Genesis

В конце концов, что отличало рождественский стол от обычного? Хайтам зацепил ножки стула стопами и жевал твёрдую, скомкивавшуюся кашу, запивая особенно крупные слипшиеся куски холодным, уже выдохшимся чаем. Дом был пустым — не просто тихим, а вымершим, остылым и одиноким. Жизнь была странной и уродливой штукой: в канун Рождества соседние дома сияли светом гирлянд и искрились на заснеженных крышах, их цветные блики отражались обледенелыми сугробами. Окна дома Хайтама оставались тёмными. Отец, кадровый офицер, снова задерживался в части. В жизни военных, особенно карьерных, как у его отца, не было понятия «график» или «выходной». Были учения, внезапные проверки, дежурства и постоянная готовность к развёртыванию — семейные праздники всегда проигрывали служебным обязанностям. Задержаться отец мог по какой угодно причине — от бумажной волокиты до подготовки к внезапным проверкам, иногда Хайтаму казалось — тот подбирал причины каждый день, лишь бы не появляться на пороге дома. Его отсутствие было такой же частью порядка вещей, как и армейская идеально выглаженная форма, висевшая в шкафу. Мать взяла дополнительную смену в больнице — не от большой любви к работе, — она пыталась отложить немного денег на будущий учебный год Хайтама, на книги, на дополнительные занятия, которых требовала хорошая научная школа. Её жертвенность была тихой и будничной, без драмы. Но даже если бы они оба были дома в тот вечер, это совершенно ничего бы не изменило. Обед прошёл бы в том же гнетущем молчании, нарушаемом лишь звоном приборов. Отец спросил бы об оценках и дисциплине, мать попыталась бы улыбнуться, а Хайтам молча доел бы свою кашу, чувствуя, как праздник за стеной становится всё громче, а атмосфера в их доме — всё напряжённее. Разница была лишь в том, что в одиночестве не нужно было притворяться, что это — нормально. Они не были верующими — мать когда-то была, но брак с отцом, человеком, для которого вера была показателем слабости, медленно, но верно выжег в ней всякую потребность в этом. Рождество было под негласным запретом, Пасха тоже, День Благодарения — тем более. Праздники были ненужным излишеством, а излишеств в их доме не терпели. Иногда Хайтам праздновал с мамой свой день рождения. Это была та редкость, ради которой он был готов терпеть годы безрадостных, серых будней. В те дни мама нарушала все неписаные правила. Она водила его в ближайшую дешёвую пиццерию с липкими столиками и яркими неоновыми вывесками, заказывала одну маленькую пепперони и, как величайшую роскошь, молочный коктейль — с толстым, пышным слоем взбитых сливок, посыпанных крошкой шоколада и политых карамелью. Для Хайтама это была единственная возможность в году съесть чего-нибудь по-настоящему сладкого, запретного. Он медленно пил свою порцию, растягивая удовольствие, так долго, как только мог. И лишь много лет спустя, уже взрослым, Хайтам с болезненной ясностью понимал то, что ускользало от него в детстве: мама никогда не брала ничего для себя. Ни пиццы, ни коктейля. Она сидела напротив, с улыбкой наблюдая, как он ест, и пила воду из бумажного стаканчика. Её праздником было его счастье — мимолётное, купленное ценой её ещё одной тихой жертвы, о которой он тогда даже не догадывался. Был ли в этой жизни хоть какой-то смысл? От Хайтама требовалось соответствие жёстким, взрослым критериям — оценки, дисциплина, физическая подготовка. Но помимо этого от него ждали чего-то большего, невысказанного — отец словно пытался взрастить в нём странную жестокость — или, скорее, хладнокровную расчётливость, лишённую жалости. Он никогда не говорил о своих планах открыто, но Хайтам знал: тот ждал от него схожей карьерной лестницы — военная школа-интернат, затем военный колледж, возможно, даже военно-медицинская академия. Это было бы безупречное продолжение семейной линии, вылепленной на протяжении многих лет армейской династии. И это был единственный раз, когда Хайтам, невзирая на ожидание отца, предал его. «Не живи той жизнью, которую прожила