Genesis

Кавех тяжело переступал особенно грязные снежные выемки, получасом ранее он также перевалочно и недовольно шел в другую сторону по неглубокому сугробу, растянувшемуся вдоль старой лесной тропы. Под тонким настом из слежавшегося снега хлюпала ледяная вода, смешанная со снежурой. Каждая нога Кавеха с противным чавкающим звуком проваливалась в ледяную жижу — та журчала, чвакала и расплескивалась — летом здесь была грязь, зимой — сугробы, местность оставалась труднопроходимой вне зависимости от сезона, и это раздражало особенно сильно. — Когда же все это закончится… — сквозь дрожащие зубы произнес Кавех, горячее облако пара вырвалось изо рта и вознеслось к чистому лесному небу. Кавех, чувствуя, как леденящая влага через мгновение пропитала ткань штанин и принялась холодить пока еще сухие ступни, попытался ускорить шаг, но это лишь заставило воду с неприятным плеском разбрызгиваться ещё сильнее — день был бодряще-холодным и ясным, предсказывая гораздо более сильные холода на будущей неделе. На плече Кавеха болталась тушка тощего зайца, в другой руке он нес тяжелую железную ловушку, с которой с трудом снял добычу — шерсть бедного зайца едва отдиралась от ловушки, ее клоки все также висели примороженными на острых зубьях. Вернуться с пустыми руками Кавех не мог, но все более пропитывающаяся ледяной водой штанина казалась ему несправедливо высокой платой за короткую вылазку из дома. Тот факт, что он вновь проиграл Хайтаму в споре и был вынужден выходить на улицу в этот день, когда делать этого не хотелось от слова совсем — омрачал утреннее хорошее настроение. Кавех шел, сосредоточенно ругаясь и стараясь ступать на более твёрдые участки, но сугроб был обманчиво однороден. В ближайшем будущем маячила необходимость сушить одежду у огня и тихая надежда, что Хайтам уже растопил камин к его возвращению и самому Кавеху не придется тратить на это лишнее время. С приходом осени выживание становилось все более суровой проверкой на прочность — но осень не шла ни в какое сравнение с зимой. Природа, ранее щедро делившаяся ресурсами — ягодами, орехами, мясом и рыбой — стала скорее врагом, завьюживая череду дней метелями с колким снегом и редкими ледяными дождями в менее злостные на холода дни. Одним из плюсов — они, конечно, все равно были — стал снег, который можно было топить и использовать вместо воды из пруда. Это было более заморочено — снег содержал в себе целый комплект микробов и грязи, которую необходимо было тщательно фильтровать после длительной растопки. Ночи удлинялись, температура неумолимо опускалась всё ниже. Дров для обогрева требовалось все больше, а их заготовка превращалась в опасное предприятие — каждый выход за валежником был рискованным — мокрые от дождя и опавшей листвы ветки плохо горели, появлялась необходимость просушивать их и искать для этого место в доме, а редкие сухие поленья находились нечасто. Охота усложнялась — дичь становилась осторожнее, часть животных ложилась в спячку, птицы улетали на зимовку, а следы на влажной земле было труднее отследить — рано или поздно их все также заметал свежий снег. Простуда, которую летом можно было перенести на ногах, зимой легко перерастала в воспаление легких. Нехватка медикаментов и антибиотиков делала любую болезнь потенциально смертельной. Раны, даже небольшие, в условиях сырости и холода заживали мучительно долго и часто гноились — Кавеху, Хайтаму и Коллеи пока что везло — все они оставались также крепки здоровьем, но Кавех чувствовал — ему крупно повезет, если после сегодняшних приключений он не заболеет и не заразит простудой остальных. Сырость проникала повсюду — в дом, одежду, запасы; постоянная промозглость угнетающе действовала на психику — это могли исправить разве что заснеженные, чистые и красивые пейзажи — в декабре правда все равно сопровождающиеся пасмурным небом. В феврале небо должно было стать безтучным на долгие-долгие дни — вплоть до весны, но до февраля нужно было еще