Истории Сопредельных земель (Tales from the Hinterland)

Игрушечных дел мастер прибыл в город на волне слухов — таких острых, что можно язык порезать. Жители делились фантастическими, неприятными историями: будто бы его руки могли создать что угодно, от заводных убийц до безупречных отмычек. Будто бы причудливые несчастья обрушивались на тех глупцов, которые решили стать его врагами, и потому он нигде не задерживался надолго. И что самое невероятное — люди шептались, будто недавно он сватался к королевской дочери. А когда девушка отвергла его, он ответил на отказ подарком: часовым механизмом столь чарующим, что однажды ночью она вышла вслед за ним из покоев, спустилась к черной ленте безмолвной реки, шагнула в ее воды и исчезла навсегда. Но лавка, которую за ночь открыл мастер игрушек, до отказа набитая ожившими мечтами, была слишком прекрасна, чтобы оказаться творением злых рук. Однако горожане признавали, что это странно — то, что никто не мог похвастаться встречей с самим мастером. За прилавком стояла девушка в фартуке и с аккуратной косой — она улыбалась детям и брала монеты у их родителей. Многие, проходя мимо лавки, замедляли шаг, надеясь хотя бы мельком увидеть ее лицо. Такая красавица не стала бы работать на чудовище. На том и порешили. Им повезло, что появился игрушечных дел мастер. Со временем все забыли о темном облаке слухов, что следовало за ним по пятам. Но Элинор не забыла. Тринадцать лет — казалось бы, уже не тот возраст, чтобы мечтать об игрушках. И все же она частенько гадала: какая игрушка могла быть столь пленительной, что выманила из постели принцессу? Возможно, крошечный гарцующий жеребец с пенной гривой и плоскими металлическими зубами — чтобы утянуть девушку в воду. Элинор рискнула бы чем угодно, лишь бы получить подобный подарок. Она последовала бы за ним хоть на край света. В поношенном плаще и платье, из которого она давно выросла, Элинор шла между матерью и братом Томасом. День был такой, что казалось, будто зима точит зубы о людские кости. Все, на что падал взгляд Элинор, было сырым, тусклым или выжженным холодом — кроме лавки мастера игрушек. Когда они проходили мимо, мать своей исхудалой рукой крепче сжала ладонь Элинор, безмолвно предупреждая не останавливаться. Но перед входом собралась толпа детей, и это могло означать только одно. — Сегодня будут новые игрушки! — воскликнул промчавшийся мимо них мальчишка. Элинор вырвала руку у матери, побежала по обледеневшей мостовой и протолкалась к ярко освещенной витрине лавки. Внутри она увидела бумажных балерин, которые кружились на тонких ниточках, и целые города, вырезанные из дерева и населенные крошечными фарфоровыми человечками. Там имелись маски с перьями, оловянные мечи и куклы с умными глазами, которые умели моргать. Но прекраснее всего были, конечно, заводные механизмы. Животные и феи, экипажи и корабли, бабочки, взмахивающие изящными стеклянными двойными крыльями. А сегодня коллекция игрушечных дел мастера пополнилась маково-красным драконом, парой резвящихся лисят и чудеснейшим зайцем, который подпрыгивал и дергал пятнистыми ушами, точь-в-точь как живой. Элинор почти чувствовала на кончиках пальцев его маслянистую пеструю шерстку и ощущала исходящий от него мускусный аромат смазанного металла. Когда к ней протиснулся Томас, запах его волос — пот, дым и лечебная мазь — грубо выдернул ее из грез. — Чего глазеть, если купить все равно не сможете? — язвительно бросила одна девочка. Томас опустил голову, но Элинор одарила девочку улыбкой, похожей на острие ножа. — Скажи еще хоть слово, — попросила она. — Умоляю. — Я лишь хотела предостеречь тебя, — отозвалась девочка. Ее голос был словно тихая голубая река с камнями на дне. — Игрушечный мастер наказывает воров. Он тебя утопит. Он придет за тобой ночью с серебряными штангенциркулями. Вот бы он пришел, яростно подумала Элинор. Ее шея горела от стыда. Она прижимала пальцы к стеклу, и от их тепла иней превращался в мокрые бриллианты. Вот бы, вот бы, вот бы.

