Истории Сопредельных земель (Tales from the Hinterland)

Фермер и его жена, убитые горем из-за того, что у них не получалось зачать ребенка, молили о нем богов — но боги их не услышали. И тогда, поскольку они знали кое-какие правила устройства мира, они заполучили ребенка другим способом. Весной жена проглотила белые и румяные лепестки цветущей яблони. И она так торопилась, что не заметила в центре цветка бурый налет — его сердцевина наполовину сгнила от дождя. К лету цветок созрел и распустился, превратившись в плод у нее в животе. Осенью женщина чувствовала себя совершенно больной. Зимой ее тошнило, тошнило и наконец вырвало яблоком. Оно было красным, хрустящим и на вкус восхитительным; сок его был слаще вина, а кожура — плотная, как барабан. Она съела плод с чудовищным аппетитом, проглотила сердцевину вместе с мякотью. В самом центре яблока было пятнышко мягкой коричневой гнили, но женщина об этом не знала. Когда ее живот вырос и налился, она почувствовала только радость. В урочный час она родила ребенка — белую и румяную прелестную девочку, в глубине которой таилось разложение. Девочку назвали Дженни. Фермер с женой так долго и отчаянно ждали ее, что совсем разбаловали дочь. Она получала все, чего бы только ни пожелала. День за днем, год за годом, она становилась все несноснее и несноснее. Она сидела в своей комнате с розовыми стенами и одна играла со своей кучей игрушек — потому что ни один ребенок не играл с Дженни дважды. Девочке было десять, когда ее отец испугался, что им придется расплачиваться за слепое обожание. — Она уже взрослая, да и к тому же дочь фермера, — сказал он жене, — а не принцесса. Кто возьмет ее в жены, если она воображает себя королевой? Мать Дженни неохотно согласилась. Однажды девочка унаследует их ферму, и ей понадобится муж, который поможет на ней работать. Одинокая женщина на такой плодородной земле — слишком уж соблазнительная наживка. И пусть жена этого не произнесла, она чувствовала тьму в своей яблочной девочке. Они договорились, что больше не будут подчиняться каждому капризу дочери. Вскоре после этого Дженни, как привыкла, попросила котенка из помета амбарной кошки. Она чмокнула его в нос, уткнулась носом ему в шею, а потом принялась таскать его в мешке из-под муки, со смехом слушая его жалобный писк. К тому времени, как мать вырвала у нее мешок и освободила котенка, тот от страха его весь обмочил. Она нестрого отругала Дженни за жестокость, но девочка лишь засмеялась. Той ночью она оставила пропитанный мочой мешок из-под муки у матери на подушке. Когда та увидела его, это ожесточило ее сердце. Она поклялась, что в следующий раз не будет к девочке столь снисходительна. Шли недели, и она научилась отказывать Дженни. Больше никакого молока в воде для купания и никакого торта, стоит ей заплакать. Никаких новых туфель, если она в ярости сбила каблук, никаких новых кукол из-за того, что она поломала руки-ноги тем, которых больше не любила. Дженни не кричала в ответ на эти новые ограничения, как боялась мать. Она не бросалась на пол в истерике и не рыдала. Она лишь смотрела на мать широкими голубыми глазами и молча ее изучала. Женщина осмелилась поверить, что она меняется — ее хорошая девочка, ее яблочное дитя. Скоро она станет такой же сладкой и прелестной, как плод, который ее породил.

