История, где все ее герои в конце умрут

Лес не молчал — его разрывало. Ломались стволы с сухим хрустом, вопили в небе чёрные нити , несло кровью, паленой корой и горелой плотью. Всё смешалось в единую картину разрушенного пространства. Я шла сквозь этот шум ровно и постепенно. Чувство безразличия нарастало, а мир вокруг терял здравый смысл. Земля дрожит, воздух нагрелся до таких температур, словно тебя заперли в жаровне. Лес менялся. Луиза менялась сама, эти серебряные глаза…проницательны и жестоки, один взгляд будоражил кровь. Я дышала ровнее, я не всесильна, и слишком долго в бою не продержусь даже с проклятием. Мой терцероль был тёплым в руке — еще не горячим, но уже мало приносил пользы, столько выстрелов на него пришлись слишком резко. Он выходил из строя, такое оружие не для такой нагрузки.Каждая секунда неподвижности жгла ступни и тянула вниз, будто пол раскалился докрасна. Легкая вибрация… Волосы Луизы возникли из темноты внезапно, как выпущенные в темноте стрелы. Сотни длинных, толстых, гибких лент, двигающихся так быстро, что воздух разрывало свистом. Они ударили, сминая землю в воронку. Я шагнула в сторону. Атаки Луизы прорывали защиту. Приоритет — разрушить направление атаки. Терцероль щелкнул. Золотистая вспышка выстрела — короткая, громкая. Снаряд врезался в пучок волос, распорол его, как гнилую материю. Запах сгоревшей ткани ударил в нос. — Ты убиваешь лес, Луиза, — произнесла я, ровно констатируя факт. Ответа я не услышала — её губы беззвучно расползлись в зверином оскале. Волосы рванули снова. Намного плотнее. Намного быстрее. Теперь это был не поток — это был кокон, закрывающий пространство передо мной. Я подогнула колени, закрывая себя руками. Я держала в ладони серебряный нож. Соприкоснувшись с коконом, он начал нагреваться. Скоро стало казаться, что он прожжёт мне руку. И тем не менее, атака меня не затронула. Я отскочила, а затем побежала навстречу новому потоку. Прыжок. Я врезалась в кокон снова вперед ногами, задержав дыхание, руки вдоль тела. Серебро на подошвах рассекло первые слои. Запах гари наполнил легкие. Тело протиснулось внутрь кокона, и меня накрыла мгновенная тьма — глухая, давящая, как подвал дворца. Руки движутся автоматически. Рывок вверх. Темнота рассеялась. Между мной и Луизой оставался сантиметр. Её глаза расширились — не страх, его у нее нет. Священное серебро блеснуло на миг, рывок руки. Лезвие коснулось горла. И тут в взгляде Луизы промелькнула ненависть. Тонкая красная полоска — кровь. Еще миллиметр — и разрезала бы трахею. Но Луиза отшатнулась. Слишком быстро даже для неё. Волосы сжались вокруг нас, как стальные мускулы. Оттолкнули меня, выбросили в сторону. Моё тело ударилось о дерево — кора осыпалась сверху, боли не было, только постепенно накатывающая слабость. Я приподнялась, и Луиза стояла передо мной — растрепанная, разъяренная. Её волосы текли по земле, как черная смола, собираясь в новые формы. — Не понимаешь, Меллиса… — ее голос перешел на хриплый шепот. — Твоя жизнь была рабством. Даже когда кричала в подвале. Даже когда король пользовался твоей плотью, проверяя, насколько быстро ты регенерируешь… Моё тело не дрогнуло, это остановило её, она удивленно моргнула, словно не понимала, что со мной не так. Я смотрела на нее снизу вверх, без эмоций, ожидая дальнейших слов.Она ждала вздрагивания, срыва дыхания, боли, что послужит ей оружием, но я помнила только цель. Луиза нахмурилась. Ее глаза метнулись по мне, и я увидела — в них впервые появилась тень сомнения. — Ты не… жалеешь? — Нет, — ответ прозвучал так же ровно, как выстрел. Она отступила на шаг, теперь уже опасаясь. — Что ты сделала с собой? Я не ответила — ответа не требовалось. Подняла терцероль: он выдержит пару выстрелов, не больше. Потом превратится в бесполезный, тяжёлый кусок металла. Луиза тем временем обвивала себя, словно кутаясь в броню. Защита была прочной, куда прочнее стальной кирасы. Но даже так не сможет уберечь себя надолго. Прицел