дожить. Зима проверяла на прочность не только физическую выносливость, но и силу духа. Она отделяла тех, кто просто умел прятаться и драться, от тех, кто был способен планировать, запасаться и адаптироваться к меняющимся погодным условиям — и проводить ее вдвоем — не считая ребенка — Кавеху и Хайтаму предстояло впервые. Хотелось надеяться, что время пролетит быстро и у них все получится — но Кавех, замерзший и недовольный, отпинывался от этой мысли и продолжал брести до дома, нахохлившись и поплотнее запахнув одежду. Первым, что бросилось Кавеху в глаза, когда он, продираясь сквозь заснеженные кусты, наконец свернул на знакомую тропинку к дому, был тонкий столб дыма, вздымающийся из печной трубы ровной полосой, — Хайтам подумал о Кавехе и затопил камин, прогревая комнаты и может быть даже еду к его приходу. На мгновение это простое наблюдение вызвало в груди Кавеха прилив слабого, но стойкого облегчения. Однако почти сразу же, едва Кавех перевел взгляд с крыши на землю, облегчение сменилось резкой, до боли знакомой настороженностью — на подъездной дорожке, отчетливо видные на утоптанном снегу, лежали свежие, четкие следы автомобильных шин; у крыльца, стояла машина. Узнавание догнало следом — это был старый, видавший виды Форд его дяди Берта. Тот самый, потрепанный, с поцарапанными дверями и узнаваемым силуэтом, на котором Альберт когда-то подвозил их с Хайтамом до Брокен-Боу. Кавех не видел дядю с лета и машина, припаркованная у дома, прибавила ногам силы — Кавех помчался вперед так быстро, как только мог, радостно улыбаясь самому себе. Плохое настроение испарилось, словно его и не было. Неожиданный визит в их уединенное убежище в такое время года и в такой час мог быть связан с вестями, а в их мире новости редко бывали хорошими, тем не менее Кавех, предчувствуя скорую встречу, старался об этом не думать — все плохое, что могло с ними случиться, уже давно случилось — дядя Берт мог захотеть увидеть единственного племянника и без повода, как это всегда бывало в детстве. Кавех ворвался в дом, с силой захлопнув за собой дверь — с него потоками стекала талая вода, образуя на полу быстро растущую лужу и даже ковер у двери не мог впитать все полностью. Кавех тяжело дышал, пытаясь справиться с окоченевшими пальцами — он откинул зайца в сторону, грязный капкан полетел туда же, издавая громкий грохочущий звук при падении. Первым делом он принялся за сапоги — ухватился за скользкое голенище и с мокрым хлюпающим звуком стащил с ноги первый, затем второй сапог, после стал дергать куртку в попытке поскорее стянуть ее с себя — молния заедала, пропитанная влагой ткань не поддавалась, и он с силой дергал ее вниз, едва не прорывая. — Ну и видок у тебя, племянник! — раздался басистый голос где-то впереди, и прежде, чем Кавеху наконец-то удалось справиться с курткой и втянуть ноги в домашние тапочки, его сжали в теплых медвежьих объятиях. Дядя Берт пах так знакомо и приятно, что Кавех, обхватив того в ответные крепкие объятия, посильнее втянул знакомый запах, счастливо улыбаясь. В коридоре на короткий миг воцарилась самая настоящая идиллия, прерывать которую совершенно не хотелось. Ее, однако, так или иначе разорвал оглушительный лай, прозвучавший прямо у ног Кавеха. Пес, чья шерсть была покрыта слоем уличной грязи, с размаху ткнулся мордой в промокшие штанины Кавеха, оставив новые темные разводы поверх старых, а затем принялся лихорадочно крутиться на месте, разбрызгивая во все стороны талую воду и комья снега. Завершив это импровизированное знакомство, он снова оглушительно гавкнул — на этот раз прямо в лицо Кавеха, которого, от неожиданности, пробрала легкая дрожь. Пес гордо улёгся посреди лужи, как ни в чём не бывало, и начал вылизывать и обкусывать свой грязный виляющий хвост. — Ты успел завести собаку? — Есть такой момент. Вы тут, я смотрю, тоже не теряли времени. И когда вы успели ребёнка завести? — Кавех полыхнул щеками и отодвинул дядю в сторону, все также не отводя