Genesis

День вставал неспешно, словно нехотя, ранние солнечные лучи практически таяли в легкой туманной дымке — с недавних пор окно в спальне стало запотевать по утрам — Кавех разглядывал сонное небо, протерев пальцами стеклышко. Воздух, казалось, становился все более влажным и тяжелым, — пропитанным запахом мокрой коры, опавшей листвы и чего-то горьковатого — последних лесных цветов, устало кренящихся к земле подгнивающими бутонами. Кавех проснулся ещё до рассвета, едва серый свет начал размывать очертания комнаты. Сон не пришёл обратно, потому что в голове, как заевшая пластинка, крутилась вчерашняя беседа с Хайтамом перед сном. Кавех сел обратно на край кровати, потянулся, ощущая, как мышцы спины протестуют против резкого движения. Кровать скрипнула. Хайтам перевернулся на бок, укладываясь поудобнее. Его глубокое дыхание было самым громким звуком в этой комнате, Кавех улыбнулся, прежде чем подняться и практически на цыпочках выскользнуть за дверь спальни, прикрывая ее со всей возможной осторожностью. Внизу, заранее приготовленная, небрежно накинутая на спинку дивана, лежала одежда, Кавех закрепил волосы потуже, убирая отросшую челку за ухо, скинул старую продырявленную молью толстовку, служившую пижамой и быстро переоделся. Куртка, заботливо приготовленная Хайтамом, валялась рядом — она всё ещё пахла им — тёплым, чуть пряным ароматом, в котором угадывался запах сушёных трав и грязи — Кавех натянул ее сверху и привычно поправил выпирающий воротник — запах усилился. Пахло так, будто Хайтам только что вышел из комнаты, хотя с того момента, когда он надевал ветровку в последний раз прошла целая неделя. Возможно, она бы так и осталась валяться в гардеробе до следующей непогоды, если бы сегодняшнее утро они встречали вместе под теплым одеялом. «…Они растут последний месяц, в кладовке остались сушеные на зиму. А ты же хотел попробовать сделать вино?» Хайтам произнёс это вчера с лёгкой усмешкой, но в его глазах Кавех ясно видел этот разгорающийся спор. Хайтам любил это делать — спорить, когда был на сто процентов уверен в своей правоте. Весь вчерашний день был посвящен дурацким ягодам и тому, насколько вкусным может получиться вино в домашних условиях из последних дозревающих плодов. Это напомнило ему давний разговор — не с Хайтамом, нет, а с дядей, когда Кавех был ещё ребёнком. Альберт тоже говорил о вине, о том, как важно уловить момент, когда ягоды уже налились соком, но ещё не стали слишком сладкими. «Вино — это не просто напиток, Кавех, — говорил дядя, разминая в пальцах тёмную смородиновою ягоду, — Это законсервированное время. Вкус лета в зимнюю метель». Кавех едва ли понимал, о чем тогда шла речь — дядя часто говорил слишком много умных для понимания Кавеха вещей. Но сейчас, спустя годы, фраза всплыла в памяти с неожиданной чёткостью. Кавех вышел из дома, поправив винтовку и лямки рюкзака на плечах. Улица встретила его холодком, пробирающимся под одежду, и блеском травы — не то иней, не то роса. Пройдя несколько вымощенных дорог Кавех свернул в сторону предлесья. Стволы деревьев здесь росли реже, и между ними, если не заходить глубже в лес, виднелись очертания домов — даже так спина Кавеха была напряжена, как бы он не пытался расслабиться. Кавех шёл медленно, прислушиваясь к хрусту веток под ногами и далёкому карканью ворон. Где-то здесь должны быть те самые кусты — последние ягоды, тёмно-синие, почти чёрные, с толстой кожицей, едва не лопающейся от налившегося внутри сока. Дикая черника, глубже спрятанная в кусты, практически не была расклевана птицами. Кавех наклонился, раздвигая ветви, и вдруг почувствовал что-то знакомое — лёгкий ветерок, запах мха и влажной земли. «Ты всегда торопишься, — снова всплыл в памяти голос дяди, — Но некоторые вещи требуют терпения.» Кавех усмехнулся. Может, и вино — одна из них. Ягоды нежно опускались на ладонь, прежде чем отправиться в стеклянную банку на дне рюкзака. Кавех собирал ягоды методично, одну за другой, стараясь не раздавить их, но некоторые всё равно лопались под его пальцами, оставляя липкие