* * *

— Ты видела оловянных солдатиков? — прошептал Томас с соседней подушки. Элинор покачала головой. — А стеклянный лес? Воздушных змеев? Ты смотрела только на кукол, да? Она снова покачала головой. Ей не хотелось говорить о заводных игрушках. Об их хитроумных латунных деталях и аккуратных металлических корпусах, о том, как в некоторых местах была видна их внутренняя механика, а в других — нет, отчего они казались волшебными. О том, как из-за их тиканья и безупречности у нее пересыхало во рту, а желудок крутило в том месте, где она всегда чувствовала голод. Томас сжал ее запястье. — Ты это слышала? Элинор покачала головой в третий раз. Ей надоело слушать, как мать плачет за отгораживающей ее кровать занавеской. — Да не это, — произнес он. — Вот это. Она прислушалась, и звук повторился — несомненно, слишком тихий, чтобы его можно было расслышать, но все же она его слышала. Стук и хруст, как будто сапог пробивает наст, лежащий поверх снега. Элинор сползла с кровати и выглянула в окно, гадая, не спит ли она уже. На улице внизу сидел тот чудесный заяц, которого она видела в витрине лавки. Теперь он был размером с ломовую лошадь, а на спине у него сидел оловянный солдатик в натуральную величину. Сквозь стекло Элинор увидела, как он манит ее рукой; на его светлых металлических усах играл лунный свет. Она отпрянула от окна, сразу потянувшись за своим плащом. — Что ты делаешь? — спросил Томас. Элинор замерла, наполовину сунув ногу в сапог. — А ты что делаешь? Надевай пальто! — Это ловушка, — пробормотал он. — Наверняка. Неожиданно хрупкая радость внутри нее свернулась, как прокисшее молоко. — Тогда оставайся тут, — прошипела Элинор, — и посмотрим, стану ли я с тобой делиться. Мгновение ее брат обиженно помедлил. Затем, как всегда, сдался, натянул ботинки и спустился по лестнице вслед за ней. Снаружи царила тишина, нарушаемая лишь механическим дыханием зайца. Вблизи он казался огромным, его бока излучали ровное машинное тепло. Сидящий у него на спине солдат, одетый в белую униформу с синей отделкой, крепко держался за бархатные паруса ушей зайца. — Скорее! — позвал он высоким мелодичным голосом. — Игрушечник приглашает вас поиграть! Он поднял их к зайцу на спину, и его гибкие пальцы крепко обхватили Элинор за талию. Едва они уселись, как заяц сорвался с места и большими прыжками помчался по снегу. Прижимаясь к меху телом в одной ночной сорочке, Элинор чувствовала четкие такты заячьего сердца. Томас рядом с ней был напряжен, как прут; дыхание вырывалось у него изо рта холодными белыми клубами. Когда они добрались до лавки мастера игрушек, заяц наклонил голову и сбросил детей на промерзшую брусчатую мостовую. Лавка приютилась среди потемневших зданий, словно зажженный именинный торт. Из ее открытой двери лились звонкие ноты музыкальной шкатулки и густой золотой свет. Взяв брата за руку, Элинор переступила порог. Перед ними предстали все сокровища игрушечных дел мастера. Бумажные балерины стали ростом с детей, у них были крохотные головки и стройные женские ножки. Они выделывали пируэты в пачках из сетчатой тафты, и вокруг искорками рассыпался их смех. Заяц уменьшился в размерах и вернулся к остальным зверям — они танцевали на задних лапках и дружелюбно тыкались носами детям в коленки. Румяная девушка, которая работала на игрушечника, вышла из-за прилавка, чтобы их встретить, и распахнула пухлые руки. Элинор торжествующе рассмеялась, раскрыв один из секретов лавки: девушка тоже была часовым механизмом — нижняя ее половина представляла собой цельный кусок необработанного металла. Томас робко приблизился к солдатикам, но вскоре он уже вел целый отряд в бой против красного дракона, морду которого лизало настоящее пламя. По стенам сновали феи, сотканные из фонарного света. Маленькие балерины усадили Элинор на колени, нанесли ей блестки на веки и краску на губы, а волосы увенчали оловянной короной со стеклянными бриллиантами. Когда она снова поднялась, ее уже ждал оловянный солдат. Он подхватил ее на руки и закружил с такой легкостью, словно она была мыльным пузырем. Сорвавшийся с ее губ смех казался украденным у какой-то другой девочки. Шли часы, и Элинор совсем не думала о жестоком, бедном мире за дверями лавки. Ночь почти подошла к концу, когда она вспомнила, что нужно попросить позвать игрушечного мастера, смутно чувствуя, что должна его поблагодарить. А еще она надеялась, что он отправит ее домой с охапкой подарков. — Мастер не показывает лица, — пропели звери, кружа вокруг нее в веселом хороводе.