на точку соединения волос у основания черепа. Выстрел — и её волосы разлетелись, будто их отбросило вспышкой пламени; она взревела, пронзительно, нечеловечески, и сотни волосяных лезвий рванулись ко мне со всех сторон, скользя по воздуху с такой яростью, какой она прежде не демонстрировала, хлеща пространство тысячами раскаленных кнутов. Я двигалась — вдох превращался в шаг, шаг в уклон, уклон в прыжок — и серебро под моими ногами рассекало эти пряди так легко, как плотный поток воды гасит огонь, оставляя за собой только запах горящей плоти, становится всё гуще. Но волосы множились без конца: каждая прядь рождала две, две превращались в четыре, четыре — в десятки, пока её ипостась раскрывалась до уровня, которого нет ни в одном трактате. Она перестала быть женщиной, перестала быть вампиром, перестала быть даже тварью — она стала структурой, хладной архитектурой ненависти, чистой природой мщения, оформленной в тело. — Ты не остановишь меня, — прошипела она. — У меня есть будущее, у тебя же нет. — У меня есть задача, — ответила я и пошла вперёд, на этот раз без прыжка, без маневров, без попытки избежать ударов, всё тело шло в лобовую. Волосы ударили меня, как валуны, сбивающие человека со скалы, и я услышала хруст ребра: кость сдвинулась, адаптация тут же перестраивала структуру, регенерация включилась, но только частично; боль почти не ощущалась, сигнал приглушен. Я прорвалась, кулак встретил её лицо — хруст, сломанная скула. Луиза взвыла, волосы сошлись над моей головой, пытаясь разорвать меня, но я ударила второй раз — в горло, и она отскочила, хотя я уже схватила её за одежду, притянула; мы столкнулись так близко, что слышала её дыхание, и она — моё, хотя мое было ровнее, холоднее, управляемее. — Ты пустышка! — прошипела она. — Подвальная крыса! — Да, — согласилась я, и это мой последний ответ в этой части боя, потому что в следующую секунду она зарычала — и мир взорвался волосами. Вспышка накрыла всё. Звук исчез, погребённый шипящим и извивающимся мраком. Я не слышала ничего — только чувствовала давление. Тяжёлое. Вязкое. Как в детстве, когда меня макали в бочку с водой. «Проверяя пределы адаптации». Тогда я пыталась выбраться, а теперь двигалась: руки вперёд, локти вниз, пятка в боковую стенку кокона. Серебро на подошве свистнуло, ткань волос разошлась под ударом, как смолёный канат под огнём. Луиза стояла неподалёку, затянутая в рвущиеся собственные волосы словно в броню; они вращались вокруг, создавая новые слои, каждая прядь — как нож, каждый волос — как стальной клинок, готовый разорвать и не оставить ни шанса. Она подняла глаза, увидела, что я выбралась. На её лице скользнула улыбка — не человеческая. — Ты знаешь, что было бы, если бы тогда, в подвале, они разрезали тебе горло? — её голос звучал мягко. Почти ласково. — Они хотели проверить, Меллиса. Хотели узнать, что твоя адаптация делает с дыхательными путями. Но тебе повезло — королева запретила окончательную фазу. Я моргнула — не от её слов, а от резкого изменения давления: волосы ударили сзади, и ствол дерева взорвался в щепки; я отклонилась ровно на те три сантиметра, которые отделяли меня от перелома позвоночника. — Пусто, — пробормотала Луиза. — Ты даже это не чувствуешь. Она ждала трещины, ждала, что прошлое тронет меня, но провокация неэффективна, цель имеет приоритет. Прыжок, терцероль рванул вверх, клин серебра в подошвах — вперёд, и я врезалась в неё так, как меня учили сталкивать мешки с телами в коридоре под казармами: голени — первыми, пятка — в центр ее груди. Волосы не успели среагировать, и я прорвала три слоя; её тело отлетело, врезалось в сосну, и ствол с треском сломался пополам. Луиза вскрикнула — не от боли, а от чистой ярости; боль для нее уже не имела значения. Она поднялась на ноги, хромая, нога вывернута под неправильным углом, но уже через секунду её волосы ломали собственную кость изнутри — раз, два — и сустав встал на место; такого не было ни в одном трактате о