следы. «Черничное вино — штука капризная, — вспомнились ему слова дяди Альберта — Слишком много сахара — получится приторная бурда, слишком мало — выйдет кислятина, что лицо сводит.» Родители никогда не пили алкоголь — в доме не было графинов с чем-то крепким, украшающим званные ужины, никаких баров и сервантов с подаренными бутылками, тайников, спрятанных от Кавеха. Не удивительно, что впервые что-то по-настоящему крепкое Кавех попробовал в гостях, стащив со стола бокал с яркой красной жидкостью — думал, что это виноградный сок, надо же. Но дядя был настоящим специалистом — закатывал вино в бочки литрами. Сам, правда, тоже пил редко, при Кавехе — так вообще никогда. Теперь же Кавех ловил себя на том, что сам собирается потратить несколько часов на приготовление алкоголя, даже поднялся в такую рань, чтобы собрать ягод — прислушивался, всматривался, искал в этом процессе что-то успокаивающее и знакомое. Ягоды приминались в банке и их аромат заполнял все пространство вокруг. Как бы сильно Кавех не придавался воспоминаниям о дяде, с каждым движением руки мысли Кавеха то и дело возвращались к Хайтаму. А что, если получится? — представлял он. Кавех принесёт ему тару с напитком, тот снимет крышку, попробует, и вдруг — ничего не скажет, не прокомментирует, может быть улыбнется, когда Кавех с победой заберет эту тару обратно себе. Не той своей привычной, слегка насмешливой ухмылкой, а по-настоящему, искренне, так, что вино будет кислить и горчить по сравнению с этой улыбкой. Может быть даже скажет, что было вкусно, а не отделается привычным хмыканьем. Кавех фыркнул, отгоняя глупые фантазии. Но образ не исчезал — он видел, как Хайтам откидывает голову назад, делая глоток, как его горло двигается, как он задумчиво прикусывает нижнюю губу, оценивая вкус. Образ того, как, возможно, одна лишняя капля скатиться с чужой губы и оставит за собой алый след… «Ты слишком много думаешь, — сказал бы ему дядя Альберт, — Вино не любит суеты. И люди тоже.» Кавех вздохнул, выпрямился и потянулся, чувствуя, как ноет спина от неудобной позы — что-то в ней даже щелкнуло с намеком на приближающуюся старость. Лес вокруг был тихим, лишь изредка где-то вдали раздавался треск ветки или шорох пробегающего зверька. Солнце уже поднялось выше, и его лучи пробивались сквозь листву, окрашивая всё вокруг в оранжевые осенние тона — особенно красивым представлялся клен — он словно горел золотом, листья, пожухлые у края, едва не горели в середине — Кавех залюбовался этим, разминая затекшее под весом винтовки плечо. Хайтам наверняка уже давно проснулся. Может быть даже валяется в постели, лениво почитывая книгу. Или завтракает в столовой, с той же книгой в руках. Ягод в рюкзаке было уже достаточно — практически три полные банки. Настала пора возвращаться домой. «Главное — не передержать, иначе вместо вина получится уксус. Помнишь, как ты отпил уксуса из бутылки, оставленной мамой на кухне? Не морщи лицо — рано появятся морщины.» Закинув рюкзак обратно на спину Кавех развернулся к черничным кустам спиной. … Но замер в ту же минуту. Тишину леса пронзил сдавленный, нечеткий звук — не крик, скорее стон, который кто-то пытался заглушить, но не смог. Кавех подумал было, что ослышался — он развернулся боком, подставив лесу правое ухо и замер, желая вновь услышать звук. Стон повторился. Не животное, нет — это явно был человек. Его пальцы сами сжали винтовку, сдернув ее с плеча одним резким движением, а в ушах застучала кровь — в той стороне, с которой стон доносился, был установлен один из их с Хайтамом капканов. Тот, что они давненько не проверяли, капкан, находящийся дальше всех отсальных. Он двинулся вперёд, раздвигая кусты. Ветви цеплялись за рукава, словно пытались удержать Кавеха, предостеречь его, но Кавех упрямо продолжал идти, стараясь шуршать листьями как можно меньше. Он по пояс утопал в чернике, та оставляла на штанах темные разводы, но Кавех не обращал внимания, продвигаясь все дальше и дальше. В конце концов кусты закончились, перед его взором отрылась лесная поляна. И тогда Кавех