Genesis

Абонент снова в сети, вы можете с ним связаться. Эксперимент был признан неуспешным, данные утрачены? Локация объекта не подлежит идентификации. Протокол 7-А временно закрыт. Передайте мне актуальные данные, если увидите это сообщение. Т. Хайтам открыл глаза не сразу. Веки были распухшими, а в голове гудела неприятная, тупая боль, всегда приходящая после того, как алкоголь наконец отпускал. Он лежал неподвижно, пытаясь сообразить, где находится, и почему его тело кажется таким тяжёлым, придавленным чем-то горячим и влажным — Хайтам варился в этом жаре, не в силах высвободиться — что-то очень крепко впечатывало его в матрас. Потом до него дошло. Вчерашнее вино, поцелуи, горячие, сбивчивые движения в темноте — всё это вдруг всплыло в памяти, и от этого воспоминания в груди что-то испуганно сжалось — горячим, тяжелым и распластанным на его груди был Кавех, усиленно сопящий в неудобном для него положении — волосы Кавеха лезли в рот, руки Кавеха, вытянутые вдоль подушки, путались в волосах Хайтама, его стопы грелись о чужие стопы. Они словно сплавились вместе — это было второй мыслью Хайтама после пробуждения, и мысль эта сладко улеглась в сердце. Хайтам опустил взгляд. Кавех спал, уткнувшись лицом ему в шею, его дыхание было глубоким, и он, кажется, совсем не собирался просыпаться. Прямо на груди Хайтама, там, где кожа касалась кожи, было мокро. Хайтам понял, что Кавех во сне пускает слюни, он обречённо моргнул и дёрнул уголком губ. Он просто лежал, чувствуя, как грудь Кавеха мерно поднимается и опускается в такт его дыханию, как тепло разливается от мест их соприкосновения по всему телу. Голова болела, во рту пересохло, и он знал, что скоро придётся вставать, идти на кухню, заваривать чай и приводить себя в порядок, но сейчас он совершенно не хотел двигаться. «Ладно, — подумал он, глядя в потолок, — я влюблён в него. И его слюни даже не вызывают у меня отвращения.» Хайтам продолжал лежать, чувствуя, как Кавех дышит ему в шею, как его пальцы сами собой находят позвонки на спине Кавеха и начинают их медленно прощупывать, проводя вдоль бугристых косточек и нежно поглаживая участки впадинок. Он не будил Кавеха и старался не шевелиться — просто наслаждался этой горячностью на своей груди, этим странным, неправильным утром, которое оказалось самым невероятным за последние годы. Хайтам не слышал, как проснулся дом, не слышал шагов Коллеи в коридоре и тихого лая Мехрака. Время словно остановилось, он не знал, сколько прошло — минута, час, или в лени пролетело целое утро. Сквозь щель между шторами в комнату просачивался настойчивый утренний свет. Солнце поднялось невысоко, но его лучи уже пробивались в комнату, ложась на пол косой, бледной полосой. Она пересекала половицы, взбиралась на кровать, добиралась до подушки и скользила по щеке Кавеха, оставляя тёплый, янтарный след. Пылинки кружились в этом свете медленно, сонно, будто время здесь текло совершенно иначе. Где-то за окном, на карнизе, звенела капель. Весенняя вода, оттаявшая на солнце, срывалась вниз и глухо ударялась о подоконник. Хайтам слушал этот тихий, размеренный звук и чувствовал, как боль в голове отступает, как напряжение уходит из плеч, как всё тело наливается непривычной, давно забытой тяжестью покоя. Ему не хотелось никуда идти, не хотелось заниматься ежедневной рутиной, думать о чем-то бытовом. Он хотел только одного — чтобы это утро никогда не заканчивалось. Хайтам чувствовал, как ресницы Кавеха касаются ключицы, и думал о том, что Кавех скажет, когда проснётся. Отодвинется ли, смутится, начнёт оправдываться? Скажет, что был пьян, что это