История, где все ее герои в конце умрут

Утро. Мир лежал, как выдохшееся животное, — тяжёлый, вялый, слишком тихий. Я проснулась от ощущения, будто кто-то положил руку мне на грудь. Но никто не клал. Это было напоминание: день ждёт меня, как всегда. А значит, я должна встать. Я коснулась земли пальцами — как клятва. Земля была тёплой, как чрево. Она помнила, кого вчера взяли. Я приложила лоб и прошептала: «Пусть плоть их станет плотью нашей. Пусть голос их будет в нас. Благословен будь, Бог, не требующий прощения. Благословен будь Джон, кто не отвёл глаз, когда меня вели к столбу. Благословен будь страх, ставший выбором». Я вышла из дома босиком. Пыль прилипла к пяткам, как свидетельство. Солнце не вставало — оно разворачивалось с неохотой, как старик с кровати. Здесь никто не бежал к свету — мы стояли навстречу. Молча. Мы всегда молчим, пока не прольётся первая капля. Дети уже чистили кости. Женщины натирали косяки домов пеплом и ясенем. Мужчины точили ножи. Холодный блеск лезвий играл искрами под лучами раннего утреннего солнца. Здесь всё утро — это уже прощение. Всё утро — это уже молитва. С самого утра шла подготовка к ритуалу, где мы снова вознесёмся к Ноктевору. Станем одним целым с Джоном, ах, как прекрасна мысль о таком. Пусть мне только исполнилось пятнадцать, для общины я уже будущая мамочка, должна начать плодоносить. Как же мне хотелось бы иметь ребёнка от кого-то столь могущественного, как наш глава общины. Сама мысль о совокуплении с Джоном меня будоражит, заставляет вздрагивать, как от редких прикосновений. Я выбрала сегодня самое нарядное платье, чтобы оно точно выделилось среди волны остальных красот. Платье струилось практически к самым ногам, оголяя щиколотки, чёрные линии верха удлиняли мне талию, а передник такого же смолистого оттенка прекрасно её подчёркивал, рюши на груди делали мой вид более миловидным, более аппетитным. Моё тело кричало о готовности отдаться этому миру, восполнить запасы энергии, показать преданность Богу. Я в течение дня нарвала прекрасных цветков, к ним — шипастый плющ, прекрасно дополняющий их хрупкость и красоту своим ядом. Ближе к вечеру, как положено, мы все собрались у огромного костра, освещавшего всю территорию нашей общины. Я встала на голую землю, остальные вставали рядом, в один большой круг. Я подняла руки и крикнула, стараясь вложить в сказанное всю свою душу. Мне казалось, что от выразительности зависит, заметит ли меня Джон: — Съеденное — не умирает. Короткая пауза в общем круге, затем все хором продолжили, вливая во всё целиком себя, посвящая слова только одному Ноктевору: — Запомненное — становится Богом! Мы будем есть, чтобы помнить. Мы будем помнить, чтобы жить. Кто лёг первым — слава ему! Слава Ноктевору! Слава порядку! К нам начали подходить другие жрицы, подавая чаши с мутной жидкостью, она приятно пахла цветами, чем-то, что способно даровать вечный покой. В отражении жидкости я взирала на себя. Видела веснушки, плотно облепившие моё лицо, видела, как пряди волос выбились из кос и развеваются на лёгком ветру, щекоча припухлые щёки. Голубые глаза горели почти по-настоящему из-за огня сбоку от меня. Тени мягко скользили по моему лицу, оттеняя каждую черту и раскрывая женственность. Плавно из толпы вышел Джон. Мой взгляд внимательно проследил за его силуэтом, он торжественно приподнял священный Грааль, наполненный кровью моей сестры Сью. Она была наполнена благодатью достаточно, чтобы быть настолько близко к Джону, я искренне завидую ей. Он подал голос: — Бог наш — не светлый мечтатель, а холодный судья, чьи глаза пронизывают души насквозь. Его благодать — не сладость, а огонь, что очищает от страха и слабости. Тот, кто