вампирах, её ипостась развивалась бесконтрольно. Вторая волна волос, сотни нитей, сила растущая, но я уже знала: цель - прорвать центр структуры, иначе кокон будет восстанавливаться. Я шагнула вперёд, напрямую, без уклонов; волосы обмотались вокруг шеи, попытались перерезать трахею, кожа лопнула, горло зашипело, но адаптация включила новую схему — утолщение тканей, замедление кровотока, ускорение регенерации поверхностных разрывов, и пока они пытались задушить, я уже была у неё: терцероль — в живот, нож — вверх к подключичной зоне, колено — в рёбра. Каждый удар чёткий, как отчёты, которые я подавала королеве: структура, функция, цель. Луиза завизжала — такую ноту я слышала только однажды, когда одна из пыток шла слишком долго и люди поджигали меня сверху каплями масла; тогда я кричала, теперь — нет. Её волосы метнулись. Они разрывали землю, вырывали камни, создавали завихрения. Лес качнулся — как корабль в шторм. Она грохнула по земле ладонью. И весь массив волос поднялся, словно единый зверь. — Ты должна была умереть тогда, — шептала она. — Ты должна была быть сломана! Провокации продолжались, но были неэффективны. Я заблокировала улучшающее кровоснабжение конечностей — энергия перераспределяется иначе, позволив волосам проткнуть себе плечо, чтобы сократить дистанцию и войти в мертвую зону атаки. Кулак пробил её челюсть, хрустнуло, голова резко ушла в сторону, часть лица смялась. Она отступила, волосы сжимались, как змеиные кольца, пытаясь прорезать мою кожу; удавалось, но раны тут же затягивались — адаптация перерабатывала всё. Но что-то внутри медленно ломалось, чуть-чуть, незаметно, тихо, словно светильник, перегоревший в подвале. Я не реагировала. Пока. Но Луиза заметила, и её глаза расширились. — Ты... что-то теряешь, — прохрипела она. — Что-то важное. Ты… лом... Я ударила. Снова. И снова, не давая ей говорить; голос был отвлекающим фактором, который я должна была заглушить. Вокруг нас взорвались волосы, бичуя воздух тысячью кнутов. Воздух стал вязким от их ударов. Сквозь эту завесу я рванулась вперёд, оставляя на земле кровавые следы — смесь крови и чёрных прядей. Но это было не важно: важна — цель. Луиза попыталась оттолкнуть меня новой волной, но я упёрлась ногами в землю — серебро вспыхнуло — и моё тело прорвало её защиту, как упавший сверху клинок. Мы столкнулись снова и снова, почти вплотную; её лицо было в крови, моё — тоже, но она дышала тяжело, а я — ровно. Я подняла терцероль, прицелилась в сердце, не для убийства, а для смещения центра тяжести, чтобы ослабить контроль над волосами. Выстрел разорвал пространство, и мир снова накрыла буря волос; взрыв откинул меня назад всего на два метра — достаточно, чтобы Луиза восстановила дыхание, но недостаточно, чтобы потерять дистанцию. Я шагнула вперёд сразу, не развернув плечи и не оценивая повреждения; волосы сжимались вокруг ее пальцев, но защита не успела сформироваться. Мой кулак уже был у неё под рёбрами — хруст, она согнулась пополам. Волосы ударили в меня сверху, проткнув кожу, плоть и разорвав слой мышц, но адаптация затянула разрыв; сигнал боли был блокирован. Я атаковала: серебро подошвы полоснуло по бедру, прорезая полосу расплавленной плоти, и Луиза вскрикнула почти нечеловечески, прежде чем земля под нами взорвалась. — У тебя нет страха! Пауза. — И скорби! Пауза. — И памяти! Из-под корней вырвались новые массивы волос — сотни, тысячи, толще, длиннее, плотнее; они двигались, как хлысты циклопа, били с такой силой, что камни летели во все стороны. Я прыгнула в сторону, одна из толстых прядей прошла в сантиметре от лица, воздух дрожал, как над раскаленным металлом.