ничего не значило, что лучше забыть и сделать вид, что ничего не случилось? Хайтам знал этот сценарий, он прокрутил его в голове десятки раз ещё до того, как всё произошло. И сейчас, когда это наконец случилось, он вдруг понял, что не знает, как поступить, если Кавех действительно отступит. Не знает, сможет ли он просто кивнуть и сделать вид, что всё по-прежнему. Не убьет ли его этот отказ, или, что хуже — не убьет ли он их отношения? Его взгляд упал на спину Кавеха. Он никогда раньше не видел его вот так — близко, без одежды, полностью обнаженного — это казалось незнакомым, диким и фантастическим. Кожа Кавеха была светлой, с россыпью родинок, которые Хайтам не видел раньше. По позвоночнику тянулся старый, давно заживший шрам, рядом — ещё один, поменьше. Руки Хайтама, которые всё ещё лежали на пояснице Кавеха, чувствовали тепло его кожи, и он отчётливо понимал, что сейчас, в это самое мгновение, Кавех кажется ему самым красивым существом на свете. Острые, выразительные лопатки, изгиб позвоночника, мягкая линия талии — и джинсы, которые за ночь сползли так низко, что открывали две ямочки у копчика, о которых Хайтам старался не думать. Он почувствовал, как кровь приливает к ушам, и медленно, осторожно, стараясь не разбудить Кавеха, натянул одеяло повыше, укрывая его спину, пряча от собственного взгляда. Не то чтобы это помогло — он всё равно чувствовал под пальцами каждый изгиб, бугристые позвонки и шелк кожи — но так он хотя бы мог оторвать взгляд. Хайтам закрыл глаза, прислушиваясь к капели за окном, к дыханию Кавеха, к собственным разнузданным мыслям, и ждал, когда Кавех проснётся. Что могла значить любовь для человека, едва ли прикоснувшегося к ней? Любовь была странной шуткой Бога — болезненной, нелогичной и несправедливой. Она приходила к тем, кто её не ждал, и обходила стороной тех, кто, казалось, заслужил её больше всех. Она могла заставить человека делать глупости, терять голову, жертвовать всем, что у него было, и в конце концов остаться ни с чем. Хайтам видел это в детстве: как мать, не получив взамен ничего, кроме равнодушия, продолжала любить отца с какой-то болезненной, безответной преданностью, словно ее приковали к этой любви цепью. И как отец, не понимая этого дара, просто принимал его как должное — как свет солнца или зимний снег. Хайтам ни за что не позволил бы посадить себя на цепь похожим образом — он страдал от боли матери, и ни за что, никогда бы… Руки Кавеха могли задушить его. Кавех мог убить его, Кавех мог был сделать что угодно — и Хайтам бы позволил ему. Но Кавех бы не стал этого делать — и любовь к нему была доверием, нежностью, всем, на что был способен Хайтам. Руки Кавеха никогда бы не причинили боли — сам Кавех заслуживал всего мира, всего самого светлого и лучшего — Кавех был всем, чего когда-либо хотел Хайтам. Вот кем был Кавех. Кавех был любовью. Кавех проснулся чуть погодя. Сначала он просто замер, чувствуя, как тиски сна медленно отпускают его, как сознание пробивается сквозь вязкую, тёплую дымку. Его глаза всё ещё слипались, ресницы дрожали, и он несколько раз моргнул, пытаясь сфокусироваться и прийти в себя. Хайтам наблюдал за ним, не двигаясь. Он чувствовал, как напряглось его тело, и мысленно готовился к тому, что сейчас Кавех отодвинется, поднимется, скажет что-то, что разрушит эту хрупкость. Он был готов в любой момент отстраниться, подняться, оставить Кавеха одного под одеялом — дать ему пространство, время, возможность сделать вид, что ничего не было, тот комфорт, который он пожелает. Его пальцы, всё ещё лежавшие на пояснице Кавеха, уже начали разжиматься. Но Кавех, стоило