История, где все ее герои в конце умрут

Моё детство пахло сырым деревом, затхлой соломой и дымом от печей, который клубился над крышами каждый вечер. Наша деревня жила по одним и тем же правилам, строгим и непреклонным. Здесь каждый день был одинаков — молитва, работа, пост, молитва, сон. Люди жили не ради радости. Они жили ради страха: страха перед Богом, страха перед грехом, страха перед наказанием. Отец поднимался первым ещё совсем рано, пока солнце не успело подняться. Его тяжёлые шаги по скрипучему полу разносились по всему дому, и вслед за ним поднималась и я. Мать, вставая позже нас, побыстрее начинала топить печь. Я чувствовала запах горелых поленьев и мокрой золы. На столе в миске всегда дожидалась овсянка — густая и безвкусная, есть её приходилось словно в наказание. — Луиза, читай молитву! — звучал грубый отцовский голос. Он никогда не звал мягко. Его слова были всегда громкими, как раскат грома в июньский день. Мы вставали всей семьёй вокруг стола. Отец раскрывал старую Библию — тяжёлую, обтянутую кожей. На её страницах были пятна жира и копоти, потому что её держали каждый день. Голос отца был суров. Он читал медленно, нарочито громко, так, чтобы каждое слово оседало где-то в душе. — Иные бегут к волшебникам, к гадателям, к заклинателям — и предают душу диаволу. Сие есть безумие и мерзость. Иду я с крестом честным, с молитвою крепкой. Кости — в землю, душа — к Богу, бес — в бездну. Да будет так. Мать шептала, почти плача. Я же чувствовала себя не в своей тарелке — будто эти слова не касаются меня. Будто в них нет правды. Я впервые задумалась: если Бог создал всё, то почему мы должны ненавидеть часть этого мира? Почему он допустил их — вампиров и ведьм? Разве зло существует ради самого зла? Или всё-таки в нём есть какой-то смысл? Ведь не всякая тварь Богу брат? Но эти мысли были для меня опасны. Никто не слушал бы ребёнка. А если бы и услышали — сожгли бы вместе с теми, кого я защищала в мыслях. Не страхом жив человек, но правдой: меня пугали, что, если я встречу вампира, меня непременно убьют. На дверях каждого дома были кресты, у каждого перекрёстка — колоды, вбитые в землю. Даже дети играли не в прятки, а в «охотников на ведьм»: одни бегали с палками и изображали охотников, другие изображали «тварей». Конец у игры всегда был один: ведьм и вампиров убивали. Я играла редко. Мне было двенадцать, и я уже не любила их взгляды на это. Мне было ближе молчание. Я сидела у дома и гладила свою кошку — серую, пушистую, с янтарными глазами. Её шерсть пахла сеном и землёй, её мурлыканье убаюкивало. Я шептала ей всё то, что боялась сказать вслух. — Ты понимаешь, да? — говорила я тихо. — Они не знают правды. Всё в мире должно быть связано. Весы правильные угодны Господу, а раздельные — мерзость для Него. Это равновесие. Кошка смотрела на меня, и казалось, она меня понимает. Она единственная принимала меня такой, какая я есть. Я была благодарна Господу за это поистине уникальное животное. Вечера в нашей семье были одинаковы. После молитв отец проверял, всё ли мы сделали: накормлены ли овцы, вынесен ли мусор, убраны ли дрова. Если что-то было не так, он наказывал меня. Никогда мать, никогда себя — всегда меня. Наказания были всегда суровы. Наказания были «праведные»: заставлял стоять на коленях на холодном полу, читать псалмы до рассвета, как сейчас помню: «Ты — мой Господь, нет у меня другого блага. Ты наполняешь моё сердце радостью и миром, а присутствие Твоё — источник жизни». Приходилось держать тяжёлый крест, пока руки не отнимутся. Иногда бил прутом. Но даже это было не самым страшным. Хуже всего был его взгляд. В нём не было ни капли любви. Только холодная ненависть и желание выдавить из меня всё, что казалось ему неправильным. — Ты должна