я, — сказала ему мать в свой последний вечер, её голос был тихим, практически увядающим, — Ты рожден для гораздо больших вещей. На твоём счету скоплено немного денег. Выбери то учебное заведение, которое тебе понравится. Их хватит на переезд и независимую от твоего отца жизнь. Ты ведь умный мальчик. Ты справишься». Её ладонь, холодная и удивительно лёгкая, мягко коснулась его щеки, нежно оглаживая кожу пальцами. Этот разговор стал их последним. Она умерла через час. И Хайтам знал — эти несколько простых фраз, этот последний материнский подарок, повлияли на него сильнее, чем все наставления, приказы и суровость отца. Знал ли Хайтам, что его жизнь, только-только обретшая хрупкую форму свободы, рухнет в кромешный ад всего через несколько лет? Знал ли он, что ему предстоит увидеть, как отец, предотвращающий влияние кордицепса на свое тело и разум, в рождественскую ночь 2014 года самолично отправит себе пулю в висок? Знал ли он, что на пепелище этого мира он встретит Кавеха — шумного, неправильного, невыносимого Кавеха, который перевернёт всю его вселенную с ног на голову? Отец никогда бы не одобрил этого. Не одобрил бы ни выбора, ни того, во что этот выбор превратил Хайтама. Возможно, он даже попытался бы их убить — и Хайтама, изменившегося до неузнаваемости, и Кавеха, подтолкнувшего его на эти изменения. Но отца не было. А Кавех был — сидел рядом, заливаясь легким, пьяным от счастья смехом. И странным образом Хайтам понимал — это единственное, что отец никогда не смог бы у него отнять. Даже если бы был жив. В конце концов, что отличало рождественский стол от обычного? Дело было не в богатстве блюд — на столе стояла простая еда: густая похлёбка из тушёной дичи с кореньями, засахаренный мед, поджаренные мясные стейки и странное мутное желе тёмно-рубинового цвета, сваренное из засушенных ягод и желатина, вытопленного долгим кипячением из обрезков костей. Дело было также не в украшениях — их дом был беден на такие вещи. Уцелело несколько хрупких стеклянных шаров, которые теперь висели на еловой ветке в углу. Всё остальное составляла найденная в старых коробках мишура, поблёкшая и местами порванная, и обрывки золотых лент, развешанных под потолком. Хайтам сидел рядом с Кавехом и чувствовал его тепло сквозь рубашку — тихое, постоянное излучение жизни. Чуть дальше Альберт, раскрасневшийся и громогласный, смеялся, высоко подняв над головой особенно крупную кость, а непослушный Мехрак вёл себя как большой щенок, подпрыгивая и пытаясь её достать. Рядом Коллеи болтала ногами под столом, и время от времени её пятка со стуком ударялась о деревянную ножку — посуда в ответ позвякивала, словно вторя её беззаботному веселью. Дело было в семье — в том тепле, которого маленький Хайтам никогда не чувствовал и в том, что чувствовал здесь и сейчас взрослый Хайтам. — Мехрак, дай людям поесть спокойно! — притворно строго сказал Альберт, отодвигая настырную собачью морду от своей тарелки, — Ты же только что целую кость получил! — Он очень наглый, — усмехнулся Кавех, отламывая кусок мяса, — В его мире наша еда — его еда, ты сам так воспитал Мехрака. Коллеи, аккуратно пробуя желе, подняла глаза: — А можно ему маленький кусочек? Он так смотрит. — Только крошечный, — согласился Кавех, — Чтобы не разбаловался, — он кинул псу кроличью лапку, которую тот ловко поймал на лету. — Видишь, какой ловкий, — Альберт с одобрением покачал головой, — Надо будет с ним на охоту сходить. С таким помощником ни одна утка не уйдёт. Хайтам, сидевший рядом, слушал, изредка вставляя короткие замечания: — Он слишком шумный для охотничьего пса. — Попытаться тем не менее стоит! Помнишь, в госпитале у Горо был пёс? Он никогда не внушал нам доверия, вечно тявкал под руку, носился где не попадя… Но тем не менее — всегда притаскивал дичь, когда бегал с Горо на охоту. Да, хороший был пёс… Альберт, с интересом посматривая на них, вальяжно развалился на диване. — К слову о вашем предыдущем месте жительства — я так и не узнал, как вы познакомились. Вы