ему понять, где он и на ком лежит, вскочил — резко, одним движением, — и оказался сидящим на бёдрах Хайтама. Одеяло сползло, открывая голую грудь, и он посмотрел на Хайтама сверху вниз, всё ещё сонный, растрёпанный, с припухшими после сна губами и влажными ресницами. Хайтам замер, он смотрел на Кавеха снизу вверх, не зная, что сказать, и не зная, что будет дальше. Кавех тоже молчал. Он просто сидел на нём, тяжело дыша, и в его глазах, ещё мутных после сна, было что-то такое, от чего у Хайтама перехватило дыхание — что-то почти детское в своей беспомощности и одновременно решительное. — Выдыхай, я помню почти весь вчерашний вечер, — прохрипел Кавех, и с плеч Хайтама действительно словно упал моральный тысячетонный груз. Он не заметил, как сильно был напряжён, как ждал этих слов, как боялся, что Кавех отступит, скажет, что это была ошибка, что он был пьян и ничего не помнит. Кавех продолжал — словно привычно — сидеть на бёдрах Хайтама, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторе, падал прямо на его лицо. Растрёпанные волосы горели золотом, глаза, ещё сонные, смотрели ясно и твёрдо, и в этом свете он казался Хайтаму почти богоподобным — невозможным, слишком ярким для этого утра и этого места. Хайтам медленно перевёл взгляд на его шею: там уже проступали тёмные следы, готовые налиться бордовым. Грудь Кавеха тяжело вздымалась, а ниже виднелся его полувозбуждённый член. Хайтам, не говоря ни слова, потянулся за одеялом, накинул его на плечи Кавеха, укутал и спрятал, замотав Кавеха в кокон. — И что мы собираемся делать? — также хрипло спросил Хайтам, после прокашлявшись. Кавех усмехнулся, поправляя одеяло на плечах. — Ну, не знаю. Были бы мы в нормальном мире, я бы предложил тебе встречаться. Но мы тут, — он обвёл рукой спальню, — и мы имеем право пропустить лишний этап. Так что теперь мы помолвлены. Хайтам смотрел на него снизу вверх, и где-то в груди плескалось что-то расплавленное и кипящее. Он не был готов стать помолвленным утром второго марта. Он вообще никогда не думал о том, чтобы стать чьим-то женихом. Но сейчас, глядя на Кавеха — растрёпанного, закутанного в одеяло, с засосами на шее и счастливыми, немного виноватыми глазами, — он вдруг понял, что эта идея ему определённо нравится. Хайтам резко схватил закутанного в одеяла Кавеха, притянул к себе и поцеловал в лоб. Он хотел только одного — чтобы Кавех был рядом. И, кажется, Кавех хотел того же. Справедливости ради стоило отметить, что их отношения почти не изменились. Они по-прежнему вместе работали, готовили, проводили вечера с Коллеи, учили её всему, чему могли. Разве что теперь Кавех мог прижимать Хайтама к стене в ванной, прикусывая кожу на плече, или нависать над ним в постели, целуя так долго, как ему того хотелось. Возможность сделать свою жизнь похожей на ту, что они потеряли, оказалась настолько простой, что они оба вцепились в этот шанс, выстраивая подобие счастливой, обычной семьи. Коллеи, кажется, ничего не замечала, а может быть просто не показывала вида. Она была занята своими делами — играми с Мехраком, чтением, уроками, которые Кавех придумывал для неё. Весна текла своим чередом. *** К середине марта земля наконец оттаяла. Рано утром Кавех вышел на крыльцо, опустился на корточки и провёл ладонью по влажной, тёмной почве. Земля была мягкой, податливой, но не мокрой — в самый раз. Он довольно кивнул и отправился в сарай за инструментами. Специальных приспособлений у него, конечно, не было. Вместо плуга — старые грабли с погнутыми зубьями, которые он наскоро выпрямил, сидя на крыльце и тихо ругаясь на непослушное железо. Вместо