быть чистой, Луиза. Иначе Господь отвернётся. Я молчала. Но в душе знала: Господь давно отвернулся от этого места. Иногда по вечерам я поднималась на пригорок за деревней и смотрела в небо. Звёзды там горели ярко, и в их холодном свете не было ни отцовского голоса, ни надоедливого плача матери, ни проклятых молитв. Я чувствовала свободу. И именно тогда в голове рождалась мысль: я не принадлежу им. Я — другая. Я мечтала о вампирах. Их жизнь казалась мне иной: они были свободны, сильны, не боялись. Я представляла, как иду рядом с ними, такая же холодная и вечная. Я верила — это единственный путь к равновесию, о котором никто здесь не говорил. И однажды по собственной глупости я сказала это вслух. Я до сих пор помню запах того дня — запах овечьей шерсти, дождевой земли и дыма. Мы с матерью возвращались с пастбища. Солнце уже опустилось за холмы, и над лесом клубился туман. В руках я несла свою кошку. Она свернулась клубком, мурлыкала и тыкалась носом в мою ладонь. В её янтарных глазах было больше тепла, чем во всей моей семье. Когда мы вошли в дом, отец уже ждал. Он сидел за столом, его лицо было сурово, как всегда. На столе стояла кружка с элем, в воздухе пахло хлебом и копчёным мясом. Я чувствовала что-то неладное, но старалась отбросить свои мысли в сторону. — Ведьмы, — говорил он, ударив кулаком по столу. — Всех надо выжечь. Всех до последней. Они язва на теле земли. Вампиры, ведьмы — все до единого служители диаволу. Мать молчала, сложив руки на груди. Она кивала, но её глаза были усталыми, как будто каждая его фраза прожигала её изнутри. Я сидела тихо, слушала. Смотрела на свою кошку. И вдруг, словно кто-то подтолкнул меня, я заговорила: — Я… хотела бы стать вампиршей. Мать ахнула и заплакала. Слёзы мгновенно залили её лицо, она прикрыла рот ладонью, будто пыталась заглушить всхлип. Отец застыл. Его глаза, ярко-серебристые, светились холодным, неестественным светом, пронзая взглядом до самой души и оставляя чувство тревожности. Я их ненавидела, но каждый раз видела в зеркале по утрам. — Что ты сказала? — Они сильные… — Я прижала кошку к груди. — Они красивые. Они не боятся никого. Они… свободные. Я хочу быть такой. Я не знала тогда, что эти слова станут приговором. Отец поднялся. Стул скрипнул. Его рука взметнулась — я подумала, что он ударит меня. Я даже приготовилась к боли. Но он посмотрел на кошку. — Ты хочешь быть как они? — сказал он тихо, шёпотом. — Тогда смотри. Он вырвал кошку у меня из рук. Я закричала, рванулась к нему, но он был сильнее. Он открыл дверцу печи. Огонь бушевал там, оранжево-жёлтый, жадный. Он бросил её внутрь. Секунда. Две. И раздался вопль. Кошка кричала так, как я никогда не слышала. Это был не звук животного — это был крик души. Лапки царапали заслонку, тело билось в огне, шерсть вспыхнула мгновенно, запах палёного ворвался в комнату. Я застыла. Моё сердце рвалось, я хотела броситься, но отец держал заслонку рукой. Он смотрел прямо на меня. Тогда что-то сломалось во мне, всё хорошее вмиг испарилось, появилось одно чувство, вытесняющее другие, — ненависть. — Вот что ждёт всякого, кто захочет стать тварью. — я впервые увидела улыбку отца, похожую больше на самодовольный оскал. Я слышала, как последний жалобный писк стихает. Как запах палёной шерсти становится невыносимым. Я не плакала. Я просто смотрела. Я возненавидела его. Я возненавидела мать — за её слёзы, за то, что она ничего не сделала. Я возненавидела весь этот дом, всю эту деревню. И тогда я впервые представила, как всё здесь горит. Как мать висит на кресте, её волосы пылают, а в глазах — слёзы ненависти. Как отец лежит, связанный, обёрнутый в шкуру, и орёт, пока пламя жрёт его плоть. Как соседи сгорают в собственных домах. Я видела это ясно. И эти образы