глаз от большого мохнатого пса, по виду совершенно счастливого, здорового и откормленного. — Мы просто подобрали ее в лесу, Хайтам разве не рассказывал? Как давно ты вообще приехал? Меня, наверное, только полчаса не было дома. — Из твоего друга рассказчик такой себе, сам ведь знаешь, — Альберт широко улыбнулся, пропуская Кавеха глубже в дом, ближе к огню, чтобы тот окончательно отогрелся и избавился от морозного уличного запаха, пропитавшего волосы и одежду. Кавех и Альберт устроились у камина, они придвинулись как можно ближе к пламени, рядом с каминной решеткой. Жар приятно окутывал тело, прогоняя остатки уличного озноба, и в этой уютной истоме даже грубоватое морщинистое лицо Альберта смягчалось. Кавех, откинув голову на плечо, чувствовал, как усталость медленно отступает под мерный треск горящей древесины. По другую сторону комнаты от них, в своем привычном месте на диване, сидел Хайтам. И, хотя Коллеи не было видно в гостиной, её незримое присутствие наполняло весь дом. Из дальних комнат, сквозь закрытые двери, доносились отголоски безудержного веселья — громкий, взволнованный лай убежавшего пса, вскрики и счастливый смех девочки. Судя по топоту и перемежающемуся визгу, они затеяли бурную игру. Звуки их возни то приближались, заставляя Хайтама на мгновение поворачивать голову, то снова удалялись вглубь дома, оставляя после себя лишь приятное звучное эхо. Альберт лениво помешал угли в камине кочергой. — Смотри-ка, твоя девочка с Псом как родные стали, — он ухмыльнулся, глядя на Кавеха, —С первого взгляда подружились. Кавех согласно кивнул, с наслаждением потягиваясь и разминая мышцы — тепло огня наконец-то начало прогонять ледяной холод, въевшийся в тело. — Кстати, а где Юнус? Я думал вы друзья не разлей вода, всегда вместе? — Юнус остался в Убежище. С семьёй, — Альберт покачал головой, и в его глазах засветилась смесь радости и легкой тоски, — Представляешь, нашёл свою дочь. Оказывается, все эти годы она была в карантинной зоне, выжила как-то. Теперь они восстанавливают потерянное время, не мог я его оторвать от такого ради поездки. Кавех понимал — дядя рад за товарища, но за этой радостью скрывалась своя, давно зарубцевавшаяся, но всё ещё ноющая рана — он наверняка думал о тёте Хелен. Как бы ни был ясен и необратим факт смерти близкого человека, в самом потаенном уголке души всегда теплилась иррациональная искра: а вдруг? Вдруг они ошиблись? Вдруг все их близкие выкарабкались, нашли убежище, выжили вопреки всему? Это была тоска, принимающая форму призрачной, невозможной надежды, которая лишь подчёркивала горечь утраты. И сейчас, глядя на Альберта, Кавех видел в его взгляде ту же самую, знакомую до боли, тихую печаль. Не было ни дня, когда Кавех бы не скучал по родителям, когда боль от их потери ослабевала. — Ладно уж, не будем о грустном, — Альберт прихлопнул Кавеха по плечу тяжелой рукой, пытаясь подбодрить и себя, и его, — Вернемся к делам насущным. Где вы откопали ребенка в такой глуши? Я жду всех подробностей. Кавех и Хайтам коротко переглянулись — быстрый, почти невидимый взгляд, в котором промелькнули все события последних недель. Они так же кратко, опуская самые тяжёлые детали, обрисовали ситуацию: наткнулись в лесу, была одна, нуждалась в помощи. Альберт внимательно выслушал, кивая, а затем махнул рукой в сторону коридора — рассказал, что пса он нашёл примерно так же — голодного, грязного и совершенно одного у обочины давно забытой дороги. Вдаваться в подробности того, что осталось за кадром их историй, никто не стал — некоторые детали в этом мире были лишними даже между самыми близкими. — У него нет имени? — Почему это нет? Есть. Его зовут Пес. — Пес? — Кавех моргнул, — Кто додумался дать собаке такую глупую кличку? — Юнус. А я уж спорить с ним не стал, как назвали — так назвали. — И не поздно поменять? — Кавех скептически покосился в сторону коридора, где было слышно, как Пес топает лапами. — Да он откликается на что угодно, хоть на «Эй