Ищи его среди игрушек,

Мы все его здесь детвора,

Лицо его среди мечтаний

Должна увидеть до утра!

Орда крыс вертелась под подолом ночной сорочки Элинор. Она взвизгнула, когда ее защекотали их хвосты и когда застучали их крошечные металлические зубки. Как только отзвучала последняя нота мелодии, солдат уронил руки с ее талии. В два мгновения он уменьшился до размера игрушки и замаршировал по полу. Крысы мокрой черной лентой устремились к открытому ящику для игрушек, а за ними последовали и солдатики. Балерины взмыли вверх, ухватились за ниточки и съежились до плоских бумажных фигурок с раскинутыми руками. Вскоре во всей лавке было прибрано и тихо. В окна постучался утренний свет, и от ночи осталась лишь корона в волосах Элинор. Ее брата нигде не было видно. — Томас? — прошептала она. Потом позвала его громче. Вскоре Элинор уже металась по лавке, выкрикивая его имя, но горло ей все туже сжимал страх. — Потеряла его? Элинор резко обернулась к дальнему углу лавки. Голос доносился из-за расписной ширмы, оформленной в виде театральной сцены с раздвинутыми занавесями. Сквозь ткань она различала очертания мужчины — чересчур длинного и тонкого, как фаланга пальца. Он вновь заговорил: — Девочка, которая думала, что у нее ничего нет, — ты теперь и брата лишилась? — Что ты с ним сделал? — Она не пустила в свой голос дрожь. — Что я сделал? Подарил ему исполнение всех его грез. — Фигура поклонилась, и ее паучий силуэт сложился чуть ли не вдвое. Затем он вышел из-за ширмы. Это был неестественно высокий и невероятно грязный мужчина — его кожа и костюм были все перепачканы маслом. Но под слоем грязи угадывалась тревожная, порочная красота: зоркий взгляд, острые скулы и широкий рот, мясистый, словно гнилой фрукт. — Где Томас? Верни его. — Как пожелаешь. Игрушечник опустился на колени и распахнул сундук: внутри, свернувшись калачиком, спал ее брат. Элинор бросилась к нему, встряхнула его за плечи и позвала по имени, но тот не просыпался. — Что ты сделал? — закричала она. — Разбуди его! Мастер с нежностью смотрел на спящего мальчика. — Ты хочешь прервать его сон? Но как тогда будут работать мои прекрасные вещички? Лентами и шестеренками многого не добьешься. Мои творения кормятся мечтами спящих детей, вьются из чар, которые я извлекаю из их мыслей. Сколько всего я смогу создать с помощью этого сони? И если я его разбужу, что ты готова предложить взамен? Элинор потянулась к брату, потом замерла. Он казался таким безмятежным. Она дрожит в своей ночной сорочке, а он потерялся среди видений, которые унесли его далеко-далеко от долгий ночей, пустых шкафов и бесконечных материнских слез. Зависть сжала ее сердце в холодных зеленых пальцах. Томас всегда был удобным ребенком. Его было легко любить, он не враждовал с миром. Он утешал мать так, как ей было не суждено. Он мог успокоить ее печали, когда не могла Элинор. — Себя, — ответила она. — Я могу предложить себя. Игрушечник пренебрежительно отмахнулся: — Голодные девочки мне ни к чему. Я создаю прекрасные и диковинные вещи. Что мне делать с грезами, полными зубов и когтей? — Мне больше нечего предложить, — вспыхнула Элинор. — Ага! — Он поднял палец. — Тебе нечего предложить сейчас. Но однажды ты станешь невестой. Потом — матерью. И когда твой первенец достигнет совершеннолетия, он будет моим. Принимаешь мои условия? Элинор представила жизнь, которую он наметил. Девушка, затем жена, затем мать. Жизнь, в которой единственные доступные ей тайны лежали за той чертой, где, постукивая по карманным часам, ждал Смерть. — У меня не будет детей, — сказала она. Она дважды видела мать на родильном ложе. Первого младенца похоронили еще до того, как он научился говорить, другого забрал отец, чтобы дать ему лучшую жизнь где-то в другом месте. Элинор никогда, никогда не станет матерью. — Будут или нет — мои условия неизменны. Ты принимаешь их? — Принимаю. Игрушечных дел мастер ласково коснулся щеки Томаса, оставив на ней масляный след. Мальчик тут же открыл глаза, а вот мечтательная улыбка не сходила с его губ еще долго. Брат и сестра прошли по алмазно-твердым улицам в своей ночной одежде, плащах и сапогах. Они поднялись в свою тихую квартирку, где все посерело от дыхания их спящей матери. Элинор сняла с головы игрушечную корону и спрятала ее, потом легла возле Томаса. Он потянулся к ее руке. — Элинор, — прошептал он, — мне снился самый замечательный сон на свете.