стали моим утешением. После той ночи мир изменился. Или, может быть, изменилась только я. Всё вокруг стало чужим, мёртвым. Деревня продолжала жить, как будто ничего не случилось: колокола звали на молитву, дети бегали босиком по улице, женщины полоскали бельё в речке, мужчины работали в поле. Но для меня всё это было серым и пустым. С тех пор я почти не говорила. Слова стали ненужными. Я сидела на скамье у дома и смотрела вдаль — в одну точку, в пустоту. Мать пыталась разговаривать со мной, пыталась спросить, что я чувствую, но я молчала. Она гладила меня по волосам, шептала молитвы, но её прикосновения были холоднее льда. Отец делал вид, что ничего не произошло. Только иногда я ловила его взгляд. В нём было предупреждение: «Помни, что я сказал. С тобой будет то же самое, если посмеешь». И я запомнила. Но не так, как он хотел. Моё детство стало школой ненависти. Наказания стали жёстче. Теперь отец искал малейший повод. Я могла забыть вытереть стол, могла не успеть вовремя закрыть ворота для овец — и уже стояла на коленях, сжимая тяжёлый деревянный крест над головой. Я от ненависти выстояла это, как бы ни тряслись мои руки, я не подавала виду. Иногда он заставлял меня читать псалмы до рассвета, пока губы не трескались, пока язык не цеплялся за нёбо от жажды. Всё продолжалось, пока я не начинала терять сознание от изнеможения. Я научилась терпеть боль. Я научилась не плакать. Каждый новый удар прута, каждое новое унижение становились кирпичами в стене, которой я огораживала себя от мира. Иногда ночью я слышала, как мать плачет в углу. Она молилась о моём спасении. Но я знала: её молитвы пусты. Она никогда не встанет между мной и отцом, никогда не защитит. Она тень, живущая при его власти, не женщина, а лишь отражение его воли. Она теперь только повод для ненависти. Я часто уходила на пригорок за деревней. Садилась там, где ветер напоминал о свободе. В голове у меня рисовались картины, ярче и страшнее с каждым днём. Я представляла, как огонь пожирает все дома. Как красный цвет заливает улицы, как дети плачут, а родители бегут, но я догоняю их. Я мечтала о том дне, когда у меня будет сила. Настоящая. Та, которую не остановит ни крест, ни молитва. Иногда я видела в воображении фигуры — высокие, тёмные, с глазами, горящими в ночи. Я не знала их имён, но чувствовала, что это вампиры. Они манили меня. В них было то, чего я жаждала: отрешённость, свобода, вечность. Я шептала сама себе: — Тьма не просит прощения, свет не требует благодарности. Они встречаются лишь в тишине, где правит равновесие, неподвластное смертным. Я не знала, откуда эти слова. Может, это были мои собственные догадки. А может, это был шёпот самого Ноктевора, единственного, кто мог услышать меня. Шли годы. Я стала старше, но не ближе к людям. Я не смеялась с девочками у колодца, не шепталась с подругами. Я жила в собственном мире, полном мрака и одиночества. Когда мне было пятнадцать, в одну ночь я встретила его. Ночь выдалась холодной и ветреной. Луна висела низко над лесом, и её свет был таким ярким, что деревня казалась чёрно-белой картиной. Все уже спали, и только я, как всегда, не могла уснуть. Тяжесть сна не приходила — вместо неё были лишь мысли и грёзы. Я вышла из дома босиком. Трава была влажной от вечерней росы, холод пробирал ступни. Но мне было всё равно. Я шла на свой пригорок — туда, где звёзды казались ближе. И там я увидела его. Сначала показалось, что это просто тень. Высокая, вытянутая, неподвижная. Но потом тень шагнула вперёд, и я увидела лицо. Мужчина. Красивый, подобно настоящему божеству. Его взгляд был пронзителен, и я почувствовала, как в груди сжалось сердце. — Ты слишком часто сидишь здесь одна, — сказал он низким голосом. Я не испугалась. Напротив, в его голосе