увидел её. Девочка. Прижалась спиной к сосне, вся сжавшись в комок. Лет десяти, не больше. Лицо — белое, как мел, с грязными разводами от слёз. Но самое страшное было ниже. Взгляд Кавеха нервно сполз по телу девочки. Её нога. Капкан впился в икру, пробив кожу и мышцы. Стальные зубья сошлись так плотно, что края раны выглядели рваными, будто их не прорезали, а выдрали. Кровь — густая, тёмная — сочилась по голени, капала на подстилку из листьев и мха, впитываясь в них чёрными пятнами. Вокруг раны периодически пролетали насекомые, девочка отмахивалась и отбрыкивалась целой ногой, подвывая от боли при каждом движении. В воздухе гадко пахло металлом. Кавех поморщился, в углах его глаз горько защипало — не то от жалости, не то от воспоминаний о том, как несколькими месяцами ранее он сам угодил в подобную ловушку — боль была адской. Он прекрасно мог представить, что сейчас чувствовал этот ребенок, сидя в одиночестве в лесу. Пойманная в ловушку, обездвиженная, напуганная — даже с такого расстояния в ее плечах угадывалась крупная дрожь. Она дышала часто-часто, как загнанный зверёк. Кавех быстро преодолел разделявшее их расстояние, окликнул малышку со стороны, предупреждая о своем появлении, а после опустился перед ней на колени. — Не двигайся, — сказал он тихо, руки замерли над ногой девочки, словно пытаясь понять, к чему следует прикоснуться в первую очередь, а чего не следует касаться вообще — нога была такой худющей и хрупкой, казалось — вот-вот и она сломается, надави Кавех на слабое место. Девочка вздрогнула, глаза — огромные, испуганные — уставились на Кавеха. — П-пожалуйста… Он уже протянул руку к капкану, когда понял: если просто разжать его, она истечёт кровью за минуты. — Сейчас будет больно. Если захочешь кричать — кричи, только не дергай ногой, хорошо? Я постараюсь тебе помочь, зайка. Кавех вытащил одну из лямок рюкзака, быстро перерезал ее ножом, так аккуратно, как только смог, обмотал лямкой ногу выше раны и затянул так сильно, как только смог. Девочка вскрикнула, но он не остановился. Пальцы нашли пружину, надавили — стальные челюсти капкана со скрежетом разжались. Кровь хлынула сильнее. Кавех рванул кофту, свернул в жгут и вдавил прямо в рану — как учил его Хайтам. — Тише, тише, зайка, держись. Она закусила губу, слёзы текли по лицу с удвоенной силой, но, вопреки словам Кавеха ранее, так и не закричала. — Давай, поговори со мной. Как тебя зовут? — Ко… Коллеи. — Очень приятно, а меня зовут Кавех. Ты здесь одна? Она кивнула, потом вдруг покачала головой: — Были… были ещё дяди. Очень много. На реке был дом — в той стороне, — Коллеи указала рукой за спину, в ту сторону, куда не столько давно ходили Кавех и Хайтам — в сторону пустой ГЭС. Кавех сглотнул. — Я умру? — Коллеи посмотрела на него, словно дожидаясь того, что Кавех подтвердит ее худшие опасения, но он лишь промолчал, вспоминая маленькую плюшевую игрушку котоволка, найденную им на станции. Кажется, перед ним сейчас сидела ее обладательница. Он снял хайтамовскую куртку, обернул её вокруг худых плеч девочки и поднял ее на руки, уверенно перехватывая в воздухе. Она весила пугающе мало. — Мы идём ко мне. — А нога?.. — Заживет, делов-то. Такая маленькая рана быстро затянется — оглянуться не успеешь, снова будешь бегать по лесу. Он двинулся вперёд, прижимая девочку — Коллеи — крепче к своей груди. Каждый шаг отдавался болью в её сжатых веках, но она больше даже не стонала. Лес вокруг был тихим, только ветер шевелил верхушки сосен. Деревья у кромки леса отбрасывали длинные тени — время, казалось, замерло, не дойдя до полудня. Кавех шёл быстро, но осторожно, избегая корней и ям, старался не трясти груз в своих руках. Коллеи прижималась все ближе и ближе, как маленькое животное, размазывала грязь со щек по его изорванной кофте, и от этого в горле вставал ком. Они вышли к дому быстро — Кавех спешил без оглядки на время, чувствуя себя растерянным, напуганным и сожалеющим одновременно. В этом совершенно не было их вины — ни в том, что девочка угодила в капкан, ни в том, что ее нога была изранена