* * *

Томас умер в конце зимы. После ночи, проведенной в лавке игрушек, он все время был сонным и рассеянным и так легко скользнул в лихорадку, что сгорел быстрее, чем кто-то понял, что он болен. Забравшая его болезнь прокатилась по всему городу и унесла больше половины детей. К весне лавка закрылась, а мастер уехал. Потеряв так много малышей, люди не могли вынести вида сверкающих в витринах игрушек. Элинор выросла. Ночь, которую она провела в ожившей лавке игрушек, сначала превратилась в воспоминание, а потом поблекла, как сон. Она не думала об игрушечнике и своем обещании. Через два лета после смерти Томаса их мать, не такая уж старая и все еще красивая, вышла замуж за вдовца в два раза ее старше, и они переехали в его дом. Минуло еще два года, и старик начал все настойчивее искать падчерице мужа. Вскоре танцы в его доме уже устраивались раз в неделю — пока Элинор не решила, что лучше принять предложение подходящего молодого человека, чем всю жизнь терпеть неуклюжие ухаживания. У юноши, которому Элинор ответила согласием, был более богатый отец и более мягкое сердце, чем она заслуживала, а также у него имелась романтическая жилка, позволившая ему полюбить ее за одни лишь темные глаза и меланхолию, которую он принимал за застенчивость. Даже сама Элинор понимала, как ей повезло. В день свадьбы мать облачила ее в тяжелые белые кружева и причесала, глядя в зеркало поверх ее плеча. Хотя теперь они жили в безопасности, на лице матери до сих пор лежали тени прожитых тяжелых лет. — У меня для тебя подарок, — сказала она, и уголки ее рта почти приподнялись в улыбке. Вещь, которую она подняла на свет, была сделана из олова, ажурного, словно кружево, и украшена стеклянными бриллиантами. Она увенчала ей волосы дочери. — Нашла ее среди наших старых вещей, — пояснила мать. — Кто знает, откуда она взялась. Это лишь безделушка, но разве она не прекрасна? Надеть на свадьбу кусочек прошлого — к удаче. Когда Элинор сжимала руки своего жениха и слушала слова судьи, скреплявшего их брак, тонкие зубцы короны впивались в кожу ее головы. Фальшивые камни отбрасывали мелкие блики на стены окружавшей их комнаты. Закрыв глаза, Элинор увидела светловолосого солдата и теплую пеструю спину механического зайца. Ее новоиспеченный муж поморщился, а потом подмигнул ей. «Не волнуйся», — произнес он одними губами и развернул ладонь, показывая, как сильно она впилась ногтями ему в кожу.

* * *

Ребенок был неизбежен. Элинор приняла это лишь тогда, когда отрицать стало уже невозможно; пришлось прикусить костяшки на руке, чтобы удержать рвущуюся из горла истерику. Когда она рассказала мужу, его лицо бесконечно смягчилось. Теперь он готов был простить ей что угодно: ее нетерпеливость, ее забывчивость, ее беспричинную тревогу. — Тебе нужно только одно, — успокаивал он, — беречь себя и нашего малыша. Не делай ничего, что может навредить ему или тебе. Она едва сдержала смех, когда он это сказал. Едва сдержала крик. Во снах она по-прежнему была ребенком, еще не беременной, а Томас лежал в сундуке с игрушками. Его пальцы, сжимавшие край сундука, побелели, как кости, превратились в кости; он пытался выбраться, но был слишком слаб. Когда ему удалось высвободиться, он повернулся, чтобы показать Элинор торчащий у него из спины ключ. «Все было бы так просто, — произнес он новым голосом, тикающим и жужжащим. — Ты могла бы спасти меня, всего лишь заведя ключ». Она проснулась вся мокрая от пота. Не только от пота — у нее отошли воды. Целых три вдоха она верила, что может просто сбежать. Убежать от этого на спине пятнистого зайца, вместе с солдатом, сжимающим ее бедра своими. Первая же схватка прогнала видения. Муж проснулся от ее криков.