встретились уже в госпитале? История их знакомства оказалась до нелепости странной и сумбурной. Увидев Кавеха впервые, Хайтам сразу же на него напал. В полумраке заброшенного магазина алая радужка глаз Кавеха, отразившая случайный блик света, показалась Хайтаму признаком заражения. В его сознании Кавех мгновенно превратился в угрозу. Но вместо того чтобы сдаться или ответить агрессией, Кавех начал отчаянно вырываться и дико, во всю глотку, орать. Ошеломлённый неожиданной реакцией и оглушительным рёвом прямо в ухо, Хайтам инстинктивно ослабил хватку. Его расчётливый, холодный разум столкнулся с чистейшим, нефильтрованным хаосом, и дал сбой. В эту секунду замешательства Кавех вывернулся, отскочил и, всё ещё тяжело дыша, разразился гневной тирадой. Именно так они и выяснили две основополагающие на тот момент истины о друг друге: Кавех не был заражённым, а Хайтам, как ни парадоксально для человека его подготовки, обладал почти физиологической чувствительностью к громкому шуму и человеческому крику. Это была его слепая зона, его ахиллесова пята, которую Кавех обнаружил совершенно случайно и с тех пор использовал с разной степенью тактичности. — После мы ещё путешествовали вместе некоторое время, — продолжал Кавех, рассекая кусок мяса, — Иногда присоединялись к каким-нибудь группам выживших, но на самом деле никогда не задерживались в них надолго. А потом нашли госпиталь и обустроились там. Там и без нас было народа до крайности, но лишние руки им всегда были нужны. Альберт раскатисто рассмеялся, похлопывая себя рукой по бедру — их знакомство он явно представлял совсем не так. Кавех нанизал на нож особенно крепкий кусок мяса и плюхнул его в тарелку к ягодному соусу, обмакивая поджаренной жирной частью. — О-о-о, ну ведь знакомство с тётей тоже было не самым обычным, не так ли? — Кавех подмигнул Альберту, явно наслаждаясь моментом, — Как ты тогда был… Мороженщиком, кажется? Разъезжал по району на таком цветастом фургончике. — Тогда на это был спрос! — признался он с лёгкой ностальгией в голосе, — Нам с друзьями казалось, что мороженое — вполне успешная бизнес-идея. Твоя тётя была нашей самой надёжной клиенткой. Покупала целыми коробками. Однажды я так лихо зарулил к её дому, что снёс её почтовый ящик. Она вышла, вся такая грозная в садовых перчатках… А потом улыбнулась и сказала, что вызывать полицию не будет, но я теперь должен ей огромную скидку. Вот так и познакомились. — А она ведь вполне могла вызвать копов. — Когда она злилась, она была опасна и прекрасна одновременно, — тихо сказал Альберт, подперев щеку ладонью. Его взгляд устремился куда-то в прошлое, сквозь стены комнаты, — Словно грозовая туча, освещённая изнутри молнией. И эти её платья в мелкий горошек… Она носила их даже когда красила забор или возилась в огороде. Он замолчал, словно проваливаясь в воспоминания о той, другой жизни — жизни, которая хоть и не была идеально спокойной, но позволила им построить своё тихое, прочное счастье. У них не было своих детей, но был маленький Кавех, в котором они не чаяли души. Была тишина сада, наполненная запахом скошенной травы и роз Хеллен, была светлая, всегда уютная кухня, где она экспериментировала с рецептами. — Ты в этом, кстати, похож на неё, — Альберт вынырнул из воспоминаний, и его взгляд снова стал ясным и тёплым. Он указал пальцем на Кавеха, — Когда злишься, так же брови сдвигаешь и уголок рта кривишь. Хотя казалось бы — даже не кровные родственники! — Разве? — пробурчал себе под нос Кавех, пытаясь представить своё злое лицо. — Даю руку на отсечение! Та же самая складка между бровей и этот многообещающий взгляд. — Но я практически никогда всерьез не злюсь. — В этом и вся её прелесть была. Она злилась редко, — продолжил Альберт, и в его голосе звучала нежная улыбка, — Разве что когда мы оба через край косячили. Помнишь, как ты носился по дому и сбил с камина ее любимую китайскую вазу? Вот тогда досталось по первое число, но мне, а не тебе. — Она говорила, что это ты за мной