ты!». Выбирай, если хочешь, он быстро привыкнет к новому имени. Кавех задумался на секунду, глядя на огонь в камине. — Мехрак, — сказал он наконец. — Пусть будет Мехрак. Альберт не стал уточнять значение или переспрашивать — казалось, его совсем не волновало, будет ли у собаки какое-либо имя в принципе. Мехрак звучало вполне благородно и грозно, особенно для дворняги, слоняющейся по свету. Хайтам в свою очередь все также сидел на диване, отстраненно наблюдая за сценой у камина. Пока Кавех и Альберт говорили о кличке пса, его мысли были заняты практическими вопросами — Хайтам давно заметил ящики с припасами, которые привез с собой Альберт, и теперь обдумывал, как оптимально распределить ресурсы. В ящиках лежали банки с консервированным мясом — запасов самого мяса в доме было не мало, но они были бы полными глупцами, если бы отказались от консерв — их стоило убрать подальше — в самое прохладное место, — и использовать по мере истощения других ресурсов. Мёд в жестяных бидонах наоборот стоило бы держать подальше от сырости и не использовать понапрасну — он мог бы помочь во время простуды, особенно с условием того, что лекарств было не достать. Овощные консервы являлись самыми ценными — их заготовленный на зиму рацион был ужасно скуден на витамины, и овощи пришлись как нельзя кстати. Приезд Альберта пришелся как нельзя кстати. — Альберт, — заговорил наконец-то Хайтам, привлекая к себе внимание, — Какие у тебя планы? Надолго задержишься? — На пару недель, если не возражаете, думаю застать с вами Рождество. Кавех тут же встрепенулся: — О, это было бы замечательно! В таком случае тебе лучше перебраться в нашу комнату наверху — спальное место там гораздо более удобное, а мы с Хайтамом поспим в гостиной — диван там раскладывается, для нас это не составит труда. — Не стоит, племянник, — Альберт отмахнулся, неловко улыбаясь, — Я и на диване прекрасно… — Дядя Берт, — Кавех мягко, но настойчиво перебил его, — Мы моложе, нам и на раскладушке сойдёт. А тебе с твоей спиной нужен нормальный сон — в конце концов ты наш гость, приехал, чтобы нас навестить и привез нам припасов. Это меньшее, что мы бы смогли для тебя сделать. Хайтам лениво угукнул, подтверждая слова Кавеха, и Альберт, сдавшись уговорам, в конце концов согласился. Они болтали еще некоторое время, обсуждая ситуацию с зараженными в южных частях Америки, прежде чем дверь в гостиную с грохотом распахнулась, и в комнату ворвались вихрь из смеха, лая и топота — Коллеи, с растрепанными волосами и раскрасневшимися щеками с визгом носилась вокруг стола, придерживая над головой толстую кость животного, а огромный мохнатый Мехрак, счастливо помахивая хвостом, стремглав несся за ней вслед, пытаясь запрыгнуть на девочку и отобрать у нее еду. В пылу погони они не заметили друг друга на повороте и столкнулись, с грохотом повалившись на пол, скатались в клубок из конечностей, не прекращая голосить и отбиваться. Не успел их пыл немного охладиться, как они, загнанно дышащие и явно уставшие, вновь поднялись, и погоня возобновилась с большей силой. В самый разгар этой неразберихи Мехрак, увлекшись, задел боком тяжелый деревянный стол — тот в свою очередь заскрипел, сдвинувшись с места, а Коллеи, потеряв равновесие, с громким «Ой!» и испуганным поскуливанием шлепнулась прямиком на Альберта, растянувшегося спиной к камину. На мгновение в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым посвистыванием мокрого собачьего носа. Коллеи, широко раскрыв глаза, с ужасом смотрела на Альберта, уцепившись, тем не менее, за прыткий собачий хвост, замерший вместе с прекращением потасовки. Альберт не рассердился. Он лишь глубоко — полной грудью — вздохнул, приподнялся с пола, — а затем его большие, теплые руки мягко, словно по-отечески, обняли и прижали к себе обоих виновников переполоха — и взъерошенную, запыхавшуюся девочку, и виновато подгавкивающего Мехрака. — Ну-ну, тише, тише, — произнес Альберт спокойным, низким баритоном, усаживая