отвернётся, погибнет в тенях забвения. Наше равенство — подтверждение святости. Джон сделал паузу, а я впитывала каждое слово, стараясь отложить в памяти каждый звук, тембр, эмоцию в голосе, выражение, чтобы запомнить на подольше. — Поднимите чаши со святой жидкостью счастья. Пейте без страха, ибо в этом пламени рождается сила и лишь через единение в пляске мы можем приблизиться к Его воле. Пусть каждый вздох и каждый шаг будут как удар сердца вселенной — яростным, как никогда прежде. Я заворожённо вздохнула, проследила, как Джон поднёс к губам Грааль и стал вкушать кровь моей сестры. Немедля я поднесла свою чашу к себе, в последний раз взглянула на своё отражение в жидкости и начала пить. Я чувствовала, как лёгкость начала распространяться по каждой жилке моего тела. Вдруг рядом с нами запели хором смирно стоящие жрицы: — Ты, что смотришь сквозь кости и кровь, Ты, что меряешь души без слов. Ткань наших рубах касалась икр, коленей, щёк друг друга. Мы не были телами. Мы были волнами, но каждая со своей глубиной. — Вознесись, о великий, сквозь тени и пыль. Дай нам пламя, дай нам волю! Мы синхронно дышали, в нужный момент завывали, повышая на октаву нашу молитву. Мы были на пике своего счастья. Отвар, выпитый мной, принёс мне облегчение, ноги ощущались как что-то мягкое и податливое. Руки, словно крылья, несут меня дальше, позволяют лететь по ветру, забывая обо всём — о себе, о нас и о том, что здесь происходит. Дыхание рвалось толчками, с каждым вздохом растворяясь в общем ритме. Музыки не было — только дыхание, хор, шаги, шевеление ног. Я не смотрела ни на кого. Не потому, что не могла, а потому, что мне нельзя было иметь зрителей. Мой единственный зритель — это Бог. В этот миг я не жрица. Я не женщина. Я вопрос, который смерть нашёптывает моими устами. Мои стопы коснулись мягкой травы, и я дала им раствориться — не шла, врастала. Колени сгибались в моём воображении, и я ощущала странный бунт мышц, будто тело жилo своей собственной жизнью, будто я вспоминала боль, когда меня поставили на наказание розгами. Спина — дугой назад. Голова откинута, и я словно посылаю через тело зов, который слышу только я сама. Я не слышала Джона. Но чувствовала, как он слышит меня. Я кричала вместе со всеми, руки переплетались, наклоны к костру и выгибы назад — всё это происходило как будто само, без участия разума. Вскидывала руки кверху, словно готовилась поймать своего Бога на руки. Первое движение — бедро словно скользит вперёд, левое тянется само собой, правое откликается странным, чужим напряжением, и всё тело живёт собственной, зыбкой логикой, растворяясь в ритме, который я едва могу уловить. Как в том сне, где он стоял в белом, смотрел — и ничего не говорил, но всё позволял. Я протянула руку — вперёд, но не прямо. Я искала, как ищет слепая. Кончики пальцев вибрировали. Он всегда молчал, когда я делала что-то священное. Молчание — тоже участие. Иногда его сила превосходит все движения. Я пошла по кругу. Каждый шаг — то плавный, как течение реки, то быстрый, как мимолётный миг. Пальцы ног цепляли землю. Я вращалась не для красоты — чтобы напомнить себе, каково это — быть желанной. Быть тронутой, не будучи съеденной. Я присела — резко. Волосы колыхнулись, платье расползлось по ногам. Я коснулась лбом земли. «Это для него», — подумала я. Это я целую место, где он когда-то ступал. — Мы — прах, мы — плоть, мы — сосуд огня! — продолжали мы в такт нашей внутренней музыке, наши тела соединялись в одно целое. — В нас дыхание — лишь Твоя тень одна. Ты дал нам жажду, Ты дал нам страсть! — Тяжёлая, резкая пауза. — Мы пьём Твою волю — до дна, до дна! Мы продолжали кружиться как в агонии, словно мы не