было то, чего мне всегда не хватало: спокойствие и превосходство. — Ты… кто? — прошептала я. Он улыбнулся. Его улыбка была завораживающей, обаятельной. Я видела в вампире свою реальность. — Тот, кем ты хотела бы стать. Я замерла. Моё дыхание сбилось. Он знал. Он видел! Он подошёл ближе. Его шаги были бесшумны. Он остановился прямо передо мной, и я увидела, что его глаза не просто светятся. Он смотрел с насмешкой, каким-то даже высокомерием, но оно отличалось от взгляда моего вечно недовольного отца. — Ты знаешь, что это значит? — спросил он, наклонив голову чуть вправо. — Твоё сердце станет чёрствым. Ты потеряешь всё, что у тебя есть. Твоя родня от тебя отвернётся навсегда. Я рассмеялась. Горько, но искренне. — У меня нет ничего. Молчание. Он смотрел так, словно хотел выловить из глубины души правду, о которой я молчала. И кажется, нашёл. Его рука коснулась моего лица — холодная как лёд, но нежная, она скользнула ниже, к шее, убирая мои чёрные волосы и оголяя тонкую кожу на шее. Было в этом жесте что-то странное, как будто меня коснулась сама смерть, однако это прикосновение вызвало волну мурашек, я чувствовала, что схожу с ума от желания получить то, о чём мечтала. — Тогда отдай себя тьме, и она станет твоей судьбой. Я закрыла глаза. Зубы пронзили кожу на шее. Боль вспыхнула — острая, пронзительная, как удар молнии. Меня колотило, всё тело дрожало и боролось с резко нахлынувшей слабостью. Но за болью пришло другое. Сначала — жар, словно кровь стала огнём. Потом — холод, обволакивающий всё тело. И в этом холоде я почувствовала новое: силу, свободу, вечность. Я упала на землю. Мир вокруг плыл. Луна расплывалась в глазах, звёзды гасли. Моё сердце ударило ещё раз. И остановилось. Затем забилось с новой силой. А потом я открыла глаза. И впервые увидела мир по-настоящему: каждая мелочь вспыхивала особенно ярко. Трава подо мной впивалась в кожу, её острые кончики царапали, оставляя следы. Ветер скользил по лицу, насыщенный запахами — дыма, сырой земли, человеческого пота и едва заметной горечи увядающих листьев, которую раньше я никогда не замечала. В темноте я заметила паука, ползущего по ветке, и блеск его крошечных глаз вызвал у меня странное любопытство. Но главное — я слышала сердца. В деревне, далеко за спиной, били сотни сердец. Стук каждого был разным, как музыка. И среди этой музыки я ощутила голод. Сильный. Жгучий. Вампир посмотрел на меня. Его взгляд был строг, но в нём было и одобрение. — Теперь ты одна из нас. Ты перенесла это… удивительно легко, видимо, ты и вправду заслужила это проклятие. Он не сказал ни имени, ни цели. И прежде, чем я успела сообразить, его уже не было. А я осталась одна. Новая. И мир больше никогда не был прежним. Я вернулась в деревню под утро. Небо было серым, туман стлался над крышами, и всё вокруг выглядело мёртвым. Но я чувствовала иначе: жизнь бурлила в каждом доме, я слышала дыхание спящих, чьи-то тихие разговоры и молитвы. Я шла по улице босиком, и каждый шаг дарил мне новые ощущения. Соседи открывали ставни, кто-то выходил к колодцу — и сразу замирал. Они видели меня: бледную, с глазами, горящими в утреннем мраке. И этого хватало. Крик первой женщины нарушил утреннюю тишину деревни: — Ведьма! Вампир! Толпа собралась мгновенно. Мужчины выбегали с вилами, женщины с крестами, дети прятались за спины родителей, но всё равно визжали и показывали пальцем. Кто-то из-за страха не вышел из дома и просто опасливо поглядывал за происходящим сквозь окна. — Проклятая! — закричал один. — Выродок дьявольский! — другой. — Сжечь её! Сжечь, пока не поздно! Камень ударил в плечо. Боль была лёгкой, почти смешной, но сам факт разозлил. Второй камень рассёк висок. Тёплая струйка крови скатилась по щеке. Я смотрела на них и