так сильно, — но, как всегда, Кавех чувствовал себя самым виноватым на планете, словно, знай он об этом несчастье, ни за что бы его не допустил. — Ещё немного, — пробормотал он, чувствуя, как кровь Коллеи просачивается сквозь повязку и стекает вниз по его рукам. Кавех намеренно шел медленнее, чтобы не бередить рану. Последние шаги на подступе к дому давались ему особенно тяжело — Коллеи тяжело сопела, Кавех переживал, но старался этого не показывать. — Знаешь, Коллеи, вместе со мной живет мой друг — Хайтам, он может показаться тебе сердитым, — вдруг сказал Кавех, подмигивая малышке, — Но однажды он три дня чинил сломанную куклу для девочки из соседнего с нами дома, потому что девочка выглядела ужасно грустной и все время плакала. Из-под его руки Коллеи слабо улыбнулась. — Правда? — Клянусь. Он, конечно, бывает сердитым, но никогда не ругается. На меня не ругается, на тебя так тем более не будет… — вход в дом был распахнут, когда Кавех, договорив это, резко замолчал. Тень в дверном проёме прервала его. Хайтам стоял на пороге, скрестив руки на груди. Его глаза мгновенно нашли кровавую повязку на ноге девочки. — Что случилось? Кто это? — спросил Хайтам, в его голосе слышалась явная настороженность. Кавех переступил порог, проталкивая всех внутрь — Хайтам посторонился и напоследок плотно хлопнул дверью, отрезая тепло дома от улицы. — Она попала в наш капкан, поранила ногу. Я сказал, что добрый доктор Хайтам сможет ее вылечить так, что даже шрама не останется. Хайтам покачал головой. Пока Кавех продолжал держать на руках любопытную Коллеи, вертящую головой в разные стороны и исподтишка оглядывающую дом, он двинулся в сторону кухни, в спешке расчищая стол и окружающее стол пространство от тарелок, чашек и банок. Их кухня всегда была захламлена — практически полностью, исключая небольшой обеденный участок с самого края стола. Движения Хайтама были точными и быстрыми — разложил бинты, стиранные ими недавно, поставил кипячёную воду, достал бутыль со спиртовой жидкостью. — Положи ее сюда и аккуратно разрежь штанину, старайся не касаться раны, — Хайтам встал рядом, — Сейчас будет немного жечь, тебе придется потерпеть. Девочка кивнула, широко раскрыв глаза. Дождавшись, когда Кавех закончит мучить джинсовую ткань тупыми ножницами, Хайтам принялся обрабатывать рану. Его пальцы — обычно такие жёсткие и уверенные — двигались с неожиданной нежностью, чутко реагируя на любые звуки, издаваемые девочкой. — Ой! — дёрнулась Коллеи, когда антисептик коснулся раны. — Знаю, знаю, — Хайтам смягчил голос, — Но это лучше, чем лечение Кавеха. Он однажды перевязал мне руку так, что я три дня не мог пальцев разжать. — Это потому что ты дёргался! — возмутился Кавех, поддерживающий сжимающиеся потные пальцы Коллеи, вцепившиеся в его руку. Коллеи рассмеялась, и тут же закусила губу от боли. Хайтам возился над раной долго — Кавех старался не смотреть в ту сторону и отвлекал Коллеи разговорами так долго, как только мог — рассказывал о себе, о Хайтаме, о доме, в котором они жили — узнавал возраст девочки и ее увлечения — надо же, ей тоже нравилось рисовать, краем глаза он наблюдал за тем, как, склонившись над чужой голенью, Хайтам зашивал ее наживую, периодически смачивая руки спиртом, а после снова принимаясь за работу — над его губой и у висков выступили неясные капли пота. В конце концов Хайтам принялся за перевязку лишь спустя, казалось, долгое и долгое время, когда Коллеи привыкла к постоянной боли в ноге, а Кавех практически не чувствовал собственной руки. — В целом мы закончили. У нас нет обезболивающего, так что тебе придется немного потерпеть перед тем, как все более-менее заживет. Девочка осторожно приподнялась, чтобы увидеть на ноге плотные слои бинтов — они тянулись от ее лодыжки и доходили практически до колена, пеленая конечность белым коконом. — Спасибо… — Не благодари. Теперь ты ответственна за собственное выздоровление, — Хайтам сделал серьёзное лицо, — Тебе нельзя будет двигаться некоторое время — вертеться, много ходить, бегать — тем более… — Только ты мог