не уследил — в чем, вообще-то, была доля правды. — А Хайтам, — Альберт кивнул в сторону молчаливого собеседника, — У неё точно был бы в любимчиках. Она бы постоянно тебе в пример его ставила. Говорила бы что-то вроде: «А вот посмотри на Хайтама. Он сидит спокойно и не ломает в доме всё подряд». Или: «Бери пример с Хайтама! Он умный мальчик, любит читать книжки и учится на одни А с плюсом!», — он подмигнул Хайтаму, в чьих глазах промелькнула тень чего-то, очень отдалённо напоминающего смущение, — Она бы тебя от души холила и лелеяла, как образец здравомыслия в нашем доме. — На самом деле он вообще не такой спокойный, каким на самом деле кажется. — Ты знаешь об этом гораздо больше меня, так что спорить с тобой не стану, — с уважением произнёс Альберт и протянул Кавеху свой большой стеклянный стакан, — Лучше подлей мне ещё чая, будь добр. Кавех взял тяжёлый, дымящийся чайник и аккуратно налил в стакан янтарную жидкость. От неё поднимался яркий, смолистый аромат хвои и лесных трав — их зимний чай из сосновых иголок, шишек и сушёных ягод — аромат наполнял пространство между ними. Кавех, развалившись на диване, лениво водил пальцем по ободку своей кружки: — У нас в школе перед каникулами всегда врубали музыку на всю громкость в столовой. Помню этот гул. «Jingle Bell Rock»… И ещё что-то такое, заводное. А сейчас даже музыку послушать негде, очень иногда скучаю по ней. — А-а, — кивнул Альберт, и в его глазах мелькнуло узнавание, — У нас на работе к слову тоже. И звучала ещё целый день — без остановки по кругу, пока мы все не сходили с ума окончательно. А по телевизору… — он задумался, — Тот фильм, как парень родителей забыл в аэропорту? Просто кошмар какой-то. — «Один дома»? Да, его каждый год крутили. Жаль, что среди дисков и кассет тут нет ничего такого, я бы с удовольствием пересмотрел его и сейчас — хотя раньше он мне как-то особо и не нравился. О, я ещё помню, как зимой иногда объявляли опасный режим во время сильного снегопада, у нас отменяли уроки и вместо этого мы выбирались на улицу, поиграть прямо на дороге — её долго не чистили, и машины не могли там проехать. Лепили снеговиков и всё такое. — Мы могли бы тоже построить одного во дворе! — воскликнула Коллеи, наспех глотая остатки желе и облизывая губы. Её глаза сияли от внезапной идеи. — Можем заняться этим завтра, — предложил Кавех, глядя на темноту за окном. — Завтра? — Коллеи надула губы, её энтузиазм ничуть не угас, — Лучше сейчас. Самое время! Снег свежий, и луна так ярко светит — вон, видно же всю улицу! Все невольно посмотрели в окно. Действительно, из-за разорванных облаков проглядывала бледная зимняя луна, серебря края сугробов во дворе — она налилась к рождеству и казалась почти полной, если особенно не приглядываться. — Сейчас уже поздно, солнышко, и холодно, — мягко возразил Альберт, — Мороз крепчает. Руки отморозишь. Но Коллеи уже вскочила с места, её было не остановить. — Я надену две пары варежек! И тёплую шапку! Можно, пожалуйста? Хоть маленького! Мы же все вместе! Ну пожалуйста! Её взгляд, полный неподдельной, детской надежды, обвёл всех за столом, цепляясь за каждое лицо на несколько долгих секунд, в конце концов замерев на бородатом лице Альберта. Коллеи не ныла и не капризничала — она просто смотрела на Альберта своими большими, серьёзными глазами. Альберт выдержал минуту, пытаясь сохранить строгое выражение лица, но уголки его губ уже предательски дёргались. Он взглянул на Кавеха, который лишь пожал плечами с ухмылкой «сам влип», потом на Хайтама, который смотрел в потолок, всем видом показывая, что он в этой затее не участвует, и сдался. Глубокий, театральный вздох вырвался из его груди. — Ладно-ладно, убедила! — проворчал он, поднимаясь с кресла, — Но с условием: на полчаса, не больше. И одеваемся как полярники! Он взял Коллеи за руку и повёл её в прихожую. Альберт достал из шкафа запасные варежки — огромные, на себя, — и стал натягивать их поверх тонких детских рук. Нашёл самый толстый шарф и обмотал им девочку