молчала. Молчание бесило их ещё сильнее. Отец вышел из дома. Его лицо было искажено ненавистью. Он держал в руках копьё, обычное, железное, но обмотанное тряпицей, на которой был нарисован крест. Его глаза горели. — Это не моя дочь. Это дьявол в её теле. Мать стояла рядом. Она плакала, закрыв лицо ладонями. Но в её рыданиях не было ни страха, ни жалости — только стыд. Она стыдилась меня больше, чем боялась. — Убирайся, — сказал отец. — Если ты останешься, мы убьём тебя. Толпа завыла, подхватила его слова. В меня летели камни, комья земли, крики. Кто-то плюнул мне в лицо. Я шла вперёд. Молча. Их слова не значили для меня ничего. Но внутри росло что-то другое.

Красный.

До этого мир был серым, безликим. Но теперь появился новый цвет. Красный. Я видела его в каждом камне, в каждой жилке на лицах кричащих людей, в каплях своей крови, падающей на землю. Этот цвет будоражил меня, манил. Я вышла за ворота. Толпа осталась позади, но крики ещё долго не утихали. — Проклятая! — Пусть горит в аду! — Чёртово отродье! Я остановилась на пригорке. Обернулась. Смотрела на деревню долго, очень долго. И в голове у меня была только одна мысль:

Вы все умрёте.

Эта мысль не давала покоя. Я возвращалась к ней снова и снова. Днём и ночью, в каждой тишине, в каждом ветре. Я грезила. Видела, как огонь пожирает крыши, как улицы полны криков, как каждый из тех, кто кидал в меня камни, лежит сухим трупом под моими ногами. И следующей ночью я вернулась. Ночь была тёмной, безлунной. Лес тихо стоял, даже животные в нём молчали, будто чувствовали, что скоро случится страшное. Я стояла у окраины деревни. В груди пульсировал голод — не просто телесный, а глубинный, вшитый в каждую клетку. Но вместе с ним — ликование. Я знала: сейчас исполнится то, о чём я мечтала долгие годы. Лёгкая улыбка впервые за долгое время озарила моё лицо. Я шагнула вперёд. Первыми были дома на краю. В каждом — сердце. Я слышала их все — будто музыка звучала для меня. Один дом. Второй. Третий. Я входила тихо, как тень. Люди спали. Они не успевали проснуться. Я наклонялась к ним — и каждый вдох был последним. Их кровь вливалась в меня, горячая, сладкая, утоляя мою безмерную жажду. И каждый раз, когда я поднималась, передо мной оставался лишь сухой серый труп, будто высушенный временем. Я шла дальше. Дом за домом. Улицы наполнялись стоном, шорохами, но крики пока не рвались наружу. Деревня спала — и умирала во сне. Крики начались ближе к центру. Женщина выскочила на улицу, закричала, когда увидела перепачканную в крови меня. Её голос подхватили другие. Толпа снова собралась — как тогда, днём. Но теперь я не уходила. — Она вернулась! — заорал кто-то. — Чудовище! В меня снова полетели камни, вилы, палки. Но теперь это было смешно. Я ловила камень рукой — и бросала обратно с такой силой, что он ломал череп. Вилы я так же ловила и отбрасывая в сторону. Крики людей сливались в хор. И снова красный. Везде. На стенах, на земле, в моих руках. Красный заливал мир, делая его таким, каким я всегда хотела видеть. Наконец я дошла до своего дома. Последнего. Мать стояла на крыльце. Её лицо было белым как снег. В глазах — не страх, а стыд. Она всё ещё стыдилась меня, даже сейчас. Её губы шептали молитву. Я улыбнулась ещё шире. — Не молись. Он не услышит. Я схватила её. Она не сопротивлялась, только плакала. Я вытащила крест — тот, у дороги, что ставили на праздники. Привязала её к нему, как всегда мечтала. Дерево скрипело, верёвки впивались ей в кожу до крови. Она всхлипывала, но молчала. И я знала — в её душе нет даже попытки понять меня. Только сожаление. Отец вышел. В руках у него было то же копьё. Он поднял его, крикнул: — Умри, тварь! Я позволила ему ударить. Копьё вошло в грудь. Боль была резкой, но я не дрогнула. Я