* * *

Малышка родилась, покрытая тонким пушком, и с голоском, похожим на кошачий. Такой голосок можно спрятать в ракушке — для ее же защиты. Как делают ведьмы. Элинор качалась на волнах сна и дурмана трав, которые ей дала повитуха. — Пушок со временем выпадет, — бодро сообщила повитуха, уже стоя в дверях. — Она родилась слишком рано. Элинор спала, чтобы не пришлось смотреть на ребенка, а пока она спала, ее муж наполнил всю комнату розами. Стояла поздняя осень, и цветы то засыхали от жара перетопленной печи, то замерзали из-за сочившегося из окон мороза. Они умерли один за другим: все бутоны поникли, лепестки почернели, стебли покрылись склизким налетом. Все, кроме одного. Один цветок остался — безупречная пышная роза. Элинор встала с постели — груди ее потяжелели от молока — и заковыляла к ней. Цветок был холодным на ощупь. Приложив к нему ухо, Элинор услышала размеренное тиканье. Это была механическая роза.

* * *

Малышку назвали Арден, и она росла. Естественно, что любовь матери росла вместе с ней, но отцу Арден иногда казалось, что жена предпочла бы держать девочку под стеклянным колпаком. Он потакал этой гиперопеке, она даже приносила ему облегчение. Жене тяжело далась беременность, и он боялся (хотя не признавался в этом никому, даже себе), что она может не полюбить ребенка так, как должна. Но потом малышка родилась, и они оба безмерно ее любили, и все было хорошо — пока не наступило утро ее первого дня рождения. Отец Арден еще нежился в кровати, когда из детской донесся крик Элинор, а затем и плач малышки. Он нашел жену у колыбельки; она что-то держала в ладонях. Арден тянула ручки к этой же вещи и яростно, требовательно вопила. Отец без раздумий выхватил предмет у жены и передал дочери; та мигом затихла, уселась изучать его нежными пальчиками и вертеть из стороны в сторону. Он лишь успел разглядеть, что это изящная механическая гусеница, но тут жена влепила ему оглушительную пощечину. Элинор настаивала, чтобы игрушку уничтожили. Ее муж, впервые проявивший твердость перед ее напором, потребовал, чтобы прежде она объяснила причину. Поскольку она отказалась и поскольку Арден кричала, плакала и отказывалась есть, если вещицы не было рядом, к вечеру ее решено было оставить. Позже он пожалел, что не послушал жену, смутно ощущая, что появление игрушки и восторженная одержимость Арден стали началом перемен в них обеих. После этого дня Элинор реже брала Арден на руки и резко отлучила ее от груди. Порой он замечал, как она наблюдает за дочкой и игрушкой с ярким, но нечитаемым выражением лица. Накануне второго дня рождения Арден ее гусеница сбросила панцирь, со щелчком приняла форму оранжевой бабочки и вылетела в открытое окно. Ошеломленный таким превращением муж взглянул на жену. Она смотрела в небо, где исчезла игрушка, и лицо у нее было такое, что в животе у него похолодело. Арден отнеслась к потере спокойно. На следующее утро, в день ее рождения, они услышали смех дочери из другой комнаты. Элинор отказалась вставать, и отец отправился в детскую один. Малышка сидела на кровати и хлопала в ладоши, а вокруг по разворошенным простыням прыгал и кувыркался заводной котенок. Подарки появлялись на каждый день рождения. Элинор их не любила и отказывалась даже смотреть на них, но уничтожить больше не предлагала. У нее были и другие дети: еще одна девочка и мальчик. Четвертый малыш ускользнул, не успев родиться. Из трех выживших только Арден получала необъяснимые подарки. И только к Арден мать относилась с холодной вежливостью, с очевидной отстраненностью, из-за которой брат и сестра тоже начали воспринимать ее скорее как гостью, чем как сестру. Отец старался компенсировать это тем, что любил ее сильнее остальных, но его первую дочь, похоже, устраивало, когда ее держат на расстоянии. Она вечно убегала, чтобы побыть наедине со своими игрушками, и улыбалась собственным, непонятным для других воспоминаниям и шуткам. Повзрослев, она превратилась в красавицу, но красота ее была неприступной. В ней не было ничего, что приглашало бы подойти ближе. Годы шли, и подарки все чаще становились причинами ссор. В дни перед каждым днем рождения Арден становилась беспокойной и раздражительной, в дни после — замкнутой и молчаливой, а как только думала, что ее никто не видит, устраивала безумные игры. В восемь лет она получила великолепный дворец на шарнирах, до краев наполненный крошечными затейливыми сценками: принц целовал горничную, старуха склонялась над прялкой, советник