сказать подобное ребенку, не правда. Однако Кавех видел, как дрожь в плечах Коллеи понемногу утихает. — Итак, значит — ГЭС? — спросил Хайтам, уже деловито убирая бинты. Он вслушивался в весь разговор Кавеха и Коллеи и выделил оттуда самое главное, Кавех знал — предполагал, вернее, что Хайтам спросит его об этом после, наедине, но совсем не ожидал, что тот начнет выпытывать информацию напрямую у уставшей девочки. Коллеи кивнула на его вопрос. — Одна? — Да… Нет. Были еще другие люди, все погибли… — голос Коллеи дрогнул. Хайтам задержался у шкафа с медикаментами всего на секунду, прежде чем продолжить наводить порядок на своем рабочем месте. Кавех видел, как его плечи напряглись на мгновение, прежде чем он продолжил вытирать кровавые пятна со стола и аккуратно сместил Коллеи обратно на руки Кавеха, молчаливо мотнув головой в сторону дивана. После он достал миску — и налил — практически до краев — наваристого мясного бульона. — Так ты одна ходила по лесу? — уточнил Хайтам, присаживаясь на край дивана с остывшим супом — девочка голодно втянула в себя запах еды и немного поерзала, приподнимаясь. — Я… я знала про ваши капканы. Иногда брала оттуда мясо. Только иногда! — она вдруг посмотрела на Кавеха испуганно, — Я не вредила! Просто… было совсем нечего есть. Кавех присвистнул: — Ты ела сырое мясо? Как ты не — — Я не глупая! — Коллеи нахмурилась, — Я разводила огонь. Я все умею — трут из бересты, сухие грибы-трутовики… Ну, когда совсем закончилась зажигалка. Хайтам продолжал крепко удерживать тарелку, изучая девочку, пока Коллеи быстро черпала суп и заливала им одежду и чумазое лицо. — Где? — В старом водостоке за сгоревшей аптекой. Там кирпичные стены, дыма не видно. Кавех и Хайтам переглянулись. Это было всего в нескольких кварталах от их дома — более того — они проходили мимо сотню раз, но действительно никогда не замечали ничего подозрительного — ни дыма, ни запаха, ни чужого присутствия. Коллеи была тихой и быстрой, хорошо скрывалась — словно мышь, так, что ни Кавех, ни Хайтам не смогли ничего заподозрить. — Одна? — недоверчиво протянул Кавех. Коллеи гордо подняла подбородок: — Я умею прятаться лучше всех. И следы заметать. Хайтам неожиданно фыркнул — самый настоящий, едва уловимый смешок. И Кавех, и Коллеи взглянули на него одинаково недоверчиво. — Значит, наши пропажи мяса — это твоих рук дело? Девочка съёжилась, но Хайтам лишь забрал у нее ложку и отдал пустую тарелку в руки Кавеха. — Не воруй и не ври, когда поправляешься. Это правило. — Вы… вы меня прогоните? Кавех хотел ответить первым, успокоить Коллеи и заверить, что она может остаться с ним так долго, как сама того пожелает — кем бы они были, если бы прогнали на улицу раненого одинокого ребенка? Но Хайтам его опередил: — Ты съела наше мясо. Теперь придется отрабатывать. — Как? — Когда рана заживет — научишься ставить капканы правильно, чтобы больше в них не попадать. Будешь помогать нам по хозяйству, научим тебя охотиться. В углу глаза Коллеи блеснула слеза, но она быстро вытерла её кулаком. Кавех почувствовал дикое желание заплакать самому — но Хайтам сдержал его внезапный эмоциональный порыв своим спокойным взглядом — Кавех лишь поджал губы и отвернулся в сторону. — Я научусь. Я быстро учусь! Хайтам кивнул. — Придется нам установить еще несколько правил, чтобы неприятных ситуаций больше не случалось. Во-первых, — не бродить по лесу в одиночестве, даже если ты знаешь этот лес как свои пять пальцев. Во-вторых, — не оставлять следов — никаких. Твое заметание следов так или иначе выдавало твое присутствие — мы головы ломали, пытаясь узнать, кто именно ворует нашу дичь. — Не… не оставлять следов? — Верно, — Хайтам одобрительно хмыкнул, — Похоже, его ты уже наполовину освоила. Кавех наблюдал, как за окном сгущались сумерки — Хайтам продолжал вести беседу с Коллеи, поучал ее и что-то втолковывал, Кавех слушал их лишь в пол уха, думая о том, с чего весь этот день вообще начался. Что был бы, не поспорь они вчера? И что было бы, если бы Кавеху было лень подниматься с постели сегодняшним утром.