могли остановиться. Второе движение — рывок тела вверх. Плечи раскрылись, и я открыла грудь навстречу пустоте, показывая, что внутри — лишь имя. Имя — не моё. Его. — В круг иди! В пляс ступай! Без ума, без меры! — Мы кричали изо всех сил, вкладывали в каждый крик нашу боль, наши желания, нашу страсть. — Кто замрёт — того заберут химеры! Под ногами дрожит земля — это Бог проходит сквозь нас — и себя! Девушки в круге снова начали двигаться — у каждой был свой ритм. Они шептали. Извивались. Стискивали друг другу руки. Но я танцевала, будто нас двое. Только я и Джон. Я развернулась — будто хищница, но с дрожью, как у той, кто всё ещё помнит, каково это — быть добычей. Бедро — вперёд, грудь — назад. Шея — вытянулась. Убей, если хочешь, Джон. Но если не убьёшь — тогда позволь внутреннему ритму разгореться и завладеть мной. Я чувствовала, как за мной наблюдают. Их глаза — жадные, одобрительные, похотливые. А его — нет. Он смотрел, как молятся. Он смотрел, как предаются. Мои пальцы легли на живот — скользнули вверх. К груди. К шее. К губам. И назад — вниз, по бедру, за спину. Это не ласка. Это сладостная пытка. Я провела пальцами по себе, будто рисуя, где он мог бы положить руку — но не положил. Потому что танец — это уже прикосновение. Я снова осела — на колени. Я легла, подчиняясь пространству, как молитва, написанная в одной строчке. Жрицы кричали, стонали, пели. Я молчала. Танцевала за всех. И для одного. Мои волосы прилипали к лицу. Пот тёк вдоль позвоночника. Я дрожала — не от усталости, от близости. Он не был здесь телом. Но в груди — тяжело. Внизу живота — тепло. На затылке — щекотно. На губах — вкус, которого не было, но я чувствовала. Когда молитва начала затихать, я сделала последний поворот. Резкий. Я откинулась назад, почти упала. Но осталась на ногах, как будто он держал меня руками, которых не было. Я подошла к чаше, из которой пила до этого — может быть, час, а может, и три назад. Мы все танцевали и забыли ход времени, отдаваясь удовольствию благословения великого Бога. Склонилась к ней и прошептала: «Пусть этого будет достаточно. Для тебя. Для меня. Для плоти. Для вечности». Когда танец закончился, я стояла в центре, мокрая от пота, с рваным дыханием, и грудь дрожала от недосказанного. Я посмотрела в ту сторону, где он должен был быть. Он стоял. Как всегда — спокойно. Руки за спиной. Лицо не выражало ничего. Даже взгляда на меня не было. Не на меня. Никогда не на меня. Тепло во мне — как внезапно догоревшая свеча — погасло. Я осталась с телом, которое только что было храмом, а теперь оскорбительно пусто. Я так жажду внимания того, кто смотрит на другую. Ту, кто, по легенде, мертва, а на деле жива. Её кудри всегда причудливо извивались на ветру, они были похожи на что-то совсем сказочное, казались мягким кучерявым облаком чёрного цвета. Она единственная, кто не принял участия, у неё свои мотивы и условия. Мы шли к столам молча. Вечер провожал нас холодным светом луны. Пыль под ногами ещё хранила тепло дня, а пепел, рассыпанный с утра, хрустел, будто шептал: «Вы всё сделали правильно. Вы прожили. Вы заслужили». Длинные деревянные доски уже были накрыты — в ряд, как жертвенники. Никаких скатертей. Только доски, миски, ножи. Много ножей. На каждом выгравировано имя, я смотрю, вижу свой. Баселард. Гравировка — имя «Лелетта», написанное с красивыми завитками. Мы не садились. Мы вставали полукругом, пока старшая жрица не окропила стол отваром чёрной мяты и крови последней принесённой в жертву души. Она не называла имя. Мы не спрашивали. Лица людей были спокойны. Кто-то был голоден. Кто-то — сосредоточен. Никто не боялся. Джон снова подал голос, в нём чувствовалась уверенность, властность: — Каждая — подойдёт. Без лишнего звука. Без колебаний. Возьмите свой клинок. Не украшение. Не символ. А то, что рвёт плоть и оставляет истину. Разрежьте ладонь — так, чтобы Ноктевор видел. Не ради боли. Ради присяги. Подойдите к столу. Одна за другой. Пусть кровь течёт в графин — не как жертва, а как часть единого тела. Бог не требует крика. Он требует порядка. Вы — сосуды Его воли. Сегодня вы станете ближе к Нему на толщину пореза. Я стояла перед столом. Я смотрела на свой баселард, руки не шевелились, а дыхание замерло. Все до меня сделали это. Даже те, кто еле держался на ногах. Даже самая боязливая девица порезала руку. Я протянула руку к клинку, очертила пальцами его рукоятку и взяла его. Тот самый. Лезвие ровное, блестит. Оно чужое. Оно не знает жалости. Все смотрят. Отдалённо поются песни под сопровождение хлопков, кто-то стоит в объятиях, кто-то стоит вместе и кричит, выгоняя злобу из своих грешных душ. Но я слышу только, как стучит кровь в висках. Это я — её сосуд. Не графин. Я поворачиваюсь к столу… и не делаю порез. Просто стою. Клинок — в руке. Крови — нет. Тишина натягивается, как струна. Кто-то хрипло втягивает воздух. И вдруг — голос. Холодный. Сухой. — Почему ты не выполнила? — спрашивает он. Я знаю, кто это. Джон. Не старший. Не жрец. Но тот, кого боятся без объяснений. Я поворачиваюсь к нему. Пристально смотрю, без страха, без неуверенности. Прямо в глаза. Слова выходят как будто из глубины души, не из рта, будто сам Бог решил высказаться. — Оружие не должно ранить своего хозяина, — говорю. — Оно должно его охранять. Сначала — молчание. Гнетущее, будто бы убивающее всё живое вокруг. А потом — что-то меняется в его лице. Это не усмешка. Не гнев. Скорее интерес. Как будто я сказала не дерзость, а истину, которую он хотел в этот вечер услышать. Он не отвечает. Он просто смотрит. Долго. И только когда я отвожу взгляд, я понимаю: теперь он не отпустит меня. Не накажет. Не забудет. Просто отметит. Как вещь, которая не сломалась — и которую можно согнуть по-своему. Внутри меня кипели чувства, я была крохотной рядом с таким величественным и бессмертным существом, меня манило к нему, хотелось нагло взять и протянуть к его лицу руку, ощутить кожу, понять, холодная она, как по рассказам, или же в ней осталась крупица тепла. — Повтори свои слова, — сказал Джон. Я сначала опешила, подумав, что мои слова не понравились господину. — Меня за это накажут? Может, это было нагло, но я хотела знать, чем чреваты мои слова. Я не надеялась услышать честный ответ или вообще хотя бы какой-то. — Я сказал, повтори, что ты сказала, громко и чётко. Кровь в моих жилах застыла, мне стало страшно. Для меня будто бы всё остановилось, но я повторила: — Оружие не должно ранить своего хозяина, оно должно его охранять. Голос под конец фразы дрогнул, но я молилась Ноктевору, чтобы это было простительно. Я ждала своего небесного приговора. — Это единственный правильный ответ, — говорит он. — Ты не стадо. Ты видишь гораздо больше, чем остальные. А те, кто видит, — избранные. Даже если им больно от ясности. Я выдохнула, резко, будто кто-то ударил меня в грудь. Он смотрит на меня. Не как мужчина. Не как жрец. Как искатель, который находит долгожданный ответ. — Они мечтают быть частью. А ты — уже целое, — продолжает он. — Не бойся. Не стыдись. Твоя природа — не смирение. Твоя природа — быть лезвием, которое не признаёт чужих рук. Теперь ты под моим взглядом, Лелетта. Я хочу видеть, что ты станешь делать… когда перестанешь бояться себя. И он ушёл. Тихо. Как пришёл. А я стояла — посреди весёлых криков, запаха крови и пыли. С венком, съехавшим на ухо. С целой ладонью. С глазами, в которых не было и нет слёз. И теперь — с чем-то новым внутри. Не гордостью. Не страхом. Ответственностью. Но что-то внутри не давало мне покоя, я как будто чувствовала, что скоро произойдёт страшное, то, что перевернёт мою жизнь. Я посмотрела назад, туда, где стояли мои подруги, заворожённо следящие за тем, что сейчас происходило. Они загадочно улыбались, поглядывая на меня, не подходили, словно это было под запретом. В стороне от меня кто-то шептался, говоря, что я наконец достигла благородства и благодати, что я настоящая жрица и буду гордостью всего рода. Слова звучали как пророчество, как признание моей силы и предназначения, будто сама судьба направила меня на этот путь, и я ощущала важность каждого своего шага. — Дева не из плоти, что дрожит, а из духа, что не сгибается. Я вздрогнула, чуть не выронив клинок. Обернулась: передо мной стояла та ведьма, она смотрела прямо в глаза. Я не знала её имени. Но знала: если бы богиня могла спуститься на землю и говорить чьими-то устами, она бы выбрала её. Не ту, что живёт. Ту, что наблюдает. Как ворон на плечах у старцев. Леди с ноткой вальяжности повела плечом. Меня пронзило. Это было как пророчество, брошенное мне — не остальным. Как метка. Я почувствовала, как гул в груди становится огнём. Я, дрожащая, плывущая, ничего не стоящая в глазах отца, была увидена. Не только Джоном, но и… ею. И мне хотелось, чтобы она смотрела на меня ещё. Хотя бы миг. Хоть краем глаза. Чтобы я хоть краем глаза увидела подтверждение, что она меня заметила, и это было важно. Но тут крикнули, чтобы все собрались у стола вновь. Там, где недавно лежали наши клинки, стояли блюда, все мясные. Я смотрела на тарелки, как на что-то странное. Сложно не думать об иронии этой ситуации — человек ест человека. Тут был чей-то родственник — может, сестра, может, брат или отец с матерью. В конце концов, все мы — родственники, существа, созданные одним Богом, — пожираем друг друга. Мы все будем благодарны такому счастью — в этот день оказаться за столом или же на нём, нам это приносит искупление, мы очищаемся, и мы становимся тем, что мы едим. В бокалах рядом с тарелками вино с кровью — вкус, который я никогда не забуду. От всего этого веяло аристократичностью, важностью и вознесённостью. Казалось, что каждый сидящий за столом обретает частицу Бога. Джон внимательно смотрел на меня, а когда я это заметила, взглядом указал на один из домов, на что у меня бешено забилось сердце: неужели мои слова его так впечатлили, что я стала достойна его расположения? Боже, пусть он и дальше смотрит. Пусть видит. Только бы не отвернулся. Только бы не передумал. В руках мелкая дрожь, в глазах плывёт. Но тут я понимаю, что не только плывёт, но и темнеет. Я опустила взгляд на блюдо. Мясо. Его прожилки. Его запах. Его тяжесть. Я представила, что это… она. Сестра. Не потому, что я желала ей зла, — нет, скорее потому, что именно она всегда стояла между мной и… этим. Между мной и правом быть кем-то большим. Кто-то должен был исчезнуть, чтобы я смогла встать. И если бы выбора не было, я бы… Я моргнула, попыталась выпрямиться. Сердце забилось громче. Нет, не громче — глубже. Словно изнутри меня билось не моё сердце, а огромное животное, загнанное, хрипящее. Я почувствовала, как взгляды моих соотечественников устремились на меня, я чувствовала себя загнанной овцой перед забоем. Во рту внезапно стало горько. Как будто кто-то сунул туда золу. Воздух стал тягучим. Я медленно повернула голову — всё ещё улыбаясь, всё ещё не веря. Мир словно потерял контуры. Картинка поплыла. Живот скрутило. Сердце трепыхнулось, как пойманная в ладони птица. Я встала, пошатываясь. Стол, люди — всё дрожало. Кто-то пел, кто-то плакал. Я