Она встала. В её нечеловеческих глазах серебро пульсировало в тонких, как щели, зрачках. Передо мной была новая ипостась. Я должна была её уничтожить. Волосы метнулись вперёд — двадцать прядей сразу, не хаотично, синхронно, как обученное подразделение. Я встретила их руками, головой, корпусом — они резали кожу, пронзили левое предплечье насквозь, кровь стекала на землю, но рана затягивалась быстрее, чем успевала капать. Луиза остановилась и заморгала — будто увидела нечто невозможное. Я рванулась в промежуток между волосами. Кулак врезался в челюсть. Хруст. Она отлетела в сторону. Волосы метнулись подхватить её, но я уже была рядом — колено в солнечное сплетение. Рёв. Кровь брызнула на землю. Она мстила. Её волосы рвали землю, деревья, воздух. Но я оказалась ближе. Ближе, чем она позволяла кому-либо быть. Терцероль вспыхнул. Короткий выстрел в грудь. Волосы не успели закрыть полностью — пробило два слоя. Третий вспыхнул. Луиза закричала. Горящая защита. Она срезала пылающую часть волос. Куски тлеющей массы осыпались на землю. Дыхание рваное. Дрожь. И вдруг — улыбка. Странная, широкая, хищная. — Я поняла, — прошептала она. — Поняла, что с тобой стало. То, что ты потеряла… это не слабость. Она подняла руку — и лес взвыл. Волосы взорвались. Сотни прядей со скоростью выше человеческого восприятия. Воздух стал вязким, как патока. В нём слышался лишь хруст ветвей, треск земли и плоти — моей, её, лесной. Я шагнула вперёд, первые пять прядей прорвали кожу на груди, адаптация стартовала мгновенно. Я подняла нож. Серебро вспыхнуло и принялось резать её волосы — словно свет рассекает тьму. Она отступала. Сначала на миллиметр. Потом на шаг. Ещё шаг. Тактика ускользала, мощь оставалась, но точность пропадала. Страх нарастал. Опасение переходило в панику.. Она больше не понимала, кто стоит перед ней — не женщина, не офицер, не ведьма, а нечто, что она сама неосознанно создала: бездушное, ровное, не реагирующее на прошлые слова, не ведущееся на провокации. Волосы взвились, как тысячи алчных щупалец, она бросилась на меня всей массой. — Сдохни! — закричала она. Я встретила её лоб в лоб прямой, грубой, расчетливой атакой, как зверь, и в этот миг лес рухнул. Волосы ударили так, что воздух прогнулся, как если бы сама вселенная сделала вздох, сотни прядей сомкнулись, обрушив силу, которой не должно существовать, мир на мгновение исказился и погас. Не в темноту. В глухой и давящий белый шум. Там нет ни света, ни цвета — только одна вибрация.

***

Тишина в доме обманчива — ее разрывали отголоски боя: глухие удары, треск ломающихся деревьев в лесу, от которых дрожали стекла. Но внутри было хуже. Стены будто сжимались и разжимались, как легкие раненого зверя. Я не смотрел на волосы Луизы, клубящиеся под потолком, — одно их движение вызывало в горле ком отвращения. Каждый рывок отдавался в коридоре протяжным стоном, будто дом корчился от ее боли. Я шел быстро медлить было смерти подобно. Кабинет распахнулся под моим плечом, и я замер. Разрушение здесь было не хаотичным — оно оказалось системным, словно искало что-то. Стол лежал на боку, ножки треснули. Чернила растеклись по полу черной, липкой лужей. Полки усыпаны осколками стекла — флаконы, ампулы, банки с чем-то темным. Стены пестрели десятками карт: часть аккуратно приколота, часть изорвана в клочья. К каждой — записка с нервным почерком. Теперь осталось только найти инструкцию, как благодаря этому всем выжить. Я подошел к столу. Тяжелая, толстая тетрадь в кожаном переплете. Я не стал вчитываться — просто схватил. Она раскрылась, листы посыпались на пол. Рисунки. Тела в разрезе, органы, помеченные красным и золотым. Подписи: «активно», «спит», «реагирует на серебро», «опасно для смертных». Некоторые страницы покрыты темными, засохшими пятнами. Я собрал всё, даже то, к чему не хотел прикасаться. Отдельно лежала папка с переплетом из грубой, словно невыделанной кожи. На замке — символ, который я видел в древнейших манускриптах, не имеющих отношения к нынешней магии. Прикосновение обожгло пальцы, будто я схватил раскаленный уголек. — Вот и отлично, — процедил я. — Запретные знания, которые жгутся. Как будто у меня и так недостаточно ожогов. Я поддел кинжалом потайной ящик в столе. Щепки полетели, ящик с грохотом вывалился на пол. Внутри — стопка листов, перевязанная шнуром. Переписка. Подписи — инициалы, странные символы, каллиграфический почерк: «...