шептал что-то на ухо королю. Ее отцу не нравились многозначительные выражения на лицах фигурок и зависть, которую подарок вызвал у других детей. Когда Арден исполнилось двенадцать, она получила в подарок куклу-младенца. За неделю семья поняла, что кукла взрослеет и с каждым днем становится все больше похожей на ребенка. Арден ухаживала за ней и почти с ней не расставалась; пока шел год, кукла превратилась из младенца в дитя, а затем в девочку возраста самой Арден, которая умела хлопать ресницами и танцевать менуэт, но не спала, не ела и не произносила ни слова, кроме «Арден». Пока ее хозяйка спала, она неподвижно сидела в кресле. Кукла продолжала стареть: стала возраста матери, потом бабушки, потом старухи. Накануне своего тринадцатого дня рождения Арден плакала без остановки. Старуха часами глядела на нее мутными стеклянными глазами, пока ровно в полночь ее механическое сердце наконец не остановилось. В ночь перед шестнадцатилетием Арден ее отец не мог уснуть. Его жена рядом тоже не спала, но он оставил ее наедине с ее мыслями. Они были для него ничуть не меньшей загадкой, чем в день их свадьбы. Он не жалел о выборе спутницы, но порой задавался вопросом, похожи ли хоть в чем-то их мечты и грезы. Было поздно. Так поздно, что уже рано. Их первенцу завтра будет шестнадцать. «Совершеннолетие, — туманно подумал отец. — Завтра девочка достигнет совершеннолетия». Текли часы, но ни один из родителей так и не сомкнул глаз. Когда взошло солнце, его лучи кололи глаза не хуже игл. Эти лучи обрисовали силуэт Арден, которая вошла в их комнату. — Смотрите, — сказала она. Шестнадцать лет — но в своей ночной сорочке она все еще казалась ребенком. Ее голос звенел от недоумения по поводу того, что лежало у нее в руках. Она ни за что не пришла бы к ним, если бы не встревожилась. — Я получила свой подарок. Это был механический заяц с пестрой шерсткой и глазами из черного стекла. У него на спине, одетый в белую с синим униформу, сидел маленький оловянный солдатик.

* * *

Арден подарок не понравился. Он казался ей слишком детским — пускай солдатик, пожалуй, и был красив, а заяц послушно прыгал по комнате и шевелил бархатным носиком. Больше всего в подарке ей нравилось то, как на него смотрела мать: будто боялась, что он вот-вот ее укусит. Словно это был людоед или колдун, а не дурацкий оловянный человечек верхом на зверьке. Арден запускала зайца скакать в гостиную, где читали ее родители, просто чтобы услышать, как ахнет мать. Раз уж добиться от матери любви она не могла, то можно было хотя бы ее помучить. Элинор всегда ненавидела подарки Арден, всегда портила ее дни рождения молчаливым протестом против сверкающих загадок, которых с нетерпением ждала ее дочь. Иногда Арден казалось, что у нее внутри тоже есть небольшой часовой механизм, отсчитывающий время до каждого дня рождения. Когда она просыпалась и видела рядом новенький подарок, сам его вид заводил ее, словно ключ, — она вновь становилась счастливой и жизнерадостной и сбрасывала ненавистную апатию, которая оплетала ее, как плющ. Подарки были ее лучшими друзьями, а стоящий за ними незримый даритель — ее величайшим благодетелем. В детстве она думала, что их присылает королева дальних земель, ее настоящая мать, а когда подросла, то решила, что они от принца. Лишь с этими игрушками Арден была самой собой — рассказывала им свои мысли и мечты. И когда вечерами она ложилась спать, они отправлялись в сон следом за ней и наполняли ее грезы ритмичным тиканьем, звуком, который она любила больше всего на свете. Обычно ночью после своего дня рождения Арден засыпала, положив рядом новый подарок, чтобы, проснувшись, первым делом увидеть его. Но в этом году заяц с солдатиком остались валяться на полу, подальше от нее. Сон ее был тревожным, а разбудил ее глухой звук падающего раннего снега. Он создавал особое безмолвие, густое, как пирог. В ее комнате был мужчина. Осознав это, она замерла; ее дыхание резало тишину. Униформа добавляла ему элегантности, светлые усы — привлекательности. Заяц позади него стал огромным. Его глаза впитывали свет. Когда солдат поцеловал ее, Арден почувствовала глянцевую гладкость его кожи и шероховатость оловянных усов. Поцелуй пронзил ее и разлился внутри, наполнив ее дремотной тяжестью. — Скорее, — прошептал он. — Игрушечник приглашает тебя поиграть. В серебристо-белом сиянии первого снега, одурманенная своим первым поцелуем, Арден откинула одеяло и позволила солдату усадить ее на широкую спину зайца.