мотоблока — собственные руки, спина и упрямство, которых у него всегда было с избытком. Он разметил участок верёвкой, натянутой между вбитыми в землю кольями, разбил огород на несколько ровных грядок. Коллеи крутилась рядом, подавая ему то ведро с водой, то тряпку, и задавала бесконечные вопросы: почему грядки такие узкие, почему он делает бороздки, зачем выдёргивает камни, которые и так никому не мешали. — Корни должны дышать, — терпеливо объяснял Кавех, опираясь на грабли и вытирая пот со лба, — Если камней много, они давят, и растение не может расти. А бороздки нужны, чтобы вода не уходила, а оставалась там, где надо. Весной главное — успеть. Земля должна быть влажной, но не мокрой, а сли пересохнет — считай всё пропало. переливать тоже нельзя — корни сгниют. Нужно поймать момент, понимаешь? Коллеи кивала, хотя едва ли понимала и половину. Ей просто нравилось, что с ней говорят серьёзно, как со взрослой. Она присаживалась на корточки, повторяла его движения, помогала разбивать комья земли маленькой палкой, и Кавех, глядя на неё, чувствовал, как в груди разливается гордость — так ли на самом деле ощущалось отцовство? К полудню он вспахал три грядки. Спина ныла, ладони покрылись свежими мозолями, на лбу выступила испарина, но он не останавливался. Мехрак, устроившись на сухом месте, наблюдал за Кавехом с ленивым интересом, изредка вставал, чтобы обнюхать свежевскопанную землю, и снова укладывался, положив морду на лапы. Коллеи, уставшая, сидела на крыльце, болтая ногами, и следила за каждым движением Кавеха. Хайтам вышел из дома, когда солнце уже поднялось высоко. Он был одет по-походному: старая куртка, удобные ботинки, на плече — винтовка Кавеха. В руке он держал небольшой рюкзак с припасами и запасными патронами. Он уже собирался шагнуть в лес, когда Кавех окликнул его. — Коллеи, иди сюда! — позвал Кавех, откладывая грабли в сторону. Девочка, сидевшая на крыльце, удивлённо подняла голову, но послушно подбежала, едва не спотыкаясь на ходу о Мехрака. — Помнишь, я обещал, что научу тебя всему, что умею сам? Так вот, охота — это часть выживания. И если ты хочешь быть самостоятельной, тебе нужно знать, как добывать еду не только из капканов. Хайтам тебя возьмёт с собой, а ты покажешь ему, чему я тебя учил — как читать следы, как подходить к зверю, как не шуметь. Он в свою очередь объяснит тебе, как обращаться с оружием. Когда надо стрелять, а когда лучше пропустить зверя. — Это правда необходимо? — спросила она тихо, будто не веря. — Правда, — ответил Кавех, потрепав её по голове. — Ты уже большая. И нам нужна будет помощница, когда приедет Альберт. Договорились? Коллеи кивнула, но в её глазах не было привычного азарта. Ей явно не хотелось уходить. — Может, в следующий раз? — тихо спросила она, пряча руки за спину. — В следующий раз будет поздно, — мягко, но твёрдо сказал Кавех. — Ты уже большая, Коллеи. Тебе нужно учиться. Хайтам тебя не бросит. И я буду ждать вас обоих вечером с мясом. Девочка ещё немного помялась, потопталась на месте, но потом, вздохнув, подошла к Хайтаму. Её плечи были опущенными, шаги — нерешительными, и весь её вид говорил о том, что она идёт на какое-то неприятное, неизбежное дело. Хайтам, наблюдавший за этой сценой, перевёл взгляд на Кавеха, после — кивнул коротко и деловито. — На сколько планируете уйти? — спросил Кавех, поднимаясь с корточек. — К вечеру вернёмся домой, — ответил Хайтам, — С Коллеи, может, задержится чуть дольше. — Ничего, — Кавех улыбнулся, — Учиться — это не быстро. Главное — чтобы вернулись оба в целостности и сохранности. Он задержал взгляд на Хайтаме чуть дольше, чем