организм реагирует не так...», «...дети не должны знать...», «...если объект узнает истину...». Я закинул все в мешок, отодвинул шатающийся шкаф. За ним — ниша с аккуратно сложенными документами. Одна папка была тонкой, датированной трехсотлетней давностью. Внутри — рисунки, генеалогические древа, фамилия Гарса. Семь поколений, испещренных пометками о слабостях, отклонениях, реакциях на яды. Лежало это все не в тайнике, а на виду. Скромность, конечно, не конек Луизы, — подумалось мне, зато удобно. В этот момент дом содрогнулся — не от внешних ударов, а изнутри, от ярости. Из трещин в полу полезли волосы — черные, толстые, живые. Они потянулись к моей руке. Я втолкнул последние бумаги в мешок, перекинул его через плечо и рванул к выходу. Балка над головой с грохотом осыпалась пылью и щебнем. Дом просыпался. И был в бешенстве. На полу, в пыли, лежала еще одна тетрадь. Тонкая, серая, неприметная. Буквы на обложке почти стерлись. Я поднял ее — она была неправдоподобно тяжелой для своих размеров. Раскрыл. Текст не читался строчками — он был написан слоями, схемы накладывались на другие, символы дрожали на границе зрения. Магия, которая даже не упоминалась в прочитанных мной гримуарах, среди которой описывались и способности Луизы. Меня начинал пробирать холодный пот, казалось что эта обиженная на мир женщина прикоснулась к запретному плоду, ее стремление получить больше сил и знаний начинают ее губить. Я не успел понять и десятой доли, как сильная, холодная рука ударила по запястью. Тетрадь вылетела из пальцев. Елизавета стояла вплотную, возникнув из ничего, будто тень. Ее глаза были яркими, но голос — ровным и глухим. — Не трогай это. Она подняла тетрадь двумя пальцами, как берут падаль, и швырнула в камин. Пламя взвилось с жадным гулом, страницы вспыхнули мгновенно, испуская не то вой, не то свист. Но странное то, что пламя стало ярко-синего цвета. Медь на страницах, интересно. — Елизавета! — я шагнул вперед. Она вскинула руку, останавливая меня. — Стой. Ты не должен был этого видеть. Никто. Даже Луиза. Она смотрела, как горит книга, будто это горели ее собственные воспоминания. — Такие вещи не должны быть прочитаны, это не принесет кроме проклятий ничего. Равновесие нарушится. Пол снова дрогнул. С потолка посыпалась штукатурка. Из щелей в стенах, уже нагло и открыто, полезли волосы, щелкая по полу, как ядовитые жала. — Уходи, Энтони. Быстро. Я задержу и ... попытаюсь ее успокоить. Она лгала. И я это знал. Она не остановит Луизу. Но стояла здесь, освещенная адским светом горящей книги, — неподвижная, как памятник собственной решимости. Потолок над входом затрещал и начал валиться. Я метнулся в коридор. Елизавета не двинулась с места. Дом умирал. Не просто разрушался — агонизировал. Камни стонали, волосы Луизы хлестали по стенам, оставляя рваные трещины. Воздух стал густым от пепла и магии.Я бежал, пригнувшись, — черные пряди выстреливали из темноты, целясь в ноги, в горло, в спину. Одна, толщиной в руку, пролетела в сантиметре от шеи, вонзившись в стену с таким звуком, будто пробила камень насквозь. Я не оборачивался. В голове стучала одна мысль, ясная: Беги. И постарайся не превратиться в очередную безымянную могилку. Лес снаружи грохотал. Там, в глубине, где сражалась Меллиса, земля дрожала под беспрерывным шквалом — ударов, треска и глухих взрывов. Я выбил плечом дверь — она вылетела вместе с косяком. Снаружи воздух был другим: горячим, густым, наполненным рваными потоками магии. Деревья вокруг стояли мертвые, обугленные, словно прожжённые изнутри.. Дом позади меня содрогнулся так сильно, что готов был сложиться, как карточный домик. Вместо этого из него вырвалось облако пыли, волосы Луизы на стенах вскрикнули — или мне так показалось — и исчезли под обломками. Я остановился, глубоко втянув воздух. Колени дрожали, взгляд плыл. Падать было нельзя. Грохот ударил