* * *

Каждое утро мать Дженни вставала на заре, при свете, слабом, как чай. Пока она работала бок о бок с мужем, цвет неба сгущался до медового, а затем становился темно-синим, как вода для купания. Под вечер, очищенная потом и свежим воздухом, она умывала лицо и переодевалась в чистое платье к ужину. В один из таких вечеров она замерла на пороге их фермерского дома, чувствуя смутную тревогу. Ей казалось, что в доме темнее обычного, а воздух пропах железом и сахаром. Она немного постояла, вдыхая его, пока ее ослепленные закатом глаза не привыкли к темноте. Однажды она видела обломки затонувшего корабля, выброшенные на берег Сопредельного моря, и сейчас вдруг вспомнила об этом, оглядывая последствия мести Дженни. В комнате было уничтожено все, что только можно. Все чудесные безделушки, что она собирала, — резные фигурки и бережно хранимая пара детских сапожек, маленькая картина с русалкой и ирис из выдувного стекла, который она надевала в день свадьбы. По полу, словно песок, были рассыпаны мука и сахар, собираясь в пыльные холмики и сверкающие сугробы. Липкие следы и скорлупки яиц смешивались под каблуками со стеклянной пылью. Дверь в комнату Дженни была заперта. Когда отцу надоело колотить по ней кулаками, он срубил ручку топором. Девочка сидела на кровати в бело-розовом платье; глаза ее напоминали пустые чашечки колокольчиков. Все ее вещи остались идеально чистыми и нетронутыми. Звук, с которым мать дала ей пощечину, прозвучал так, будто разбилось что-то еще. Никогда в жизни Дженни не били. Прижимая ладонь к щеке, она выбежала из дома, пересекла плодородные поля родителей и скрылась в лесу. Она неслась, как загнанный зверь, без цели и плана. Сначала ее подогревала ярость. Потом, когда знакомые очертания леса сменились чем-то диким и неизведанным, ее охватил страх. На небе уже зажглись звезды, когда она углядела между деревьями проблеск света — это оказалось оранжевое зарево костра. При виде него у Дженни пересохло во рту от жажды — жажды еды, тепла и кого-нибудь, кто может проводить ее обратно домой. На поваленном бревне возле костра сидела девочка ее возраста; ее темные волосы спутанными прядями спадали до пояса. И голос у нее был гораздо старше, чем лицо: — Ступай своей дорогой или садись рядом со мной, но сделай выбор. Дженни подошла на усталых ногах, одной рукой теребя прядь своих волос. — Пожалуйста, — произнесла она, мило наклонив голову, — ты мне поможешь? Я замерзла, проголодалась и заблудилась в лесу. — Глупо с твоей стороны было потеряться, правда? Дженни выпрямилась. — Это была не моя вина, — огрызнулась она. И без всяких расспросов она рассказала незнакомке о том, что сделала ее мать. Девочка слушала столь внимательно, что Дженни присочинила несколько новых проступков, чтобы продлить рассказ, и к концу истории сама в них поверила. Девочка помешала угли в костре. — Твоей матери следует преподать урок. И твоему отцу тоже — за то, что позволил ей так с тобой обращаться. В ее голосе прозвучали резкие нотки, от которых Дженни отпрянула. Гниль в ней, конечно, была, но она еще не прогнила насквозь. Она почувствовала, что скрывалось за словами незнакомки: темное озорство, которое плохо закончится. Но девочка у костра была хитра. Заметив, что Дженни отодвинулась, она поменяла тактику. — С такой хорошенькой девушкой, как ты, — сказала она, — нужно обращаться, как с принцессой. Дженни наклонилась поближе. — Да, — задумчиво продолжила девочка. — Ты должна подшутить над родителями, проучить их. Чтобы не смели недооценивать тебя и не вздумали учиться говорить «нет». А то начнут — и уже не остановятся. Я расскажу тебе, Дженни, что ты должна сделать. Ее следующие слова приняли форму заклинания, которое ввинтилось Дженни в ухо. Возьми иглу, возьми камень и трижды кольни им пятки. Окропи камень кровью и закопай в землю, и пусть придут Ночные женщины. Дженни рассеянно потянула себя за ухо. — Закопать камень? — Под их окном, — ответила девочка. — Чтобы впустить Ночных женщин. — Кто такие Ночные женщины? Девочка улыбнулась — а может, просто показала зубы. Один из ее резцов был темным, сгнившим. Другой перекрывал его, как будто пряча от посторонних глаз. — Они так же прекрасны, как ты, но не столь добры. Если у тебя хватит смелости их впустить, они дадут тебе именно то, чего ты заслуживаешь. — Затем она указала Дженни на тропинку, которую та не заметила, — утоптанную земляную дорожку меж деревьев. — А теперь беги домой. Чем скорее вернешься, тем скорее сможешь наказать их. Дженни оставила ее у костра — девочку с длинными спутанными волосами и коричневато-белой улыбкой. Обратная дорога оказалась короче, чем она ожидала. Вскоре она услышала собственное имя, а потом нашла бредущих сквозь лес родителей: ее мать всхлипывала, а отец нес фонарь. Они бросились к дочери, плача от облегчения. В их объятиях она забыла о девочке из леса. Напуганные тем, что чуть не потеряли ее, родители Дженни вновь стали послушными. Отец купил ей дюжину кукол и букет красных стеклянных роз. Мать принесла домой пару атласных сапожек с пятнадцатью пуговицами на каждом и браслет из мягкого золота. Они вручили их ей, словно подношения, и на время девочка осталась довольна. Но порочность была такой же неотъемлемой ее частью, как голубые глаза и беспечное сердце. Ее родители не могли отрицать, что Дженни оставалась такой же, как всегда, — склонной к приступам гнева и жестоким выходкам. Какое-то время они ей потакали, но однажды перестали. И каждый раз, когда они ругали ее или в чем-то отказывали, Дженни вспоминала девочку из леса. Она забыла ее древний голос и зловещую насмешливость и вместо этого вспоминала ее похвалы и тепло ее костра. И ее обещание, что Ночные женщины дадут Дженни то, чего она заслуживает. Когда Дженни вконец надоело, что ей перечат, она сделала то, что велела ей та девочка. Дженни взяла иглу и взяла камень. Она дождалась, когда родители уснут, и проскользнула к ним в спальню. Их лица скрывала темнота, поэтому ей не пришлось смотреть на них, когда она поднимала одеяло, чтобы обнажить их ступни. Она кольнула иглой самые твердые места у них на пятках — где они ничего не почувствовали. Когда Дженни размазала их кровь по плоскому серому камню, который нашла в саду, последняя частичка ее души, которая еще не была испорчена, дрогнула. Когда она разрыла землю под окном родительской спальни и закопала там камень, эта последняя неиспорченная частичка в самой глубине ее существа почернела и съежилась. Теперь она прогнила насквозь.