нужно, и тот, поняв всё без слов, легонько коснулся его ладони, проходя мимо. — В овраге не провалитесь, — бросил Кавех уже в спину, — Весной земля скользкая. — Не провалимся, — откликнулся Хайтам. Они ушли в лес — Хайтам, держащий винтовку на плече, и Коллеи, которая семенила рядом, то и дело оглядываясь на дом. Кавех стоял у крыльца, глядя им вслед, пока они не скрылись за деревьями. Потом он вернулся к грядкам, взял грабли и продолжил работать. Лес встретил их сыростью и тишиной. Снег почти сошёл, обнажая мокрую, чёрную землю, покрытую прошлогодней листвой. Тяжёлые капли падали с голых ветвей, ударяясь о листья с мягким, глухим звуком, воздух был наполнен запахом прелой листвы, мокрой коры и чем-то ещё — сладковатым, едва уловимым, от чего кружилась голова. Где-то в глубине леса голосили птицы, и эти периклики разносились эхом, теряясь между стволами, не встречая ответа. Коллеи шла след в след за Хайтамом, стараясь ступать бесшумно. Хайтам шёл впереди, прокладывая путь через мокрую, скользкую тропу. Коллеи молчала — иногда она останавливалась, чтобы разглядеть что-то на земле или в ветвях, и Хайтам терпеливо ждал и не торопил ее. Он знал, что девочка не доверяла ему. Не так, как в первые дни, когда она смотрела на него словно на общемировое зло — испуганно, почти ненавистно, — но все равно не доверяла. И он, в свою очередь, не доверял ей. Это было взаимное соглашение, которое они оба признавали, но никогда не обсуждали. Он относился к ней ровно — не плохо, не хорошо, просто никак, не испытывал к ней той тёплой, почти родительской нежности, которая так явно проступала в Кавехе, когда тот заплетал ей волосы или рассказывал свои бесконечные сказки. Хайтам думал о том, что часть его недоверия вызвана легкой ревностью — однако Кавех любил их по-разному. Та любовь, что доставалась девочке, была открытой, щедрой, какой-то солнечной — и она никогда не пересекалась с той, другой, тихой и верной, что была отдана ему. Но также Хайтам знал то, чего не знал Кавех. Он знал, что Коллеи — не просто одинокая девочка, которую они нашли в лесу раненой и напуганной. Она могла быть ребёнком — задавать глупые вопросы, смеяться над Мехраком, хныкать, когде не хотела чего-то делать, она могла ребячиться и конючить. Но в другие моменты в её взгляде проступало что-то другое — твёрдое, почти взрослое. Она не была глупа. И Хайтам подозревал, что она догадывается о многом. Это знание — или, вернее, предзнаменование знания — висело между ними, невысказанное и неразрешенное. Они не доверяли друг другу и это было справедливо. У каждого были свои причины, свои секреты, своя осторожность. Но у них был Кавех — он верил в них обоих безоговорочно, не видел никаких подводных камней, и ради него они терпели присутствие друг друга, научились сосуществовать в этом маленьком, тесном мире, который он для них построил. И их обоих это, кажется, устраивало. По крайней мере — пока. Они остановились на поляне, где деревья расступались, открывая клочок бледного весеннего неба. Хайтам прислонил винтовку к стволу старой сосны и огляделся — было тихо и пусто, где-то вдалеке стучал дятел. — Есть что-то, чему ты хочешь научиться? — спросил он у Коллеи. — Я хочу научиться стрелять. Хайтам взял винтовку, проверил, заряжена ли она, и повернулся к девочке. Коллеи стояла ровно, выжидающе глядя на него снизу вверх. — Стрелять так стрелять. Хайтам ловко перехватил винтовку, прокручивая ее в руке, и подошёл ближе к Коллеи. — Смотри. Приклад упирается в плечо, вот сюда. Не в ключицу, не в руку — иначе отдачей выбьет. Щекой касаешься приклада вот здесь. Спина прямая, ноги