наклонилась к нему, глядя прямо в глаза. — Ты ошибся. Это железо. Оно не святое. На моём лице был злой оскал. Его руки задрожали, он выпустил копьё из рук, и оно осталось во мне. Пришлось приложить усилия, чтобы его вытащить из себя и бросить в сторону креста. Я осознала в этот момент, что мой отец на самом деле главный трус. Оказавшись лицом к лицу с тем, кого мечтает убить, он трясётся от страха, как узник на эшафоте. В отражении глаз отца я увидела странное: у меня были рога. Острые, длинные, словно повторяющие железный наконечник. Меня это озадачило буквально на миг. Быстро подняв камень с земли, я хорошенько ударила отца по голове под вскрик матери. А потом сделала то, о чём грезила. Я завернула его в шкуру — старую волчью, что висела в сарае. Связала, как зверя, чтобы тот не шевельнулся. Увидела в нём свою умершую мучительной смертью кошку. Подожгла. Их крики были музыкой. Мать, рыдая, горела на кресте, огонь жадно облизывал её тело, пока она не смогла молиться и плакать, только стонать. Отец рвал воздух отчаянным рёвом, будто зверь, загнанный в ловушку. Их вопли разносились по округе, и мне чудилось: это сам дьявол вторит им, шепча сквозь пламя. Я смеялась. Смех рвал горло, и в каждом звуке было столько же огня, сколько в треске костра. Когда всё закончилось, деревни больше не существовало. Она превратилась в пепел. А я стояла посреди этого пепла, вся в крови, и знала: я родилась заново. Я Луиза Брендон. Та, что несёт в мир огонь. Та, кого боятся. Деревня больше не дышала. Ни одного голоса. Ни одного удара сердца. Только ветер, что гулял по пеплу, поднимал серые хлопья в воздух, будто снег. Дым ещё тлел на обугленных брёвнах, и от этого всё вокруг казалось чёрно-красным. Мёртвое поле. Те, кто вчера кидал в меня камни, теперь лежали сухими оболочками. Я стояла посреди этой тишины. Моя кожа была перепачкана кровью, волосы пахли гарью, а глаза отражали огонь, что ещё горел в руинах. И мне было спокойно. Впервые в жизни я не чувствовала страха. Не чувствовала стыда. Я больше не была ребёнком, которого прижимали к полу за «неправильные» мысли, не была девочкой, которой выжгли сердце смертью её единственного друга — маленькой кошки. Теперь всё было наоборот. Теперь мир принадлежал мне. Я подняла руку. Капля крови соскользнула с пальцев и упала в пепел. Пепел впитал её, и я вдруг поняла: кровь теперь не влечёт меня, мой голод был утолён смертью моих родителей. Я вспомнила, как когда-то могла часами сидеть, уставившись в пустоту. Тогда это было бегство в мечты о другом будущем. Я представляла, что однажды меня поймут. Что однажды отец посмотрит на меня не с ненавистью, а с гордостью. Что мать не будет плакать от стыда, а обнимет. Но теперь я знала правду. Это была ложь. Их вера не оставила во мне ничего, кроме ожогов и пепла. И если деревня не обняла ребёнка, как в той проклятой пословице, то ребёнок сжёг деревню дотла, чтобы согреться. Я стояла долго. Смотрела, как огонь догорает. Слушала, как трещат доски и рушатся крыши. И в этом грохоте было безумие — моё безумие. Я улыбнулась. Я знала: меня будут бояться. Я знала: меня будут ненавидеть. Я стану стеной, которую невозможно обойти Я стану зеркалом, в котором каждый увидит свои страхи. Я стану именем, которое будут шептать по углам — с ужасом и благоговением. И тогда, в моих пятнадцать лет, я впервые поняла: я одна. И мне этого достаточно. Я шагнула прочь от пепла. За спиной больше не было дома. Ни семьи. Ни детства. Только чёрный след огня. Впереди была дорога. Длинная, пустая, и я знала: каждый, кто встанет на ней, падёт. Я больше не принадлежала людям. Я больше не принадлежала их вере. Я принадлежала только себе. С того дня имя Луизы Брендон возвещало о боли, возвышалось в огне и утверждало власть.