не помню. Я шептала про себя, чтобы ноги не подвели. Я не хотела умирать. Нет. Не сейчас. Я не должна. Я… я заслужила быть живой. Джон смотрел на меня, и его улыбка была доброй. Доброй, как свет в тёмном лесу. Я сорвалась на бег. Я не помню, в какую сторону. Только чувствовала, как всё сжимается внутри. Воздуха не хватало. Сердце билось о рёбра. Я даже не кричала — страх был слишком звериным. И последнее, что я увидела, когда земля ударила мне в щеку, — это лицо Джона, тихо улыбающегося. Как отец. Как Бог. Как хищник. А потом — темнота. Я проснулась от собственного дыхания — хриплого, прерывистого, как у зверя, которого гонят до смерти. В горле жгло, будто я глотнула угля. Всё тело болело — особенно шея и запястья. Что-то холодное и тяжёлое сжимало их. Я дёрнулась — и услышала звон цепи. Звон врезался в голову как кувалда, тяжело и болезненно. Цепь. Настоящая, ржавая, как в скотобойне. Один её конец заканчивался кольцом, вмурованным прямо в пол. Второй замыкался на моём горле. Не на руке, не на ноге. На шее. Как ошейник у собаки. Мне стало всё понятно вмиг. Я лежала на полу, холодном, деревянном. Голова кружилась, во рту стоял привкус железа. Слюна тянулась тягучими нитями, будто я спала слишком долго. Я подняла взгляд — и увидела его. Джон. Он сидел напротив меня, на деревянном стуле. Его поза была небрежной, ленивой — как у охотника после удачной охоты. Он держал в руках чашу, а в воздухе витал аромат чего-то… жирного, мясного, слишком тёплого. Слишком знакомого. Страха нет, мне не до страха, Джон ощущался теперь по-настоящему божественно, по-своему устрашающе. Мне оставалось только смотреть на него с пола. Он улыбался. Почти нежно. Я попыталась заговорить, но язык не слушался. Только всхлип вырвался наружу, влажный, слабый. Он встал. Подошёл. Его шаги отдавались гулом в моих рёбрах, как будто я была пустой. В его глазах не было злобы — только восхищение, как у мясника, любующегося особенно удачным куском. В этой святой доброте я не находила спасения, только боль и страдания, но я была настолько заворожена красотой моего господина, что даже не обращала внимания на своё унижение. — Ты ведь была умницей, Лелетта. Такая старательная. Послушная. Я знал, что ты подойдёшь. Подойдёшь. Как… мясо? Я попыталась отползти назад, но цепь натянулась и впилась в горло. Я захрипела, согнулась, ударилась локтем о пол. Пальцы скользнули по чему-то липкому — и я поняла, что подо мной осталась сгустившаяся кровь. Не моя. Моё так старательно выбранное платье испачкалось и задралось, обнажая мои поцарапанные бёдра. — Не бойся. Никто не будет тебя есть сегодня, — сказал он, гладя меня по щеке. — Ты заслужила особую участь. Ты не обычное мясо, Лелетта. Ты — особое. И я почувствовала, как всё внутри меня падает. Как будто в животе открылась яма. Меня стошнило прямо себе на грудь, и я завыла. Не от боли. От ужаса. Животного. Немого. Так воют щенки, которых несут прочь, не ведая, что доброе слово обманчиво. Мне было больно, несмотря на то что меня никто не бил. А Джон встал, вытер руки — и снова улыбнулся. Будто всё это было обрядом. Подношением. А я — лишь гость на собственных поминках. И я поняла: я не сплю. И мне некуда бежать. Он взял нож. Не мясницкий. Не широкий. А тонкий, изящный, как у хирурга. Острый, словно даже воздух порезал бы пополам. Я замерла. Нет — окаменела. Страх был настолько плотным, что я не чувствовала собственных конечностей. Всё внутри вибрировало, я хотела плакать, но даже сейчас не могла выдавить ни капли из себя. — Шевелись, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты жила до последнего. Он подошёл. Сел рядом на корточки. Осторожно, будто боялся меня испортить, провёл