* * *

Арден зарылась пальцами в шерсть зайца. Тот мчался по улицам, время от времени поворачивая голову и поглядывая на нее выпуклым стеклянным глазом. Они быстро пронеслись через город и еще быстрее — через лес. Со спины зайца Арден столько всего увидела, что поняла: мир намного больше, чем она себе представляла. Руки солдата на ее талии тоже кое-чему ее научили. Один раз, когда свисающая ветка чиркнула пальцем по ее щеке, Арден вскрикнула, но ни зверь, ни всадник не обратили на это внимания. Наконец перед ними возник замок, который возвышался над кучкой собранных вместе домов, как настоящий город. Когда они приблизились, Арден смогла рассмотреть его причудливые детали. В оконных ящиках росли острые цветы. По подоконникам скакали медные птицы. Женщины в окнах наблюдали за их приближением и махали вышитыми платочками. На пороге замка оловянный солдат ее покинул. Арден помедлила всего мгновение, потом толкнула двери, и ее глаза распахнулись от представшего перед ней зрелища. Она смотрела на воплощение своих снов. Давних, еще детских. Пони с розовым мехом и орлиными крыльями кружили под сводами и звали ее мелодичными голосами. Компания белых кошек, одетых в королевские наряды, играла в игры на полу. И все вокруг было механическим. Воздух гудел от размеренного тиканья — она жаждала ощутить этот ритм в собственной грудной клетке, где стучало ее непредсказуемое живое сердце, которое то ускорялось, то замедлялось. Арден бросилась вперед. Взбежала по винтовой лестнице и пронеслась по комнатам, наполненным вещами, что когда-то ей снились. Здесь — стайка фей с блестящими крылышками порхает над рекой из голубой сахарной воды, в которой квакают жабы. Там — бальный зал, где танцоры кружатся под расписным потолком. Вокруг ее ног вились гибкие борзые, а из ванны, выложенной гранатами, пела металлическая русалка. Пока она поднималась, видения становились все мрачнее. Арден узнавала образы из своих кошмаров и грез настолько сокровенных, что, находись она в любом другом месте, то содрогнулась бы от того, что их вытащили на свет. Она шла через спальни и гостиные, через залы и альковы. Она видела оловянных кукол в натуральную величину с лицами ее родных — ее мать крепко держала за руку незнакомого мальчика. Проходя через комнаты, наполненные ее желаниями, Арден ощущала, как эти желания ее покидают. Ей не хотелось бежать к матери или звать отца. Она не чувствовала ни страха, ни стыда — лишь любопытство, которое гнало ее все дальше, на самую вершину дворца. Там она обнаружила парадный зал для приемов, увешанный гобеленами и достойный короля. И действительно, в дальнем конце зала, за неподвижными рядами коленопреклонных металлических слуг, на троне сидел мужчина. Но это был не король. Арден медленно приблизилась к нему. Воздух звенел от тиканья сотен рукотворных сердец. Она заметила его грязный костюм, слишком тесный для его паучьих конечностей, и пятна масла на его впалых щеках. Перед ней было существо из плоти и крови — единственное во всем замке. Она знала, кто он такой: даритель подарков на ее дни рождения. Все те прекрасные истории, которые она выдумывала о нем, свернулись, как горящая бумага, и улетели прочь. — На колени, — велел он. Разум Арден был против, но тело подчинилось. Когда она опустилась перед ним, на нее снизошло великое спокойствие, усмирило бешеный ритм сердца. Оно замедлилось. Выровнялось. Затик-тик-тикало. — Дитя мое, — ласково улыбнулся он. — Тебе понравились подарки? Арден кивнула, ее подбородок опустился-поднялся. Тик-так. — Ты именно такая, какой я тебя представлял, — произнес он. — Все эти годы, пока я строил этот дом чудес, питаясь твоими мечтами. — Для меня? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Все это для меня? Взгляд игрушечника скользнул по ее лицу. — Все для тебя, все из тебя. Ты будешь… ты уже — моя невеста. Девушка, выросшая на механизмах, чтобы стать моей. Арден нахмурилась. Он не заметил. — Я считал себя способным на все, — продолжил он, — но не смог создать себе спутницу. Не смог построить себе невесту. Ни один автоматон не может похвастаться ни мягкой женской кожей, ни играющим на щеках румянцем, ни естественной речью. Не может вкусить со мной трапезу, не поломав внутренних механизмов. Не может взять меня за руку или разделить со мной ложе. Но ты. Всю жизнь ты засыпала под тиканье моих созданий. А что есть дитя, как не ее грезы? Мои игрушки лежали рядом с тобой, провожали тебя в царство снов, лепили твой дух так же явно, как твою плоть вылепила мать. Приложи руку к сердцу — и почувствуешь, насколько ты принадлежишь мне. Она так и сделала — и ощутила под пальцами холодное тиканье. — Ты выйдешь за меня замуж, — объявил игрушечник, — и все мои низшие творения станут свидетелями. — Неужели? — подняла голову Арден. Мужчина на троне не услышал. — А теперь встань и возьми меня за руку. — Голос его был неровным; в нем слышалась дрожь от желания обладать долгожданной наградой. Сердце любой женщины сжалось бы от страха. Но сердце Арден больше не было сердцем женщины. То, что билось у нее в груди, затвердело, выровняло свой бег, превратилось в набор шестеренок. Она всегда ценила свою способность держаться особняком от остального мира. Пока ее брат с сестрой цеплялись за родителей и друг за друга, она научилась стоять одна. В том, кем она стала, была заслуга не только часовых дел мастера. Он не мог приписать это все себе. — Ты не вправе мною командовать, — сказала она. Он улыбнулся ей, снисходительно, но с примесью злости: — Ты еще так мало знаешь о мире и о мужчинах. Не делай так, чтобы уроки, которые я должен тебе преподать, были сложнее, чем нужно. Арден посмотрела на мужчину на троне — этого человека из плоти и крови с сердцем, как у мыши. — Я своя собственная, — заявила она. — Я принадлежу самой себе. — Ее глаза поймали и отразили свет — и его жалкое сердце наконец-то дрогнуло от страха. Тогда она окинула взглядом безмолвную толпу его творений. Их создали, чтобы они повиновались человеку на троне, так же как из нее растили послушную дочь, а после переделали в покорную жену. Но даже сотворенная вещь может изменить свою природу. — Встаньте, — приказала она. Они скованно поднялись; горячий сладкий запах масла и механизмов перебил вонь страха игрушечника. — Желаете ли вы, — спросила она, — принадлежать самим себе? Их стеклянные глаза вспыхнули. С металлических языков слетел одобрительный шепот. — Тогда покажем нашему создателю, что значит быть свободными. Сначала армия игрушечных дел мастера двигалась медленно, затем все быстрее — по мере того как их конечности учились действовать без его воли. Их металлические руки разобрали игрушечника на части — но вокруг брызнули не шестеренки и блестящее раскаленное масло, а рваная плоть и капли крови. Арден, освободительницу заводного двора, нарекли королевой. Вопреки желаниям игрушечника, она так и не стала невестой. Порой на дороге можно услышать, как приближается ее карета в сопровождении механических слуг. Вы узнаете ее по блеску глаз и тиканью ее непостижимого сердца. Если вы слишком задержитесь у нее на пути, она может унести вас в свой замок бесчисленных чудес — на время развлечь тех, кто там живет. Но посетителям из плоти и крови несладко приходится при ее дворе, так что уж постарайтесь не задерживаться.