***

После ужина Кавех подхватил Коллеи на руки, несмотря на её слабые протесты. — Ну уж нет, зайчик. С такой ногой по лестнице не полазать, — сказал он, осторожно поднимаясь по скрипучим ступеням. Хайтам шел следом за ними, шаг в шаг, лениво потирая рукой перилла. Дверь в детскую скрипнула. Комната была маленькой, но уютной — все та же узкая кровать с выстиранным уже одеялом, смешные настенные рисунки, намалеванные детской рукой, шкаф у окна, звезды на потолке — Кавех протер пыль несколькими днями ранее и вымыл полы, так, что комната приобрела практически жилой вид. Призрак пустоты все еще порой бродил здесь, Кавех плотнее закрывал дверь, чтобы не выпускать его наружу, в более жилую и живую часть дома. — Здесь спал я, когда был маленьким, — он уложил Коллеи на кровать, поправляя подушку. Девочка потрогала одеяло, рассматривая вышитый орнамент, так неловко и аккуратно, словно боялась, что ее тут же прогонят с постели. Оглядывала комнату, привыкая к своему новому дому — ее взгляд бегал до тех пор, пока она не зацепилась им за мягкую игрушку, краденную с ГЭС. — Это мой! — вскрикнула она удивленно, указывая на котоволка, сидящего у подоконника, — Его зовут Куйлейн! Кавех снял котоволка с подоконника, отряхнул от пыли и невидимой грязи, прежде чем передать игрушку хозяйке — та быстро притянула Куйлейна ближе к сердцу и укутала в своих объятиях, больше не задавая лишних вопросов. Кавех также ничего ей не сказал, даже не удивился — если на ГЭС и жил ребенок, то кому, как не ему могла принадлежать подобная вещь? Кавех просто мотнул головой и присел на свободный край кровати, заботливо подтыкая одеяло. — Раз уж ты теперь наша гостья-пленница, тебе полагается сказка на ночь. — Я не пленница! — Ах да, прости. Наш маленький вор-рецидивист, — поправился он с торжественной серьёзностью. Хайтам прислонился к дверному косяку, скрестив руки, но Кавех видел, как уголок его рта дернулся в едва заметной улыбке. Он не заходил в комнату, но наблюдал за всем этим издалека, словно также, как и Коллеи, ждал сказки на ночь от Кавеха. — Итак, — Кавех сделал таинственное лицо, — жил-был храбрый, но очень глупый рыцарь, как-то раз он отправился в лес… — Это про тебя? — перебила его Коллеи. Хайтам снова улыбнулся, но Кавеха это лишь возмутило. — Нет! Это… это вообще-то про Хайтама! — Кавех указал на него пальцем, — Так вот, этот рыцарь решил отправиться на подвиг, он думал, что может перехитрить лесную ведьму, жившую глубоко в чаще леса. — Глупо было бы дурить ведьму, тебе так не кажется? — вставил Хайтам. — Сказка чья — твоя или моя? Раз такой умный — сам садись и рассказывай. — Сказка не была моей инициативой, раз уж начал — постарайся ее закончить, — Хайтам поднял бровь. — Это же фантазия, она не должна быть логичной и понятной. — Понятной для пятилетних? — Мне вообще-то десять! — возмутилась Коллеи, но глаза её смеялись. Кавех вздохнул. — Ладно. Хорошо. Отлично. Вот вам другая сказка. Более понятная, раз уж публика просит. Жил-был идиот, который вечно всем перечил… — Наконец-то правдивая история, — пробормотал Хайтам. Коллеи захихикала, потом зевнула — широко, по-кошачьи. Глаза ее, казалось, слипались, и каждое движение ресниц опускало