на ширине плеч, вес распределён равномерно. Он показывал медленно, проговаривая каждое движение, и сам не заметил, как в памяти всплыло другое — тёплое, давнее, почти забытое. Как Кавех вставал за его спиной, прижимался грудью, клал винтовку ему на плечо. Как его дыхание касалось шеи, как было страшно и опьянительно сладко, когда казалось, что следующий вздох — последний Хайтам сглотнул, прогоняя видение, и вернулся к объяснениям. — Из такой стойки удобнее всего стрелять с упора. Если нет упора — корпус подаёшь чуть вперёд, чтобы отдача не сбила. Держишь ровно, дыхание задерживаешь перед выстрелом. Поняла? Он передал оружие Коллеи. Она взяла его неуверенно, тяжесть заставила её качнуться, но она устояла, подняла ствол, попыталась повторить его движения. Приклад съезжал с плеча, пальцы путались, она хмурилась, но не жаловалась, только переспрашивала, когда что-то было непонятно. Коллеи долго целилась. Она стояла, ссутулившись, и никак не могла поймать правильное положение. Пальцы, слишком маленькие для этого тяжёлого, грубого оружия, дрожали от напряжения, и каждый раз, когда ей казалось, что она наконец нашла нужную точку, винтовка начинала крениться в сторону. Хайтам, стоявший за её спиной, несколько раз поправлял её стойку — поднимал локоть, сдвигал плечо, поправлял ноги, — но каждый раз она возвращалась к своему, неудобному положению. Он не торопил, сказал только: «Когда будешь готова». Она кивнула, сглотнула, прицелилась в старое, замшелое дерево на краю поляны — зажмурилась на секунду, потом снова открыла глаза, выдохнула и нажала на спусковой крючок. Выстрел грянул сухо, резко, неожиданно громко. Он разорвал лесную тишину в клочья, отбросил от стволов эхо, которое покатилось по поляне, пугая птиц где-то в глубине чащи. Хайтам поморщился, инстинктивно дёрнув головой в сторону — звук ударил по ушам, как молотком, отозвался глухой, пульсирующей болью в висках. Пуля врезалась в ствол дерева — рна вошла в кору с влажным, хрустящим звуком, обнажая светлую древесину под ней. Коллеи не удержалась — отдача толкнула её назад с такой силой, что девочка не успела ничего понять — руки дёрнулись вверх, ноги подкосились, и она шлёпнулась на сырую, холодную землю, прямо в лужу талой воды, которая с чавканьем плеснулась в сторону. Винтовка выпала из рук, брякнула о землю, отскочила в сторону, и Коллеи осталась сидеть, растерянная, оглушённая, сжимая и разжимая ладони, которые горели от вибрации, словно их обожгли. Коллеи опустила голову, глядя, как холодная, мутная вода из лужи просачивается сквозь ткань. Хайтам двинулся к стволу, перешагивая через лужи и хрустя прошлогодними ветками. Он присел на корточки, осмотрел пробоину — пуля вошла глубоко, расщепив кору, застряла где-то в древесине; поковырял ножом край раны, выудил сплющенный, но удивительно целый кусок свинца. Пуля деформировалась, но не развалилась — дерево оказалось достаточно мягким, чтобы принять удар, но не раздробить её на куски. Хайтам повертел её в пальцах, счищая прилипшие щепки. Для пули, врезавшейся в дерево, она сохранилась на удивление хорошо — можно было даже разглядеть следы нарезов на хвостовике. Он сунул её в карман и обернулся. Коллеи уже вставала. Она поднялась на четвереньках, пошатываясь, потом выпрямилась, отряхнула руки. С её куртки и штанов текла мутная, грязная вода, волосы, прилипли к щекам, по лицу текла грязь, но она стояла ровно, сжав кулаки, и смотрела на него с упрямством. — Возвращаемся домой, — сказал Хайтам, убирая нож. — Я не пойду, пока не научусь стрелять, — ответила Коллеи, утирая грязным рукавом такой же чумазый нос. — Ты