так, что остались видны только глаза. Сам натянул старую парку, некогда принадлежавшую отцу Кавеха. Под ногами у них вертелся Мехрак. Пёс, почуяв сборы, пришёл в неописуемый восторг — он носился между их ног, громко и радостно тявкая, пытался лизнуть Коллеи в щёку через шарф, крутился вокруг Альберта, едва не сбивая того. Его хвост хлестал по дверному косяку, а радостный лай был полон предвкушения ночной прогулки — Мехраку особенно сильно нравилось копаться в снегу и ловить зубами брошенные снежки. Кавех ненадолго задержался на кухне, приводя в порядок посуду и прикрывая остатки еды. Когда он поднял голову — увидел в дверном проёме замершего Хайтама — тот уже закончил свою часть уборки и просто стоял в ожидании. Кавех не стал надевать куртку, лишь потянул свитер потуже на шее. Вместе они вышли на крыльцо, плотно прикрыв за собой дверь, чтобы не выпускать тепло. Хайтам остался стоять прямо у порога, закутавшись в плед, а Кавех прислонился к косяку, скрестив руки на груди. С этого места они смотрели, как Альберт, могучий, словно медведь, катал уже второй гиганский снежный ком, громко подбадривая Коллеи. Девочка, закутанная в три шарфа, старательно лепила маленький шарик для головы. Мехрак носился между ними, разрывая снег и оглашая ночь радостным, гулким лаем. Холодный воздух щипал кожу лица, но от крыльца всё ещё тянуло живым теплом дома. Они стояли молча, два темных силуэта в рамке освещённого дверного проёма. Тишину между ними нарушил голос Кавеха, тихий и задумчивый: — Как думаешь, следующий год уже наступил? Хайтам, ответил, не отрывая взгляда от возни во дворе: — Вполне возможно, что да. — Жаль, не успели загадать желания, — пробормотал Кавех, покрепче сжимая свои плечи руками в тонкой ткани свитера, пытаясь согреться. Хайтам молча придвинулся ближе, все также не глядя в его сторону. Не говоря ни слова, он стянул с одного своего плеча край тяжёлого пледа и набросил его на Кавеха, оставив себе лишь меньшую часть. Шерстяная ткань, сохранившая тепло тела, мягко легла на холодные плечи. Кавех взглянул на него, после поднял глаза к небу, к россыпи звёзд, такой яркой и сияющей в морозном воздухе. Он гулко выдохнул, и густой, белый пар вырвался из его рта, поднимаясь вверх, к тем самым звёздам. Под общим теперь одеялом их плечи почти соприкасались, создавая маленький островок тепла. Даже их дыхание, застывавшее в воздухе, теперь сливалось в одно. — Сегодня был хороший вечер, — произнёс Кавех, и его голос в тишине прозвучал почти как признание, — Возможно, один из самых лучших за последние годы. Хайтам не ответил. Он и правда был неплохим — подумал он. Маме бы он понравился также, как и Кавеху. Вероятно, как Хайтам стал бы любимцем тети Кавеха, так и Кавех стал бы любимцем его мамы — нежно лелеемым; она обладала удивительным даром — видеть в людях то хорошее, что они в себе несли — открыто или в глубине сердца, и Кавех с его распахнутой душой и упрямой добротой мгновенно был бы ею признан. И Хайтаму иногда казалось чудовищной несправедливостью, что она, обладавшая таким пронзительным чутьем, ошиблась всего один раз. Ошиблась так жестоко, связав свою жизнь с его отцом — человеком, казалось бы, неспособным ни понять, ни принять любовь. Любил ли тот их — её и его — по-настоящему? Или его холодность была единственной доступной ему формой привязанности? Ответа не было. Но в тот вечер, под общим пледом, эти мысли только начинали шевелиться где-то на краю сознания. Вместо них возникла другая, более яркая картина: как было бы замечательно отметить с ней это Рождество. Впервые в жизни — по-настоящему, как они всегда хотели. Она бы улыбалась — улыбкой такой тёплой и сияющей, что затмила бы все звёзды на небе, и её светом наполнился бы весь дом. Кавех слегка толкнул его локтем в бок — нежный, почти шутливый удар, а затем его рука скользнула под плед и нашла руку Хайтама. Его пальцы, холодные от ночного воздуха, крепко сжали ладонь, ища знакомое ощущение. — С Рождеством, Хайтам. — С Рождеством, Кави.