их поудобнее рядом с собой, — Такими темпами вы тут все до основания разнесете. Давайте-ка лучше придумаем игру поспокойнее. Например, в слова или в города. Или, — он подмигнул Коллеи, — Мехрака научим командам. Он у нас щенок не из благородных, было бы неплохо привить ему послушания и порядка. Кавех медленно поднялся, изображая легкую усталость после долгого сидения у камина. — Что-то у меня разыгрался аппетит, — произнёс он, обращаясь скорее к самому себе, чем ко всем присутствующим в комнате, — Пойду, займусь ужином. Хайтам, подсобишь? Сейчас нас четверо, не включая Мехрака, думаю, не я один здесь голоден — вдвоём с ужином мы управимся быстрее. Хайтам встретился с ним глазами — молча кивнув, он поднялся и последовал за Кавехом в кухню. Решено было готовить густой мясной суп — простое, но сытное блюдо, идеальное для зимнего вечера — Кавех представлял, как он будет греть тело изнутри и с наслаждением мечтательно вздыхал. Он потянулся за банкой овощей, пытаясь протиснуться мимо Хайтама — прежде чем он успел приложить усилие, рука Хайтама легла на его запястье, отстраняя, а другая легко извлекла банку. Этот жест был настолько привычным, что Кавех только покачал головой с притворным раздражением. — В прошлом году в это время мы были в Госпитале, там ведь совсем по-другому ощущалась зима, — сказал он, шинкуя маринованные огурцы, — Даже празднование Рождества было другим. Хайтам, стоявший у плиты, на мгновение замер, затем снова принялся помешивать суп: — Оно ощущалось другим, потому что нас на нем не было. Мы были в карауле. — Ребята даже гирлянды какие-то нашли. Помнишь, как снег засыпал? Ты свой плащ натянул с капюшоном, а я воротник поднял. И мы молча сидели, слушали, как они внутри поют «Поспешают к Вифлеему пастушки». Даже красиво было, жаль, что не удалось в этой попойке поучаствовать. — Мы выполняли свою работу. Кто-то должен был нести вахту. — Мы могли зайти внутрь, хоть ненадолго. Но мы не зашли. Мне тогда показалось… Что нам было лучше вдвоем там, в той тишине, чем со всеми остальными. Хайтам ничего не ответил. Он лишь снял кастрюлю с огня и поставил её на подставку. Аромат готовящегося супа, вобравший в себя запахи поджаренных овощей, тушёного мяса и специй, медленно расползался по дому, притягивая голодные рты к кухне — первой в проеме показалась Коллеи. Она стояла у двери, несмело переминаясь с ноги на ногу, но ее нос предательски вздрагивал и принюхивался. Кавех, помешивая суп в кастрюле, заметил её и улыбнулся: — Сбегай, позови всех к столу, пожалуйста. Когда вся компания собралась в гостиной, стало ясно, что мест катастрофически не хватает. Диван и табурет — для троих взрослых, ребенка и огромного пса, уже устроившегося на половике в ожидании подачки с высунутым языком, этого было явно недостаточно. Кавех и Хайтам взялись за противоположные концы старого обеденного стола, сдвигая его вплотную к дивану, Альберт тем временем придвинул табурет и занял его, тяжело опускаясь на шаткую седушку. Коллеи устроилась на диване, поджав под себя ноги, Хайтам собирался сесть рядом с ней, но Кавех, опередив его, молча опустился на место посередине, уступив Хайтаму свободный край дивана — они придвинулись так близко друг к другу, что диван с их стороны надрывно вскрикнул. Хайтам сделал глоток супа, задумчиво провёл языком по небу и положил ложку обратно в миску. — Странный вкус, — произнес он, внимательно разглядывая содержимое тарелки, — С горчинкой. Кавех, не отрываясь от супа, лишь усмехнулся в ответ: — Ага. Я постарался положить в твою порцию как можно меньше любви. Уголок рта Хайтама дрогнул. Он снова поднял ложку, внимательно рассмотрел её содержимое, будто пытаясь обнаружить недостающую любовь — или наличие лишних ингредиентов, и снова отправил её в рот. — Придется терпеть, — заключил он с невозмутимым видом, Мехрак гавкнул, вторя этим словам — его, вероятно, не так заботила легкая горчинка в супе, как в целом само его наличие в миске под столом.