веки все ниже и ниже — девочка практически засыпала, но упорно старалась слушать историю Кавеха и ремарки Хайтама. Кавех, заметив это, выпрямился. — Спокойной ночи, зайка, — он поправил одеяло в последний раз, и погладил Коллеи по голове, так мягко, как только мог — челка девочки забавно топорщилась и прорехами открывала лоб. Кавех попытался поправить волосы — те, непослушные и лохматые, снова приняли привычное положение, не слушаясь чужой руки. — Если что — кричи, — шепотом добавил он напоследок, — Хайтам встанет первым, чтобы защитить тебя от монстров. За дверью раздалось недовольное ворчание. Коллеи улыбнулась, уже почти засыпая, и пробормотала что-то неясное, погружаясь в сон. Дверь в их спальню закрылась с тихим щелчком. Хайтам задвинул штору, оставив только узкую полоску лунного света, струящегося сквозь занавески. Кавех плюхнулся на кровать, не переодеваясь, и уставился в потолок. — Она напоминает мне ту девочку из поселения у Омаха, — вдруг сказал он, голос чуть дрогнул, — Помнишь? Несколько лет назад, из семьи, которая кочевала между городами. Они, кажется, хотели найти безопасное место, чтобы спрятать детей. Хайтам сел рядом, взяв с тумбочки потрёпанную книгу. — В следующий раз расскажи Коллеи нормальную сказку, у тебя как-то очень туго с импровизацией выходит. — Хайтам. — И никаких больше рыцарей. Ты в курсе, что в средневековье делали реальные рыцари? С исторической точки зрения… Кавех перевернулся на бок, сжав кулаки. — Мы могли её убить. Наш капкан. Ночью ее бы растерзали хищники. Или — не знаю, хуже ли это — она могла бы медленно истекать кровью, пока не умерла бы медленной и мучительной смертью. Хайтам закрыл книгу. Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. — Она жива, — наконец сказал он, — И теперь у неё есть — сомнительно хороший — дом. И вряд ли она снова попадется в капкан, если будет ходить с нами повсюду, мы присмотрим за ней. Кавех провёл рукой по лицу — пальцы дрожали. — Чёрт, я… я видел её ногу. Эти рваные края раны, кровь… Голос сорвался. В следующий момент он почувствовал тепло — лёгкое, осторожное давление на плечах и спине. Хайтам обнял его. Кавех не помнил, обнимал ли его Хайтам хоть раз — с такой трепетной нежностью, в порыве успокоить и приободрить. Это было тепло и сладко — так сладко, что сердце сжималось от тоски и счастья одновременно. — Ты всегда так, — прошептал Хайтам, — Видишь чужое несчастье и сопереживаешь так, словно это случилось с тобой. Знаешь ведь, что оно того не стоит — нам всегда в первую очередь следует заботиться о самих себе — но все равно лезешь во все это, стараясь помочь. А сейчас, смотри — плачешь больше, чем сама Коллеи, которая едва не лишилась ноги. Кавех хлюпнул сквозь слёзы. — А ты всегда помогаешь мне, ну и что с того. Хайтам не ответил. Только пальцы его чуть сильнее сжались у позвоночника, Кавех чувствовал чужое тепло даже сквозь одежду, оно бегало от холки и ниже, когда Хайтам поглаживал его спину. За стеной послышалось чихание. — Она останется? — Кавех вытер лицо. — Пока мы не найдем кого-нибудь, кому мы можем ее сплавить. — То есть навсегда. Хайтам вздохнул. — Спи, идиот. Но руки его не разжались, пока Кавех окончательно не заснул.