, что ты не сможешь найти выход… — Я повторял путь как молитву… Даже сейчас, не будь лаборатория разрушена, нашел бы выход с закрытыми глазами. Но… Откуда там ребята? — Я очень плохо помню их рассказ. Кажется, они искали Венти. Что-то с полицией не сложилось. Они пошли в больницу, под которой эта лаборатория… а потом… — он прикладывает ладонь к голове. — Потом… — Думаю, я понимаю что было потом… Прости… Не надо вспоминать об этом… — В какой-то момент я и правда думал, что ты мне привиделся. Ну, что я тебя придумал… — Прости… — Ты чего? Всё в порядке. Знаешь, как я рад тебя видеть и понимать, что ты не галлюцинация? Аха… — Прости, за это тоже… Если бы я забрал тебя с собой, может, было бы все иначе… — Забрал с собой? Имеешь в виду, оставил маму? Она бы прямо тогда взорвала всё. И тогда мы бы не выжили. Венти тоже… и если остальные в тот момент уже были в лаборатории… а ещё пациенты больницы сверху. — Ох… Я не знаю, Бедо… Но я чувствовал себя так, будто правда бросил тебя… — Но ведь не бросил. Ты спас нам жизни, — Альбедо перебирает пепельные пряди. — А я тебя люблю. И я хочу с тобой расписаться… и эти кольца, хоть их и купила моя мама, которая принесла нам с тобой много боли, я не хочу их менять. Но если ты захочешь, я тебя пойму… для меня это теперь и память о маме тоже. Больше у меня не осталось никого родного. — Не хочу менять кольца… Мама тебя любила… И она спасла тебе жизнь… — Кадзуха слабо сжимает руку Альбедо, опуская взгляд. — Мне жаль, что я не смог помочь ей… — Нельзя так говорить, но я… я рад, что она освободилась. — Ничего, я все понимаю… Думаю, я тоже немного рад, ну… Ее свободе… — Тяжело было видеть её в таком состоянии. А в этот раз, кажется, она дошла до крайности. — Угу… Но… Все же она тебя спасла… Может, инстинктивно, но спасла… — Надеюсь, теперь она спокойна, — вздыхает. — Казу, ты можешь меня обнять? — Да, но пока не так сильно, — он слабо улыбнулся и тут же поднялся. Склонившись над Альбедо, Кадзуха очень нежно и бережно обнимает его. Руки ныряют под чужие плечи, и юноша слабо прикладывает ухо к груди Альбедо, слушая стук его сердца. — Мне так спокойно с тобой. Когда задумываюсь, что потерял её, я хочу плакать. А когда думаю, что у меня никого родного не осталось… — его голос дрогнул, а в глазах тут же собрались слёзы. — Они все за тобой присматривают, Альбедо… Я уверен, — шепчет Кадзуха. — Мои родители возвращаются… Они будут заботиться и о тебе тоже… И я… — Я должен извиниться перед ними… я подверг тебя опасности. — Глупый. Это мое желание идти за тобой. — Можно я чуть-чуть поплачу? — шепчет. — Тяжело осознавать, что и ее больше нет. Если бы не было и тебя, я ушел бы вслед за своей семьей. — Не надо спрашивать… Она твоя мама… Плачь, я просто буду обнимать тебя… В своих снах я ухожу за тобой каждый раз, — он гладит Альбедо по волосам. — Какие ужасные сны, — всхлипнув, он уткнулся лицом в чужое плечо. — Меньше всего на свете хотел бы, чтобы ты ушел за мной. — И во сне я тоже это понимал… Но мне было нечего здесь делать, я даже каждый раз пишу прощальное письмо родителям… — Я хочу с тобой семью, Казу. Нормальную крепкую и здоровую семью. — И у нас она будет, Бедо. Точно будет… — Я хочу бросить университет и пойти работать. — Почему так кардинально? Уверен? — Кадзуха целует его в макушку. — Я тоже буду работать, но собираюсь доучиться. — Уверен. Не хочу в медицину. И учиться мне ещё много… Мне в наследство перейдет дом, мамины счета, выплата по страховке. Этого всего точно хватит, чтобы жить спокойно, пока ищу работу. А учиться… пока что я не хочу. Я хочу проводить больше времени с тобой. И хочу, чтобы у нас была семья, Казу. — Как скажешь, мой хороший… Хоть небольшую, но я получаю стипендию, буду пополнять бюджет, пока не найду подработку, — мягко рассказывает, оставляя поцелуи на светлых волосах. — Больше я от тебя не отойду. — Ты уверен, что понимаешь, что я имею в виду? — Да. Только я хочу доучиться прежде, чем взять ребёночка из приюта, — улыбнулся. — Как смотришь на это? — А тебе долго ещё учиться? Я ведь буду дома… И я очень боюсь, что через пять и более лет может быть уже не до этого… если ты понимаешь, о чем я. — Полтора года ещё. Снова ты включил пессимиста. Я тебя люблю и, если ты переживаешь, я уже готов заботиться о ребёнке. И котика заведём. И собачку. И мои мама с папой будут к нам в гости приезжать. — Вот так сразу нам не дадут. Сначала нужно заключить брак и доказать финансовую стабильность, и что у нас дома есть всё необходимое. Может, полтора года на это и уйдет, — вздыхает. — А пока возьмем котёнка? — Возьмём. Да, мой хороший, ты прав. Вот поправишься и мы за все возьмёмся. Вместе, Бедо. — Спасибо, — он трется щекой о чужое плечо, размазывая слёзы. — Для меня это очень важно, правда… спасибо. — Мы семья, Бедо. Если это важно тебе, то и мне тоже, — обняв парня немного крепче, шепчет Кадзуха. — Да… да, спасибо.