***

Я никогда не доверяла музыку чужим рукам. Каждый звук должен рождаться только под моим нажатием, под моим дыханием. Когда мои пальцы касаются клавиш — я чувствую, как мир замирает, подчиняясь ритму. Музыка становится не просто фоном — она становится моей речью. Каждый аккорд говорит за меня, каждое нажатие весит больше, чем слова. И пока другие слушают, я играю. Играю так, словно управляю не клавишами, а сердцами. Елизавета Штицхен говорила со мной спокойно. Её речь — выверенная, холодная, как лёд на озере. Но я слышала в её голосе то, что умела ловить ещё в детстве: дрожь под поверхностью, невысказанное сомнение. — Луиза, — сказала она, держа меня под своим проницательным взглядом. — Вам стоит сдержаннее вести себя рядом с принцессой Анной. Ваш тон, ваши выражения… они излишне резки. Я улыбнулась. Медленно, чуть заметно, так, что улыбка больше напоминала насмешку. — Излишне резки? — повторила я её слова, словно пробуя их вкус. — А что же вы хотите, Елизавета? Чтобы я присела перед вашей девочкой и стала целовать землю, по которой она ходит? Она напряглась, но сдержалась. — Я хочу, чтобы вы понимали: Анна — будущая королева. Она требует уважения. Я плавно откинулась на спинку кресла и посмотрела на Елизавету так, словно смотрела сквозь неё, а не на неё. В моём мире она была всего лишь фигурой, обречённой двигаться по правилам моей шахматной доски. — Уважение, — тихо повторила я. — Вы называете это уважением? Энтони слепо влюблён в её образ, Гарс хранит к ней тихую, почти болезненную привязанность… Но скажите честно: чем заслужила она всё это? Статусом? Редкой кровью? Званием принцессы? — Я наклонилась ближе, мои глаза блеснули в полумраке свечей. — Статус не делает её выше меня. И если уж она решила сбежать, то пусть привыкнет: я не из тех, кто будет падать к ногам только из-за её статуса. Мне показалось, что сам зал замер, прислушиваясь. Я усмехнулась и отпила вино из бокала, жидкость приятно согрела, разливаясь по телу, даруя чувство спокойствия. — А если мне захочется, я сяду на её трон сама. Я перебью всех — вас, Амелию, Мелиссу, Энтони, Гарса, даже его младшую сестру Дорину. И сделаю это одна, своими руками. Если захочу — перебью весь двор. Я видела, как Елизавета едва заметно напряглась. А я только улыбалась. Я знала цену своим словам: я не бросаю угрозы в пустоту. И в тот момент мне показалось, что свечи в зале горят ярче. Их пламя отражалось в моём бокале, и я видела там свой собственный взгляд. Холодный. Уверенный. Я знала, что мои слова больно резанули. Елизавета села ровнее, глаза её сверкнули. Её голос стал строже: — Вы слишком увлеклись, Луиза. Ваши амбиции неуместны. Я приказываю вам держать себя в рамках и помнить, что вы не выше Анны. Вы обязаны ей служить. Её слова отскакивали от меня, как стрелы от камня. Я слушала их, слегка наклонив голову, будто они звучали издалека. Всё ещё думает, что держит меня в узде. Всё ещё верит, что слова и приказы способны согнуть меня. Мои губы медленно