* * *

Дженни без сна лежала в своей темной спальне и ждала, что будет дальше. Ветер дребезжал окнами, ветки стучали по стеклу. Дзынь, дзынь. Тук, тук. Скреб, скреб. Она села в кровати. Дребезжание звучало все громче и стало почти походить на стрекот голосов. Стук выровнялся и обрел ритм, который напоминал барабанную дробь, выбиваемую длинными ногтями. И вдруг послышался звон бьющегося стекла. Дженни откинулась на спину и натянула одеяло так, что на виду остались только глаза. Голоса стали ближе — нежные и мелодичные. Кто-то засмеялся. Потом раздался стон, быстрый, оборвавшийся на середине. Ее матери? Она напрягла слух, не двигаясь, не смея дышать, и… Голоса стихли, пошли на убыль, стали не более чем шелестом ветра. А ногти оказались лишь ветками. Дженни повернулась на бок и заснула.

* * *

Дженни проснулась с ледяными руками и пустой головой. Еще солнце не до конца взошло, как мать открыла дверь ее спальни. Она улыбалась. Ее волосы были убраны в косу, а в руках она держала поднос с завтраком. — Для тебя, любовь моя. Все, что тебе больше всего нравится. За спиной у нее ждал отец Дженни. Над его губой выступила тонкая полоска пота, и он без остановки постукивал ногой. На завтрак было все, чего хотела Дженни, все сладкое и горячее. Но ей все равно стало не по себе. Проглотив последний кусок, она наконец поняла почему. Дело было в матери. Обычно от нее пахло маслом и потом, зноем и сеном. Однако, когда она наклонилась поцеловать Дженни, от нее не пахло ничем из этого. У нее вообще не было никакого запаха.

* * *

Отец купил Дженни лошадь. Она всегда хотела собственную лошадь, но раньше он говорил, что она слишком мала. Теперь она гордо восседала в сияющем кожаном седле на пегой кобыле с мягкой каштановой гривой. