Genesis

Утро январского дня выдалось на редкость ясным. Солнце стояло высоко над горизонтом и светило так ярко, что снег во дворе искрился и слепил глаза, заставляя щуриться даже через окно. Мороз был крепким, но безветренным — каждый вдох обжигал лёгкие, а снег под ногами скрипел особенно звонко — спокойная тишь гуляла между деревьями и домами, делая пейзажи вокруг по-странному одинокими. Альберт стоял у своего видавшего виды автомобиля, закинув на крышу сумку с припасами — Кавех выбрал для него лучшие из имеющихся и плотно упаковал, так, что молния едва застегивалась. Мехрак крутился у его ног, активно виляя хвостом. Альберт присел на корточки, оказавшись с псом почти на одном уровне, и взял его морду в свои большие ладони. — Ну, слушай сюда, разбойник, — голос его звучал строго, но глаза смеялись, — Остаёшься за главного. Будешь слушаться Хайтама, понял? Кавеха — необязательно, он сам как ребёнок, но он теперь также твой новый хозяин. А вот девочку береги — это твоя главная задача. Сопровождай ее везде, понял? Мехрак наклонил голову набок, внимательно слушая. — И никаких тебе погонь за диким зверьём. Никаких. И из двора — ни ногой без разрешения. Понял? — Альберт потрепал пса за ухом, и тот довольно зажмурился. — Вот и умница. Буду проверять, хороший мальчик или нет, если на тебя пожалуются, мы будем проводить воспитательные тренировки. Усек? Мехрак слушал, но, кажется, не особо вникал. Он то услужливо укладывал голову на лапы, задрав кверху хвост-пропеллер, и смотрел на Альберта преданными глазами, изображая само послушание, то вдруг вскакивал и начинал крутиться вокруг его ног, путаясь в шнурках и перекапывая притоптанный снег. Пёс был весел и игрив, как всегда, и до него, похоже, доходил лишь общий восторг от утра, снега и ранней прогулки, но не смысл наставлений. Кавех, наблюдавший эту сцену с крыльца, прекрасно видел, как тяжело было Альберту расставаться с псом. В каждой фразе, в каждом жесте сквозила та особенная, молчаливая нежность, которая бывает только у людей, привыкших к одиночеству и нашедших в собаке друга. Альберт ещё раз потрепал Мехрака за ухом, задержал ладонь на его голове на секунду дольше, чем нужно, и, наконец, решительно поднялся. — Всё, ступай, — сказал он хрипловато, махнув рукой в сторону дома. Пёс, не чувствуя грусти, весело рванул к крыльцу, оставляя за собой целый веер снежной пыли. Альберт смотрел ему вслед, и его улыбка была одновременно и тёплой, и чуть виноватой. Они говорили об этом ещё вчерашним вечером, собравшись в гостиной. Припасы, которые Альберт собирался забрать, были разложены на полу, а сам он сидел в кресле, сцепив руки на коленях. Мехрак за месяц стал тенью Коллеи. Он спал у её кровати, провожал до двери, ждал у крыльца, когда она выходила во двор. Пёс был буквально влюблён в девочку своей собачьей преданностью — той, что не требует слов и не ждёт ничего взамен. Кавех, сидевший на диване напротив, уговаривал Альберта забрать Мехрака с собой. — Он твой пёс, дядя Берт. Ты его выходил, кормил, он любит тебя и ты любишь его. Коллеи переживёт, в конце концов у нее есть мы с Хайтамом. Альберт качал головой. Хайтам сидел в стороне, молча наблюдая за спором — он видел, как Мехрак клал голову на колени девочке, как она рассеянно перебирала его шерсть, даже не глядя. Видел, как собака замирала, стоило Коллеи задышать ровнее, как её пульс успокаивал его быстрее любых команд. — Он будет тосковать по ней, — сказал Альберт, и в его словах не было сомнения. — С ним мне не будет и в половину так весело, как с ней. Я стар для беготни по сугробам и перетягивания палок. А она ребёнок. Ей нужен друг, который будет рядом всегда. Он не добавил, что в его возрасте одиночество уже не пугает, так, как оно могло бы напугать ребенка. И что пёс, привязанный к девочке всей своей безрассудной, искренней душой, будет беречь её так, как берег самого Альберта ранее. Хайтам, слушая это, молчал — Альберт был прав, и иногда лучший подарок — это не то, что хочется отдать, а то, что нужно оставить. — Не в обиду, Кави, но вы с Хайтамом взрослые. У вас свои заботы, а ей нужно что-то своё. Кто-то, кто будет принадлежать только ей. — Но как же ты? — тихо спросил Кавех. — Кто будет заботиться о тебе, когда ты вернёшься? — Я привык возвращаться в пустой дом, Кави. Да и я ведь не живу в глуши, как вы четверо, за мной будет кому присмотреть и кому помочь. Хайтам, до этого хранивший молчание, медленно кивнул. — Он прав. Мехрак остаётся. Кавех перевёл взгляд с Хайтама на Альберта, потом на пса, не подозреввшего, что этим вечером решается его судьба, и сдался. Потому что Альберт был прав, потому что иногда самые правильные решения — это те, которые причиняют боль тому, кто их принимает. И потому что он сам, глядя на девочку и пса, не мог представить их поодиночке. Едва ли Кавех мог знать, что это решение, принятое так скоропостижно, навсегда изменит их судьбу. Но в тот вечер, сидя привычной компанией перед долгим прощанием, он чувствовал лишь лёгкую, щемящую печаль и смутное беспокойство, которое не мог объяснить даже самому себе. Альберт закинул сумку в машину, рядом с собой на переднее сиденье, и завёл старый двигатель. Мотор загудел с надрывом, с какой-то тяжёлой, давнешней болью. Они стояли у крыльца: Мехрак, Хайтам чуть поодаль, с непроницаемым лицом, и Кавех, который шагнул вперёд первым. Он обнял Альберта крепко, уткнувшись лицом в жёсткую ткань куртки, пропахшую дорогой и хвоей. Дядя Берт схватил его в свои медвежьи надеждные объятия — он держал дольше обычного, и когда наконец разжал руки, Кавех почувствовал, как пусто стало между ними. — То, что я сказал псу, относится и к тебе, — произнёс Альберт, — Береги себя и береги Коллеи с Хайтамом. Я приеду, когда смогу. Не раньше поздней весны, но приеду. Кавех кивнул, сглотнув ком в горле. — Не хочешь остаться? — спросил он, хотя знал ответ. Альберт посмотрел на него, и в его глазах блеснула та самая теплая, виноватая улыбка. — Как я могу остаться, когда меня ждут? Когда-нибудь, Кави, я приеду осесть тут, доживать свой век. Проведу старость, глядя, как ты тут строишь свой мир. Но пока у меня есть силы и возможности — я должен тратить их на то, что важно. На помощь людям там, где она нужнее. Он открыл дверь машины, но на секунду замер, обернувшись к Хайтаму. — Позаботишься о нем? — кивнул он на Кавеха, — Друг друга не бросайте. Хайтам кивнул. — Надеюсь, Коллеи скоро пойдёт на поправку, — сказал Альберт, бросив последний взгляд на окно. — В её возрасте все болезни сметает как ветром. Главное — вкусная еда и тепло. Он помахал девочке, которая прилипла к оконному стеклу всем своим маленьким тельцем. Её нос, покрасневший от простуды и нахлынувших эмоций, расплющился о холодное стекло, а ладони часто-часто били по подоконнику. Она махала в ответ, и даже на таком расстоянии было видно, как по её щекам текут слёзы. Альберт улыбнулся ей и поднёс руку к груди, показывая, что будет помнить. Коллеи закивала, продолжая махать, и её нос хлюпал так громко, что, казалось, было слышно даже сквозь закрытое окно. Кавех стоял рядом, чувствуя, как в горле першит и кислит — слезы подступали к глазам, но Кавех сдерживал себя, глубоко вдыхая морозный воздух. Он поднял руку и тоже помахал, а когда машина тронулась, увидел, как Коллеи всё ещё стояла у окна, но теперь её лицо было скрыто за запотевшим стеклом, и только маленькая ладошка продолжала медленно постукивать и слабо махать вслед. Машина оставляла за собой глубокие колеи на свежем снегу. Кавех стоял, провожая её взглядом, пока она не скрылась за поворотом, и чувствовал, как рядом безмолвно замер Хайтам, а у ног тихо поскуливал Мехрак, не понимая, почему его человек уехал без него. — Он скоро вернётся, — прошептал Кавех, скорее себе, чем остальным, — Повода волноваться нет, ведь правда? Простуда навалилась на Коллеи ещё до того, как Альберт уехал. Кавех заметил это утром, когда она вышла к завтраку — нос покраснел, глаза слезились, а голос звучал хрипло и квакающе, как у маленькой лягушки. Девочка упрямо дулась, отказываясь оставаться в постели, потому что Альберт должен был уезжать, и она не хотела пропустить ни минуты. — Я просто замёрзла вчера, — твёрдо заявила она, когда Кавех попытался увести её обратно в комнату. — Мы же играли в снежки. Я почти не простужаюсь! Вчера они и правда заигрались — Коллеи носилась с Мехраком по сугробам, лепила снеговика, уговорила Альберта покидаться снежками. Он помнил, как она смеялась, как её щёки горели румянцем, а потом вдруг стала жаловаться, что замёрзла, но всё равно не хотела заходить. И он, и Кавех тогда поддались — не хотели портить ей вечер. — Солнышко, — начал Альберт мягко, но она перебила: — Не уезжай из-за меня! Я просто… Я посплю и всё пройдёт. Я буду здоровая, и мы снова будем строить снеговиков. Только, — она шмыгнула носом, — только не уезжай так быстро. Она сказала это с такой решимостью, что Альберт не нашёл слов. Он только кивнул, а потом крепко обнял её, прижав к себе. После отъезда Альберта дом стал тише, но не спокойнее. Коллеи слегла — жар поднялся внезапно, сбив её с ног. Кавех, услышавший кашель сквозь стену, вбежал в комнату и нашёл её сбившей одеяло в комок, щёки пылали, дыхание было тяжёлым и хриплым. Он опустился на край кровати, прижал ладонь к её лбу — было горячо, слишком горячо. Кавех с Хайтамом переглянулись, и Кавех увидел в его глазах то же, что чувствовал сам — тревогу. Простуда могла стать началом конца, если бы они не успели вовремя вмешаться. Кавех взял на себя всё, что касалось тепла и покоя. Он укутывал Коллеи в одеяла, когда её знобило, и убирал их, когда начинался жар. Сидел рядом, когда она не могла уснуть, и тихо рассказывал что-то — неважно что, лишь бы её сознание цеплялось за его голос, не уходя в горячечный бред. Он гладил её по голове, поправлял слипшиеся волосы, убирал со лба мокрые пряди. Держал за руку, когда ей было страшно, и делал вид, что не замечает, как его собственная рука дрожит. Он кормил её с ложки, потому что она была слишком слаба, чтобы держать её самостоятельно. Каша, разваренная до жидкого состояния, тёплый отвар из сушёной малины — Кавех уговаривал её есть, выпивать хотя бы глоток, и голос его был мягким, терпеливым. Хайтам делал всё остальное, о чём Кавех даже не просил — он ставил чайник, менял компрессы, следил, чтобы в комнате было тепло, но не душно. Он бесшумно появлялся в дверях каждые несколько часов, проверяя, как дышит девочка, и так же бесшумно исчезал, когда убеждался, что всё в порядке. Кавех чувствовал его присутствие постоянно — в аккуратно сложенных на столе бинтах, в новой охапке дров у печки, в чашке с чаем, которая оказывалась рядом с ним в тот момент, когда он понимал, что хочет пить. На четвёртый день Коллеи попросила есть. Кавех, дремавший в кресле у её кровати, открыл глаза и увидел, что она смотрит на него — слабо, но более осмысленно. — Можно покушать? — спросила она осипшим голосом, и Кавех почувствовал, как напряжённое тело обнимает и расслабляет волна облегчения. Кавех вернулся в комнату с тарелкой, сел на край кровати и поднёс ложку к губам Коллеи. Она ела медленно, иногда закашливаясь, но не отворачивалась — Мехрак, всё это время не отходивший от её кровати, поднял голову и тихо вильнул хвостом. — Вот и умница, — тихо сказал Кавех, убирая волосы с её лица. — Скоро совсем поправишься. Она не ответила, но её рука, лежавшая поверх одеяла, чуть сжала его пальцы. Кавех сидел, не шевелясь, боясь спугнуть этот хрупкий момент, и смотрел, как за окном тихо падает снег. Мехрак спал попеременно — то в комнате Коллеи, сворачиваясь клубком у неё в ногах или ложась вдоль её спины, согревая своим большим мохнатым телом, то перебирался к Кавеху и Хайтаму. В их спальню пса не пускали на постель — правила есть правила, даже для самого преданного друга, — но Мехрак довольствовался и местом на ковре. Он укладывался у двери, положив морду на лапы, и тихо вздыхал во сне, будто переживал вместе со всеми. Иногда, среди ночи, он начинал скулить — негромко, жалобно, и кто-нибудь из них поднимался, накидывал куртку и выпускал его на улицу. Мехрак делал круг вокруг дома, обнюхивал сугробы, оставлял метки и через несколько минут уже стоял у двери, виляя хвостом. Его заводили в дом, отряхивали шерсть от снега, пропуская в тёплый коридор, и заводили в комнату, возвращая ко сну. Так у них наладился новый быт — тихий, размеренный, выстроенный вокруг выздоровления Коллеи — после тяжёлой болезни она пошла на поправку быстро, как и обещал Альберт. Жар спадал, кашель становился реже, и цвет лица из воскового вернулся к обычному, детскому румянцу. Но силы возвращались медленно, и большую часть дня она всё ещё лежала в постели, рисовала, слушая, как Кавех что-то рассказывает, или просто глядела в окно. Кавех заходил к ней несколько раз на дню — с едой, с чаем, с очередной историей, которую придумывал на ходу. Иногда он приносил с собой старые журналы, найденные в кладовке, и они вместе разглядывали выцветшие картинки; Хайтам заходил реже, но каждый раз, когда он появлялся в дверях с чашкой отвара или просто чтобы проверить температуру, Коллеи оживлялась, пытаясь сесть ровнее, словно ей было важно показать, что она почти здорова. Кавех быстро привязался к девочке — Хайтам понял это не сразу. Это случилось вечером, перед сном. Кавех уже успел переодеться в пижаму, но вместо того чтобы забраться под одеяло, он стоял перед маленьким зеркалом, висевшим на стене, и нервно поправлял волосы. Пальцы его взлохмачивали, приглаживали, снова взбивали непослушные пряди, нервно и беспрестанно. Хайтам молча наблюдал за ним, лёжа на своей половине кровати. Кавех поймал его взгляд в зеркале и смутился, опуская руки. — Что? — спросил он недовольно. — Ничего, — ответил Хайтам, и это было почти правдой. Кавех искренне беспокоился за девочку, уделял ей почти все свое время, тревожился тогда. Когда тревожилась она, и иногда не спал допоздна, мыча под нос почти забытые колыбельные, — Хайтам вдруг увидел всё. Как Кавех гладит Коллеи по голове, поправляя выбившуюся прядь. Как поправляет ей одеяло, хотя она и сама может сделать это, как кладёт ей в тарелку самые лучшие кусочки, а потом делает вид, будто не замечает, как Коллеи перекладывает их Мехраку под стол. Как сидит с ней часами, рассказывая о том, что было, и придумывая то, чего не было, лишь бы она слушала и улыбалась. Кавех возился с ней постоянно — он учил её различать следы на снегу, лепить из глины незамысловатые фигурки, разбирать старые неходящие часы, и в каждом его жесте, в каждом слове была потребность быть нужными друг другу, потребность отдавать ту любовь, которую он так долго хранил в себе, не зная, кому её подарить. Говорить об этом было не нужно, Кавех и сам не знал, насколько это заметно — Хайтам чувствовал что-то, что не укладывалось в слова. Какую-то тревогу, разливавшуюся в груди, и странную, почти болезненную нежность к этому невозможному, неисправимому человеку. Кавех разрешал Коллеи помогать на кухне, хотя от этого еда часто оказывалась на полу, а вода — на его рубашке. Он терпеливо объяснял, как держать нож, хотя её пальцы были ещё слабы после болезни, и сам перехватывал, когда она уставала. Иногда они готовили вместе что-то простое — кашу, суп, отвар, — и кухня наполнялась её тихим, сосредоточенным дыханием и его ободряющими фразами. Он читал ей сказки ночами, и иногда, когда она уже засыпала, продолжал говорить, чтобы она знала — Кавех рядом. Он готовил её любимую еду из продуктов, которые берёг специально для неё, а по утрам, когда Коллеи уже сидела в кровати, спутанная после сна, Кавех садился рядом и начинал заплетать её волосы. Пальцы его, наученные в этом деле, осторожно разделяли пряди и нежно заплетали волосы в короткую пушистую косичку. Кавех любил Коллеи, так сильно любил, что Хайтам, любивший Кавеха, начинал чувствовать редкую и едва ощутимую ревность где-то глубоко в своем сердце.

***

Альберт стоял у перил, глядя на заснеженный лес, серебрящийся в лунном свете. Он не обернулся на звук шагов, только тихо сказал: — Не спится? — Не спится, — ответил Хайтам, останавливаясь рядом. Несколько мгновений они молчали, слушая морозную тишину, затем Хайтам спросил прямо: — Ты действительно не хочешь остаться? — Не хочу портить вашу семейную идиллию. Вы и так хорошо справляетесь. А я старый ворчун, который будет путаться под ногами. — Ты не путаешься, — сказал Хайтам, голос его был серьёзен. — И ты часть семьи. Не меньше, чем мы. — Спасибо, сынок, но я пока все равно не собираюсь ехать домой. Есть один друг, — продолжил Альберт, снова глядя на лес. — Он сейчас на старой радиовышке Хойта в сорока милях к востоку от Денвера, у шоссе 52. Хайтам знал это место. Радиовышка Хойта была построена в 2003 году и до сих пор оставалась самым высоким сооружением во всём Колорадо — две тысячи футов стальной конструкции, уходящей в небо — она была почти такой же высокой, как Международный финансовый центр Пинъяня, и, в рассвете своего использования, принимала волны фм-вещания самых крупных радиостанций Колорадо. Её было видно за много миль: тонкая игла, торчащая из прерий, — раньше она передавая сигнал на Денвер и окрестности. Её оборудование, спрятанное в защищённом здании у основания, могло работать на автономном питании от старых аккумуляторов. Если их починить, если найти нужные детали и настроить частоты, сигнал пойдёт на сотни миль вокруг — к Линкольну, к Омаха, может быть, даже дальше. Вероятно, последними принятыми на нее сигналами были сигналы служб экстренной помощи. — Ему нужна подмога, — сказал Альберт. — Я обещал приехать, поглядеть, что можно со всем этим сделать и по возможности подсобить. Я бы и сам хотел остаться, поверь. Но там, на вышке, сейчас решается что-то большее. Если сигнал заработает… Если сигнал заработает, мы снова сможем говорить со всем остальным миром. Хайтам понимающе кивнул. — Починка вообще реальна? — В теории — да, — Альберт пожал плечами. — А передатчики? Они же не резиновые. Сколько они могут простоять без обслуживания? — Передатчики — это самое простое. Они там в экранированном помещении, сухо, прохладно. Главная проблема — питание. Солнечные панели, которые их подзаряжали, давно заросли пылью и мхом. Но если их почистить, если найти пару старых аккумуляторов от грузовика… — Где вы возьмёте детали для старых передатчиков? Альберт хмыкнул: — Все-то тебе интересно. На том же месте, где мы берём все остальное — на старых складах, в заброшенных мастерских. Ранее он говорил, что нашёл пару ящиков с конденсаторами и транзисторами на базе связи к западу от Форт-Моргана. Неделя, может, две, если повезёт с погодой и сама башня не развалилась за эти годы — и она снова сможет перехватывать волны. Если не выйдет — попробуем ещё раз. Или придумаем что-то другое. Мы, старики, не сдаёмся быстро и на пенсии у нас полно свободного времени. — Возвращайся, — ответил ему Хайтам, не глядя в сторону Альберта, — Когда сможешь. Тебе будут всегда рады в этом доме. Альберт усмехнулся, хлопнул его по плечу и, не говоря больше ни слова, вернулся с крыльца в тепло гостинной. Хайтам думал об этом разговоре потом — когда Альберт уехал, когда Коллеи заболела, когда дни потянулись, полные тревоги и заботы, думал о башне, о том, что где-то там, в пятидесяти милях к востоку от Денвера, человек, которого он никогда не видел, возится со старым оборудованием, пытаясь вернуть им голос.

***

Время летело быстро — дни сменялись днями, недели — неделями, и два месяца прошли как один долгий, сбивчивый сон, полный забот, хлопот и тихих радостей. Коллеи окончательно поправилась, окрепла и теперь носилась по дому с Мехраком как и прежде — снося все на своем пути и балагуря. Она научилась ставить капканы, различать следы на снегу и даже помогала Хайтаму и Кавеху по дому. Кавех уложил её спать, как всегда, дождался, пока её дыхание выровняется, поправил одеяло и тихо вышел. Мехрак, разумеется, остался — свернулся клубком у её ног, провожая Кавеха сонным взглядом, даже не пошевелившись. На кухне было тепло и тихо. Керосиновая лампа горела ровно, отбрасывая на стены тёплые, дрожащие тени, Кавех вымыл посуду с каким-то особенным упорством, просушил чашки сухим полотенцем, вынес ужин на улицу, плотно прикрыв сковороду крышкой. Хайтам сидел за столом, подперев голову рукой, и наблюдал за ним почти неотрывно. Кавех принялся вытирать стол, спихнув руки Хайтама влажной тряпкой. Закончив с уборкой, он открыл дверцу шкафа, мимолетно думая о том, чем он мог бы занять себя еще, но замер на секунду, следом потягиваясь до верхней полки, вытащив на свет давно забытую закупоренную вазу. Он повертел её в руках, разглядывая тёмно-фиолетовую жидкость на свет, и вдруг рассмеялся — тихо, почти удивлённо. — Представляешь, я так хотел этого вина, столько ждал, а потом забыл про него — в целом конечно ничего удивительного, столько всего произошло за последнее время… — Возможно, сейчас самое время вспомнить, — сказал Хайтам, — И попробовать результат твоего труда, — Кавех усмехнулся в ответ, вытирая пыль с бутылки рукавом — чистое стекло соблазнительно блестнуло в тусклом свете, а вино почти игриво плестнуло о стеклянные стенки. — Тогда давай узнаем, стоила ли овчинка выделки. — Я не говорил, что буду пробовать вино с тобой. — Это само собой разумеющееся, не будь таким дрянным. Хайтам вытащил из буфета два старых бокала — они нашлись там же, на верхней полке, припорошенные пылью, и спрятанные за прочей посудой. Он сполоснул их, вытер насухо и поставил на стол. Кавех тем временем принялся открывать вино. Пробка поддалась не сразу — пришлось повозиться, поддеть ножом, покрутить. Вскоре раздался тихий и многообещающий хлопок, а из горлышка потянулся густой, плотный запах. Не тот резкий, бродильный, что стоял в доме первые недели, а глубокий, с ягодной терпкостью и лёгкой, почти неуловимой хвойной горчинкой. Кавех разлил вино по бокалам — жидкость была густой, почти темной в скудном свете лампы, но у краёв, там, где стекло становилось тоньше, она вспыхивала рубиновым — приятным ягодным цветом. Кавех пригубил первым — вино оказалось приятным, с ощутимой, почти навязчивой кислинкой, которая тут же сменилась тёплой, обволакивающей горечью — напиток не был идеальным, в нём чувствовалась самоделка, какая-то диковатая, неуклюжая хмельная стойкость. Хмель ударил сразу — не через несколько глотков, а с первого же, разливаясь по телу приятным, расслабляющим теплом. Кавех поставил бокал, прислушиваясь к ощущениям. — Крепкое, — сказал он с лёгким удивлением. — Очень крепкое. Я, честно говоря, не думал, что так выйдет. Хайтам сделал свой глоток, помолчал, пробуя вино с закрытыми глазами, словно действительно разбирался во всех тонкостях. — Не уксус, в целом пойдет, — наконец сказал он. «В целом пойдет» стало для них отправной точкой. Кавех допил свой бокал, потянулся за бутылкой и налил снова. Хайтам молча придвинул свой, удерживая ножку пальцами. Они пили не спеша, но без той сдержанности, которая могла быть присуща взрослым людям — с каждым глотком расслабление разливалось по телу, отпуская напряжение и затуманивая голову. Ваза была большой, торопиться им было некуда — Кавех удобно растекся по столу, уподобляясь свободной позе Хайтама, — и за разговорами они не заметили, как одолели почти треть вина. Кавех что-то рассказывал — говорил он складно, но быстро, слова обгоняли мысли, и чем больше он пил, тем путанее становилась его речь. Он рассказывал о сводах и аркбутанах, о том, как готические соборы держались на воздухе, о распределении нагрузки в римских акведуках, срывался на шёпот и водил пальцем по столу, чертя невидимые линии. Когда Кавех в очередной раз потянулся к бутылке, вино плеснуло через край — рука слегка дрогнула. Он прислушался к себе, прикинул что-то и, понизив голос, сказал: — Давай-ка уйдём наверх. Коллеи имеет привычку бродить по ночам, я бы совсем не хотел, чтобы она видела все это. — Идём, — ответил Хайтам без возражений, поднимаясь. Кавех забрал бутылку, Хайтам взял бокалы, и они, стараясь ступать тихо, поднялись в спальню, оставив кухню в тишине и полумраке. Они поднимались по лестнице медленно, стараясь ступать бесшумно, но половицы предательски скрипели. Кавех замирал на каждой ступеньке, прижимая палец к губам, и Хайтам, спотыкаясь о собственную тень, шикал на него в ответ. Они смотрели друг на друга, застыв в темноте, пока скрип не затихал, и снова двигались дальше — осторожно, почти крадучись, будто играя в какую-то детскую, глупую игру. В спальню они ввалились почти одновременно, толкнув дверь плечами, и разошлись по разным сторонам кровати. Кавех опустился на свою половину, Хайтам — на свою, и некоторое время они просто сидели, переводя дыхание, слушая, не прервался ли и без того хрупкий сон Коллеи. Та, однако, не подавала никаких признаков пробуждения. Прихваченные с кухни стаканы оказались ни к месту — наливать в них было неудобно и хлопотно, а в тесноте спальни, где каждый сантиметр был занят подушками и скомканными одеялами, возиться с посудой не хотелось. Кавех отставил свой стакан в сторону, Хайтам поставил свой на пол, — бутылка ходила по кругу — от Кавеха к Хайтаму, от Хайтама к Кавеху, они пили не торопясь, делая по несколько глотков за раз, вино стирало границы и заставляло время течь медленнее. В комнате было тихо, а за окном ветер гонял позёмку по крыше. Кавех сидел на краю кровати, держа бутылку за горлышко, и вдруг поймал себя на том, что не помнит, когда они успели выпить столько. Мысли стали вязкими, они текли вязко, цеплялись друг за друга и рассыпались. Сначала он думал о вине — о том, как долго бродила ягода, мысли бежали дальше, не замедляя хода — он думал о Коллеи, о завтрашних делах, о весне и блеске луны за окном. Вскоре мысли перескочили на Хайтама, и там забуксовали. Он смотрел на его руки, на то, как пальцы обхватывают бутылку, на тени под ключицами, на то, как двигаются губы, когда он пьёт. И от этого зрелища становилось ещё теплее, ещё тяжелее. Тело наливалось приятной тяжестью. Ноги будто приросли к полу, руки стали мягкими, непослушными, голова слегка кружилась — не так противно, как могла бы кружиться от крепкого дешевого алкоголя, но убаюкивающе. Кавех сделал очередной глоток, передал бутылку Хайтаму и вдруг почувствовал, что его тянет в сторону. Сначала он пытался удержаться, напрягал спину, но тело не слушалось — он кренился медленно, пока не упёрся плечом в плечо Хайтама. Кавех повернул голову. Хайтам тоже повернулся. Они оказались лицом к лицу — так близко, что можно было разглядеть каждый миллиметр кожи, отблеск лампы в зрачке. Кавех чувствовал его дыхание, оно было горячим, пахло вином и чем-то ещё — недопитым вечерним чаем, травами или просто самим Хайтамом. Воздух входил и выходил, смешиваясь с его собственным дыханием, становясь общим. Губы пересохли. Он медленно и вдумчиво их облизал, провёл языком по верхней губе, прикусил нижнюю. Вкус черники и хмеля осталвася на языке. Хайтам смотрел на это. Его взгляд опустился на губы Кавеха, замер, и он тоже облизал свои — так же медленно, будто пробуя что-то новое и незнакомое. Кавех почувствовал, как его рука сама потянулась вперёд, как пальцы нащупали ворот рубашки Хайтама, сжали ткань. Он не решался сделать следующий шаг, но и отступить уже не мог. Хайтам смотрел на него в упор — спокойно и выжидающе. Губы встретились неуверенно, сбивчиво, пахнущие вином и друг другом. Поцелуй вышел нетвёрдым, с лёгким ударом зубов, с дыханием, которое сбивалось и путалось, с пальцами, которые скользили по одежде, перебираясь на кожу, словно не зная, на чем им стоит остановиться. Кавех чувствовал, как Хайтам напряжён под его рукой, как его ладонь легла на затылок, придерживая, не давая отстраниться — он и сам не хотел отстраняться, желал только одного — чтобы это продолжалось как можно дольше. Кавех чувствовал, как пальцы Хайтама оглаживают его шею, как его губы отвечают — неуверенно, но не отстраняясь. Кавех хрюкнул прямо в поцелуй. Выдох застрял в носу и вышел каким-то дурацким, сдавленным звуком. Он замер на секунду, потом отстранился и захихикал — плечи его затряслись, глаза заблестели. Хайтам смотрел на него с каким-то новым, непривычным выражением — то ли удивлённым, то ли мягким, и в уголке его рта тоже дрогнула усмешка. Кавех наклонился к нему снова, но не к губам, а к щеке — поцеловал коротко и быстро. Следом прижался к уголку губ, клюнул в переносицу, в закрытое веко. Он целовал его лицо, торопливо, почти невесомо, как будто боялся, что Хайтам исчезнет, если он замедлится. Губы скользили по скулам, по лбу, по виску, где билась тонкая, синяя жилка. Кавех чувствовал, как под его губами кожа нагревается, как Хайтам замирает, не зная, что делать с руками, Кавех снова вернулся к его губам. Он прижался к ним, замер, ожидаясь ответа Хайтама, и они прижались друг к другу увереннее, чем в первый раз. Кавех, не разжимая губ, перекинул ногу через бедро Хайтама и забрался к нему на колени. Движение вышло неловким, пьяным — он чуть не съехал вбок, но Хайтам поймал его, придержал за талию, и Кавех прижался к нему вплотную, грудью к груди, животом к животу. Так было лучше, так было правильно. Он чувствовал, как бьётся сердце Хайтама — часто, сбивчиво, не так, как обычно, — и от этого его собственное сердце начинало колотиться где-то в горле. Они целовались кажется бесконечно. Губы слипались, дыхание смешивалось, и Кавех уже не понимал, где заканчивается он и начинается Хайтам. Он тёрся о него всем телом — жадно, нетерпеливо, не в силах насытиться. Его пальцы скользили по спине Хайтама, сжимали рубашку, вцеплялись в плечи, боясь отпустить. Хайтам сжимал бёдра Кавеха, притягивал ближе, почти насаживая на себя, пальцы вдавливались в кожу сквозь тонкую ткань штанов, и в каждом движении было столько сдерживаемого и накопившегося, что Кавех задыхался от этого, постанывая в чужой рот. Словно они наконец-то дорвались друг до друга. Словно все эти годы — годы, когда они жили бок о бок, когда взгляды задерживались дольше, чем нужно, когда случайные прикосновения обжигали, а слова застревали в горле, — нужны были для того, чтобы прийти именно к этому. Кавех чувствовал, как Хайтам дрожит под ним и от этой дрожи у него самого перехватывало дыхание. Он целовал его снова и снова, вжимаясь в него всем телом, и ему казалось, что если они остановятся хотя бы на секунду, то всё пропадёт, исчезнет, растворится, как утренний туман. Кавех не хотел, чтобы это исчезало. Он хотел остаться здесь, в этом хмельном, горячем, невозможном мгновении навсегда. Кавех, не разжимая объятий, стянул с себя кофту одним рывком — ткань взметнулась в воздухе и бесформенным комком упала на пустующую половину кровати. Он готовился снова прижаться к Хайтаму, чувствуя, как кожа горит от предвкушения, как всё тело тянется к нему, словно магнитом, но Хайтам вдруг остановил его — ладонь легла на грудь, слегка отталкивая, удерживая их тела на небольшом расстоянии. — Погоди, — голос Хайтама был хриплым, сбившимся, но привычно твердым, — Мы пьяны. Если сейчас между нами что-то случится завтра мы не сможем смотреть друг другу в глаза. И ты это знаешь. Сейчас нам действительно следует остановиться. Кавех смотрел на него долго, слишком долго, чувствуя, как в груди поднимается что-то горячее, обиженное, почти злое. — Ты правда так обо мне думаешь? — спросил он, и голос его дрогнул, — Что я… Что на утро я проигнорирую все, что между нами случилось? Что я отвернусь и все снова вернется к тому, что было прежде? Хайтам покачал головой. Его пальцы скользнули с груди на плечо, легонько сжали. — Трезвому тебе я доверяю больше, чем пьяному. И хочу, чтобы это случилось, когда ты будешь в себе. По-настоящему. Алкоголь только помешает нам. Кавех выдохнул — тяжело, с облегчением и горечью одновременно. Он наклонился, коснулся губами лба Хайтама, замер на секунду, чувствуя, как тот расслабляется под ним. — Клянусь, — сказал Кавех, и голос его был увереннее, чем он сам ожидал, — Между нами всё будет так, как должно было быть с самого начала. Я правда… Я правда в тебя влюблен. — Черт. Руки Хайтама легли на поясницу Кавеха, притягивая ближе, и они вместе завалились на постель. Хайтам оказался снизу, его голова утонула в подушке. Они лежали так долго, глядя друг на друга в полумраке, и Кавех знал, что завтра, когда он протрезвеет, он не отвернётся. Он сделает всё, чтобы Хайтам понял: это вовсе не случайность. Он смотрел на Хайтама сверху вниз, на его губы, припухшие от поцелуев, на тени под скулами, на глаза, которые в полумраке казались почти чёрными, и не мог надышаться. Всё его тело было напряжено, каждая часть его кричала о том, чтобы прижаться ближе, но он сдерживался, чувствуя, как в груди разрастается что-то огромное, почти болезненное. Его рука заметно дрожала, скользя вниз, между их телами. Пальцы нащупали пояс брюк Хайтама и он принялся возиться с ним нетерпеливо сбиваясь. Он перевёл дыхание, чувствуя, как по спине катится пот — все это выходило у него неловко, неуклюже — пальцы путались в ткани, не слушались, и он знал, что Хайтам чувствует каждое его неуверенное движение. От этого внутри всё горело стыдом и он ничего не мог с этим поделать. Пальцы нащупали то, что искали, и Кавех замер. Член был горячим, неприлично твёрдым — он провёл пальцами по всей длине — медленно, неуверенно, словно пробуя, какого это — касаться Хайтама вот так, в самом уязвимом месте. Кавех услышал, как Хайтам простонал сквозь зубы — сдавленно, хрипло, и в этом звуке было нечто такое, от чего у Кавеха сладко поскрипывало в груди. Он повторил движение, медленнее, чувствуя, как под его рукой всё тяжелеет, наливается жаром. Хайтам не поправлял его и не подсказывал — Кавех знал, что тот мог бы — но они не торопились и наслаждались моментом так, как могли, обмениваясь друг с другом неопытностью и возбуждением. Кавех прижался лицом к чужой шее, вдыхая запах потной кожи, и он почувствовал, как напряглись мышцы под ним, как Хайтам выгнулся навстречу, как его рука легла на затылок, придерживая, не давая отстраниться. Пальцы Кавеха сжались крепче, и он услышал, как тот выкрикнул — глухо, едва слышно, но этот звук прокатился по всему телу, заставляя его самого прижаться к Хайтаму сильнее, вжимаясь бедрами в его бедра, чувствуя, как собственное возбуждение пульсирует в такт его дыханию. Хайтам был напряжён под ним, его пальцы вцепились в плечи Кавеха, дыхание срывалось, и Кавех чувствовал, как его собственная неопытность отступает, сменяясь чем-то другим — острым, почти животным желанием чувствовать его, слышать его, видеть, как он теряет контроль под собственным удовольстием. Кавех, не разжимая пальцев, наскоро вытащил свой член, высвобождая его из тесноты штанов. Он приподнялся, выгибая спину, и Хайтам, глядя на него снизу вверх, казалось, задохнулся от этого зрелища — распалённый, сбитый, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу, с приоткрытым ртом и тяжело вздымающейся грудью. Члены их оказались рядом, едва помещаясь в одном обхвате, и Кавех сжал их вместе, чувствуя, как горячая, влажная плоть скользит в его ладони. Пальцы Кавеха дрожали, хватка сбивалась, и Хайтам накрыл его руку своей. Их пальцы переплелись, сжимаясь вместе, и Кавех почувствовал, как от этого простого движения всё внутри переворачивается. Ладони быстро намокли от предэякулята, скользили по головкам, по стволам, и каждое движение отдавалось в позвоночнике глухой, тянущей волной. Они двигались в унисон — медленно, тяжело, сбиваясь и снова находя ритм. Кавех чувствовал, как под его пальцами напрягаются мышцы Хайтама, как его бедра приподнимаются, толкаясь в сжатый круг их рук, как дыхание срывается и путается. Они постанывали на грани слышимости — сдавленно, сквозь зубы, боясь разбудить девочку за стеной, но от этого тихого, сдержанного звука у Кавеха темнело в глазах. Яйца тяжелели, наливались жаром, и он чувствовал, как близко, как невыносимо близко то самое ощущение, что сводило с ума. Он сжимал их члены в ладони, чувствуя, как под его пальцами пульсирует напряжённая плоть, как каждое движение отдаётся внизу живота глухой, тянущей судорогой. Кавех чувствовал, как Хайтам замирает под ним, как его пальцы вцепляются в запястье, как дыхание обрывается, и в этот самый миг всё его тело свело одной долгой, выматывающей волной, Хайтам выдохнул — хрипло, сквозь зубы, и его пальцы сжались так сильно, что на коже остались следы. Хайтам кончил первым. Его тело выгнулось и горячая, густая сперма толчками выплеснулась на их животы, пачкая кожу, растекаясь между ними липкими, тёплыми дорожками. Кавех почувствовал, как член Хайтама пульсирует в его ладони, как мышцы под ним напрягаются и расслабляются, и от этого зрелища — от его сведённого судорогой лица, от приоткрытых губ, от того, как он выгибается под ним, теряя контроль, — у Кавеха перехватило дыхание. Его собственный член дёрнулся, и влажные звуки стали другими — громко хлюпающими, почти неприличными в тишине комнаты. Кавех чувствовал, как сперма Хайтама скользит под его пальцами, смешиваясь с предэякулятом, делая каждое движение скользким, мокрым, мир сужался до одной точки — до их сплетённых рук, до горячих, влажных тел, до того, как Хайтам смотрит на него снизу-вверх мутными, ничего не видящими глазами, и помогает Кавеху прийти следом. Кавех закатил глаза, когда оргазм накрыл его — долгой, выматывающей волной, шедшей откуда-то из глубины, из самого низа живота, разливалась по ногам, по спине, по кончикам пальцев. Ему казалось, что он сейчас умрёт, Кавех обессиленно рухнул на Хайтама, уткнувшись лицом в его шею. Их сердца колотились где-то в горле, и между ними было мокро, липко и грязно, но Кавех не хотел двигаться. Он просто лежал, чувствуя, как Хайтам гладит его по спине, и ласково перебирает волосы на затылке. Кавех лежал, чувствуя, как липкая влага медленно остывает на коже. В голове шумело, мысли путались. Он смутно думал о том, чтобы подняться и найти тряпку — или хотя бы умыться, смыть с лица этот жар, а с тела — сперму, но тело не слушалось. Руки и ноги налились свинцовой тяжестью, голова клонилась, прирастая к чужой груди, и с каждым выдохом Хайтама его собственное дыхание становилось глубже, ровнее, словно их лёгкие работали в одном ритме. Пальцы Хайтама продолжали гладить его по спине — медленно, убаюкивающе, и от этого движения всё тело расслаблялось. Фантазии начали путаться со снами. Кавеху казалось, что он всё ещё целует Хайтама, что его губы снова скользят по его шее, по ключицам, что он слышит его голос, но звук уже доносился откуда-то издалека, приглушённый, словно сквозь толщу воды. Он попытался открыть глаза, но веки были слишком тяжёлыми, он не мог бороться с собственным телом — оно обмякло, Кавех чувствовал, как его куда-то уносит — в тёплую, густую темноту. Он провалился в сон, как в омут, и в этой беспамятной, пьяной тишине ему было хорошо.