ножом по моей ключице. Не порезал. Просто дал почувствовать металл на коже. Мурашки пошли от ушей до пяток. Мне становилось невыносимо, я начинала задыхаться. — Вот и хорошо, — прошептал. — У нас с тобой будет… незабываемое утро. Он начал с плеча. Лезвие вошло в кожу с мягким, влажным звуком — как будто прокалываешь варёное яйцо. Я закричала, но звук был сдавлен цепью на шее. Разрезанная плоть запульсировала, кровь брызнула, а Джон будто вдыхал запах, прикрывая глаза. Горло пекло от недостатка влаги, я дёрнулась в попытке прекратить свои незаслуженные муки, но Джона это только позабавило. Отдалившись от него на пару сантиметров, я не улучшила своё положение. Он работал медленно. Как ремесленник. Каждый надрез был точным, неглубоким. Лезвие шло от плеча к локтю, словно рассекало ткань. Я видела, как под кожей дрожит мясо, как алые полосы заполняются кровью, как обнажается тонкий слой жира. Всё это было моим. Это была я. И он это разрезал, как будто читал по внутренностям судьбу. Я много молилась Богу, но на самом деле я уже давно поняла: Бог покинул меня. Я выла, судорожно хватала воздух. Дёргалась, пока цепь не оставила синяк на шее. Я чувствовала, как волны боли накатывают, как сердце бьётся всё быстрее — как зверёк, пойманный в капкан. — Не теряй сознание, — велел он. — Я столько сил вложил в тебя, не порть мне финал. Он схватил меня за челюсть. Пальцами сдавил скулы. Я почувствовала, как трещат суставы, как он медленно выворачивает мне голову, глядя в глаза. А нож снова коснулся кожи — теперь под подбородком. Он начал пилить кожу на шее, слой за слоем, очень медленно, будто снимал кожуру с перезрелого фрукта. Я чувствовала, как кровь течёт по груди. Тепло. Влажно. Мерзко. Где-то там уже открылась ткань — я слышала, как он царапает по мышцам. Он не вонзал нож резко — он именно царапал, словно вырезал что-то внутри. И всё, что оставалось мне, — это дёргаться, захлёбываясь слюной и криком. Я видела, как он облизывает после каждого надреза нож, наслаждаясь мной. — Ты думала, ты особенная, — сказал он вдруг, — но ты просто вкуснее. Просто у тебя появился слишком осознанный для такой скотины взгляд. Я начала терять зрение. Перед глазами всё пульсировало. Всё в точках, в красных полосках. Но сознание держалось — как будто он нарочно делал всё так, чтобы я не ушла. Чтоб я чувствовала до последнего. А потом он добрался до живота. Разрез был поперечным, медленным, с хрустом кожи и мышц. Я зашлась в хрипе, почувствовав, как он залез внутрь рукой — рукой — тёплой, скользкой. Он что-то выдёргивал, что-то отрывал, и всё это — внутри меня. Я чувствовала, как кишки скользят, как брюшина трещит. И всё, что я могла, — это смотреть ему в глаза, пока он ковыряется в моём теле, будто ищет сюрприз. Я уже не могла кричать. Я пыталась умереть. Но он не давал. Он бил по щекам, щипал мне веко, прижигал рану каким-то раскалённым железом, чтобы я не ушла. Чтобы я была здесь. Пока он завершал работу. А потом я увидела потолок. Был ли он белым? Или я смотрела в пустоту? Боль уже не чувствовалась. Только дрожь. Слышался только шорох ткани, волочащейся по полу. Тишина. А потом — темнота. Я услышала свои последние мысли. Они были как будто чужими, но пленительными. Придёт та, что несёт свет, — и этим светом ослепит. Блондинка с глазами без тени поведёт за собой и правых, и падших. В её ладонях — скипетр, что прежде принадлежал палачам, и держава, что катится в бездну. Трон встретит её как королеву, но корни его — из костей забытых ведьм. Они не умерли. Они ждут. Потому что даже самое сияющее лицо может скрывать сердце, выкованное из мести. А корона на её челе — это круглая рана, из которой начнётся конец.