***

Диван был полутороспальным — Кавех понял это лишь в моменте, когда они с Хайтамом вытягивали нижний ярус и застилали свою новую постель — отступать на тот момент уже было поздно. Когда они лежали спиной к спине — Кавех у стенки, а Хайтам на краю, стараясь не сталкиваться в тесном пространстве, Кавех осознал свою оплошность дважды. Осознал, но не пожалел — его родители всегда уступали кровать дяде Бену, и Кавех, не забывший об этом до сих пор, просто не мог поступить иначе. — Сегодня вечером… — заговорил Кавех, дергано укладываясь на спину, — Я не смог придумать для Коллеи ни одной сказки, кажется мой запас историй иссяк. Кончилась даже классика — она сама это отметила, когда я стал рассказывать Красную шапочку по четвертому кругу. Сначала Хайтам ничего ответил — Кавех было подумал, что тот и вовсе уснул, — но после пары минут молчания он в конце концов заговорил с Кавехом: — В один момент тебя нельзя заставить помолчать, в другой — иссекает фантазия. Ты всегда находишь что мне сказать, просто подумай над новой сказкой подольше. — Ну спасибо. Если бы я мог — я бы так и сделал. — Выбери другой подход к историям. Ты пробовал рассказывать ей какие-нибудь древнегреческие мифы? Кажется, ты знаешь их немало. — О, а ты ведь прав. Сейчас и сезон подходящий. Зимой небо — это нечто совершенно особенное. Ты ведь наверняка замечал, что сейчас звёзды выглядят ярче? Воздух холоднее, суше, нет той летней дымки. И если летом у нас доминировал Летний Треугольник с Вегой, Денебом и Альтаиром, то сейчас… Сейчас на юге властвует Орион, — Кавех замолчал, давая Хайтаму возможность представить эту картину, — А если поднять взгляд выше, к зениту… Там Капелла, коза. Вскормила молоком Зевса, когда тот прятался от Кроноса ребенком. — Что еще? — Вот взять к примеру Вегу — если в легендах древней Греции она по сути отошла на второй план, в арабских легендах все по-другому. О, про нее также есть китайская легенда, но я помню ее хуже — Вега была дочерью бога солнца и талантливой ткачихой, влюбленной в Альтаира — королевского пастуха. Ее отец поженил их, но они так и не смогли быть вместе. — Почему? Кавех? Кавех, уставший за день, не удостоил Хайтама ответом — его дыхание стало ровным и глубоким, он замолчал, оборвав историю на середине. А Хайтам лежал без сна, прикованный к краю дивана, лежал почти неподвижно — каждое его движение могло разбудить Кавеха или сбросить их обоих на пол. Через время послышался шкреб собачьих когтей по полу — пес, видимо, счел, что его место — именно здесь, у их постели. Он сладко посапывал, временами переходя на громкий, раскатистый храп, который в тишине ночи звучал просто оглушительно. Хайтам смотрел в потолок, слушая дуэт храпа Мехрака и ровного дыхания Кавеха. Спать было невозможно. Он попытался осторожно перевернуться, но диван жалобно заскрипел, а Кавех во сне пробормотал что-то неразборчивое и бросил руку ему на бок, окончательно лишая Хайтама и намека на комфорт. После, словно инстинктивно ища тепло, Кавех закинул холодную ступню на теплую ногу Хайтама и крепко их сплел. Хайтам замер на секунду, затем, не раздумывая, сам сместился к центру дивана, освобождая Кавеху место и позволяя тому устроиться поудобнее. Он почувствовал, как лоб Кавеха уперся в его висок — дыхание спящего теперь было слышно особенно четко и громко — ровное, теплое, оно обжигающе горячим потоком касалось его шеи и плеча. По спине Хайтама бежали мурашки. Хайтам закрыл глаза, сосредоточившись на ритмичном звуке дыхания у своего виска. Его сердце зашлось бешеным стуком. «Нам было лучше вдвоем там, в той тишине, чем со всеми остальными». Я люблю его, — подумал Хайтам неожиданно, мучительно сильно поджимая губы, смыкая веки все крепче и крепче, — я бы отдал за него все, что у меня есть. Сон не шел. За окном вновь начал падать снег.