снова заболеешь. — Не заболею, — она выпрямилась, подняла подбородок, и с её куртки снова капнуло на землю. Хайтам смотрел на неё — на мокрую, грязную, дрожащую от холода, с распухшими от сдерживаемых слёз глазами, после — вытащил из кармана пулю, выуженную из дерева — и протянул ей. — Раз хочешь — бери. Пробуй ещё раз. Она взяла пулю дрожащими пальцами, сжала её в кулаке и кивнула. Хайтам зарядил винтовку, снова проверил затвор, и они поменялись местами. На этот раз она встала твёрже, прижала приклад к плечу крепче, почти правильно. Она долго целилась в то же самое дерево, её губы были плотно сжаты, на лбу выступила испарина, смешанная с грязной водой. Хайтам стоял рядом, не поправляя — она должна была сделать это сама, почувствовать винтовку, как говорил Кавех, научиться осознавать ее, как продолжение руки. Выстрел снова ударил по ушам, и он снова поморщился, но на этот раз Коллеи устояла. Её качнуло, она сделала шаг назад, но не упала. Пуля снова вошла в ствол, срезав ещё один кусок коры, и повисла тишина, нарушаемая только звоном в ушах и тяжёлым дыханием девочки. — Ещё, — сказала она, не оборачиваясь, и Хайтам молча протянул ей новый патрон. — Мы больше не будем переводить патроны зря, сейчас мы пойдём ближе к заячьим угодьям. К тем кустам у ручья, где мы с Кавехом ставили капканы. Там они кормятся по вечерам. Ты будешь целиться в них. Если не попадёшь и распугаешь зайцев — мы останемся сегодня без ужина, а Кавех будет ругаться. Справишься? Коллеи неопределенно покачала головой, но занимать позицию с винтовкой не стала — Хайтам принял это за положительный ответ. Он взял винтовку, проверил затвор, убедился, что в стволе один патрон, и шагнул вперёд, увлекая девочку за собой. Они двинулись к заячьей тропе — та вела от старого дуба к ручью, где ранней весной, когда снег только начинал оседать, зайцы выходили кормиться корой молодых осин и прошлогодней травой. Хайтам шёл медленно, стараясь ступать бесшумно, выбирая места, где земля была суше, где листва не хлюпала под ногами. Коллеи двигалась следом, повторяя каждый его шаг, каждое движение. Она смотрела под ноги, стараясь не наступить на сухую ветку, не задеть камень, и её лицо было сосредоточенным. Они обходили лужи, пробирались сквозь кусты, которые цеплялись за одежду мокрыми, липкими ветками, и лес вокруг них становился всё гуще и темнее. Они остановились у ручья — на границе леса и воды, у кромки ручья торчали заросли молодого ивняка и кусты шиповника, ещё голые, но уже набухшие почками. Хайтам присел на корточки, жестом показал Коллеи замереть. Девочка замерла, вжавшись в землю, и он подполз к ней, поправил оружие, которое она держала обеими руками, прижимая к груди. — Теперь будешь стрелять лёжа, — сказал он шёпотом, едва слышно, почти одними губами. — Так устойчивее. Она опустилась на колени, потом на локти, потом легла всем телом на сырую, холодную землю, на прошлогоднюю листву, Хайтам поправил её плечи, развернул корпус, показал, как вытянуть ноги, как упереться локтями. Он говорил шёпотом, отрывисто, командами, и она выполняла их молча и сосредоточенно, почти не дыша. Он подвинулся назад, давая ей пространство, и замер сам. Коллеи прильнула к прикладу, щекой коснулась холодного металла, закрыла один глаз, прицелилась. Винтовка лежала на её руках тяжело, но теперь, когда она была на земле, оружие казалось устойчивее, словно сама земля приняла его вес, оставив ей только прицел и спусковой крючок. Она смотрела вперёд, на заросли ивняка, на край ручья, где, казалось, что-то шевелилось, но Коллеи не была уверена. Она почти не дышала. Её грудь не поднималась, плечи не двигались, только пальцы на спусковом крючке чуть заметно подрагивали. Раздался выстрел. Кавех счастливо пританцовывал, напевая что-то себе под нос — какую-то старую, забытую мелодию. Его бёдра двигались в такт музыке, и вся его фигура — расслабленная, лёгкая, текучая — была воплощением какой-то безотчётной радости. По комнате разносился густой аромат тушёной крольчатины с травами. Запах бил в нос, заставлял желудок сжиматься в предвкушении, а рот наполняться слюной — чеснок, тимьян, что-то ещё, что Кавех нашёл в старых банках и бросил в кастрюлю наугад, доверяя своему чутью. Кавех помешивал в кастрюле, пробовал на вкус, довольно жмурился, и длинный, завязанный наспех фартук путался у него в ногах, когда он в очередной раз плавно смещался с ноги на ногу. Он наклонялся, поправлял огонь, выпрямлялся, снова кружился, и фартук то обвивал его бёдра, то сползал, открывая поясницу. Он не обращал на это внимания. Хайтам стоял в дверях, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди, и наблюдал за тем, как Кавех двигается, как его пальцы ловко управляются с половником, как он вытягивает шею, чтобы заглянуть в кастрюлю, как его губы двигаются, когда он напевает. В конце концов он отлепился от косяка и двинулся вперёд — подошёл сзади, почти вплотную, и его рука легла на бедро Кавеха, пальцы сжали ткань штанов, чувствуя под ней тепло, мышцы на мгновение напряглись от неожиданности. Кавех вздрогнул всем телом, и отскочил прямо в грудь Хайтама, который уже ждал его, чтобы подхватить в объятия. Их тела столкнулись — горячая, взмокшая от плиты спина Кавеха прижалась к груди Хайтама, и Хайтам почувствовал, как он замер, как его дыхание на секунду сбилось. Фартук окончательно сполз, повис на одной завязке, и Хайтам, движимый тем, что накопилось за день, обхватил его за талию, притянул ближе, чувствуя, как Кавех выдыхает — долго и с присвистом. Хайтам воспользовался моментом. Он наклонил голову, его губы нашли шею Кавеха, задержались на мгновение у самого уха, а потом он развернул его к себе, прижал спиной к столу и поцеловал. Кавех замер, удивлённый, сбитый с толку, его руки повисли вдоль тела, половник так и остался в пальцах, капая на пол. В конце концов его руки поднялись, обхватили Хайтама за шею, притягивая ближе, крепче. Половник со стуком упал на пол и откатился куда-то под стол. Они стояли, сплетённые, не в силах оторваться друг от друга, и время вокруг них остановилось, замерло, не смея нарушить этот момент. — Не здесь, — вскоре выдохнул Кавех, отстраняясь от губ Хайтама, но всё ещё прижимаясь лбом к его лбу, — А если Коллеи увидит? Она же ребёнок. Хайтам провёл пальцами по его щеке, не спеша отпускать. — Она уже не маленькая. Меня в её возрасте считали взрослым и самостоятельным. — Ну ты и сравнил. — Она наверняка всё понимает, — Хайтам сделал шаг ближе, его руки легли на талию Кавеха, притягивая обратно, — Дети умнее, чем мы думаем. — Я не маленькая, — раздалось за спиной Хайтама, — И всё понимаю. Они оба замерли. Кавех обернулся так резко, что едва не споткнулся о собственную ногу. Коллеи стояла в дверях, в сухой одежде, с влажными волосами и смотрела на них с выражением, которое трудно было назвать удивлённым. — Я знаю, как это. Вы двое женаты, да? Кавех, красный — словно ошпаренный — резко оттолкнул Хайтама в сторону и прикрыл своё лицо ладонями, чувствуя, как от стыда горят даже уши. Он что-то промычал сквозь пальцы, но слов было не разобрать. Хайтам, которого оттолкнули с такой поспешностью, лишь безучастно пожал плечами и вернулся к крольчатине, оставляя стыд и Кавеха наедине друг с другом.