растянулись в улыбке. — Ваша строгость забавна, Елизавета. Но я скажу вам правду: вы переоцениваете власть приказа. — Я сделала паузу. — Хотите, я расскажу вам секрет? — Мой голос стал тише, мягче, но в нём прозвенела сталь. — Я знаю о ваших маленьких играх с эликсирами. Елизавета напряглась. Я увидела это сразу: лёгкий дрожащий рывок плеча, быстрый вздох. Я наклонилась вперёд, мои глаза смотрели прямо в её душу. — Вы травите принцессу. Да-да, не притворяйтесь, будто я не знаю. Вы даёте Анне свои смеси, которые сводят её с ума, вызывают галлюцинации, превращают её ночи в кошмары, граничащие с безумием. Я знаю, что ей является она сама, но уже другая, чужая. Образ в зеркале, который вы сами нарисовали. Елизавета осталась неподвижна, но в её глазах мелькнула ненависть. Она поняла, что я вижу её насквозь. Я продолжила: — И знаете, что ещё я знаю? Энтони давно не получает от вас настоящей помощи. Вы больше не даёте ему эликсиров от кошмаров с Изабеллой. Вы подсовываете ему простые травяные отвары, детские настои от простуды. Смешно. Вы играете в лекарку, но на деле лишь позволяете ему тонуть в собственной боли. — Я наклонилась ближе, и мои слова стали почти шёпотом. — Ваша забота — это ложь. Ваше лекарство — это яд. Я откинулась назад и рассмеялась тихо, почти незаметно. — Я могу рассказать об этом всем. Достаточно одного слова — и ваши тайные опыты станут достоянием двора. Хотите знать, что будет потом? Вас разорвут. — Я улыбнулась широко, блеснув зубами. — Так что не смейте больше учить меня, как держать себя рядом с Анной. У меня достаточно власти, чтобы стереть ваш образ аристократки в прах. — Вы… — наконец сказала она, я видела, как ярость полыхает в ней, и это зрелище доставляло мне самое настоящее удовольствие. — Вы не понимаете, о чём говорите. Я рассмеялась. Смех вышел мягким, певучим. Я подпёрла голову рукой, внимательно заглянув в глаза Елизаветы, словно пыталась перенести все свои знания о ней в её глупую аристократическую голову. — Я понимаю. Всегда. Я вижу то, что скрыто, и дальше, чем вы способны вообразить. Не отрицайте, Елизавета. Я знаю вас лучше, чем вы осмеливаетесь признать. Вы носите маску добродетели, а в тени колдуете, как жалкая ведьма. — Я остановилась, улыбнулась медленно и холодно. — Разве это не восхитительно? Вы хранительница чести, вы венец благопристойности — и в то же время подобие тех, кого ваши предки предавали огню. Но самое прекрасное — в вашей иллюзии. Вы возомнили себя спасительницей. А я вижу: вы разрушительница. Вы крадёте у Анны её разум, у Энтони — его покой. Ваши руки в крови так же, как мои. Я произнесла это почти ласково, будто предлагая союз, хотя внутри не чувствовала ничего. — Только я хотя бы не лгу себе. А вы, Лиза… вы и в могилу ляжете с маской добродетели, если потребуется, так и не осмелившись взглянуть на своё настоящее лицо. «Он лжёт себе, пленник вечной тьмы, Узник лжи, что пожирает души. В сердце огонь, и мрак сильней, И каждое слово — нож в душе моей…»