не сверху — его вырвало из чащи, и он пнул землю, как разъяренный бык, заставив ее выдохнуть пепел мне под ноги. Земля поплыла, закачалась. Тени дернулись в судорогах. Вдалеке что-то стремительно разорвалось и так же стремительно собралось обратно из клочьев черного и белого. Голова гудела пустой бочкой. Вот и финал, сначала дом пытался меня похоронить, а теперь и лес решил поучаствовать. Компанейски. Я сделал шаг, цепляясь взглядом за плывущий мир. И увидел ее. Меллису. Лишь на время одного удара спотыкающегося сердца. Она застыла — будто ее собственная тень наступила ей на горло. А под кожей… там дрогнуло что-то. Слабо. Как последняя искорка в потухшем костре. Ну что ж, и у нее сегодня дела идут не лучше моих. И тогда всё… оборвалось. Это не был огонь. Это было то, что получается, когда тьму и свет скидывают в одну яму и поджигают снизу. Оно рвануло вверх — не столпом, а тупым, живым клинком, вбиваемым в небо. Слишком яркое, чтобы смотреть, слишком плотное, чтобы быть просто магией. Оно не поднималось — оно проламывало всё на пути с упорством идиота, который решил, что он — молния. Меня ослепило, и пришлось закрыть лицо руками, чтобы настолько яркий свет не прожег мне лицо окончательно, и в голове, пустой от шума и боли, проплыла единственная ясная мысль: Ну конечно. Умереть красиво — последнее, в чем мне откажут. Получается красочно. Шум ударил по ушам, выбив последний воздух. Меня отшвырнуло и вмяло в землю. Спина встретила корень, во рту запахло медью и пылью. Я не кричал — в этом гуле крик был бы жалким писком. Земля дернулась, будто по ней ударили божественным мечом. В нее вонзили тот самый световой клинок, расколов почву золотыми прожилками. Когда зрение, залитое слезами и болью, стало возвращаться, я увидел самое худшее. Меллисы не было. Ни тела, ни тени. Только пустота, которая медленно затягивалась в невероятной красоты шар, похожий на маленькое солнце, казалось, лес стыдился дыры, которую сам же и прожег. А рядом, неподвижная, стояла Луиза. Ее волосы, еще недавно живые щупальца, теперь висели, как обрывки грязных нитей. Она не дышала. И в ее глазах был не гнев, не сила — чистый, немой ужас. Тот самый, что холодной змеей сжимал и мои внутренности. И что самое ужасное, я понимал что эксперименты Луизы выходят ей боком, ведь из тетради я запомнил последнюю фразу которую я прочел «И не будет то свет светил небесных, кои Мы возожгли по числу дней, и не пламя жертвенника земного. Но пронзит сферы мироздания луч единственный, ярый и частый, как бич, — светоч Ноктевора, коего имя — Равновесие. И падут ниц всякая тварь дышащая и всякая твердь недвижная, и смолкнут хоры Властей небесных. Ибо узрят они в нём не отблеск, но само Око Господне, отверстое в гневе милостивом. И падёт сень греха, и сотрётся скверна, ибо сей луч есть слово «Да будет!», вновь изречённое над тварью, да обрящет она путь к Престолу.» — Вот тебе и всемогущая, — с горечью прошептал я, с трудом поднимаясь на дрожащие ноги. — Похоже, сегодня мы все оказались в одной лодке. Только лодка эта тонет. Небо было разорвано пополам — черная трещина зияла над лесом, как рана. Шатаясь, почти падая, с пятнами света перед глазами и оглушающим гулом в черепе, я схватил всё, что успел выронить из книг. На выходе, прямо у разрушенной рамы двери, я заметил движение — Елизавета лежала на полу, прижимая руки к лицу, может от света, может от оглушения; Она что-то кричала, но я слышал лишь гулкий звон. Губы дрожали, рот был раскрыт — на висках запеклась кровь. Она тянулась ко мне: жест отчаянный и судорожный. Но я отвернулся — не мог помочь, не мог понять, жива она или умирает. У меня была только одна цель: выйти, сохранить, донести. Я выбежал из дома, зажимая ворох документов к груди, рвано дыша ртом, будто лёгкие выгорели; сзади дом содрогнулся — Луиза приходила в себя. Когда я оглянулся в последний раз, небо всё ещё было разрезано, не заросло, а лес впереди дрожал от шагов того, что осталось от Меллисы.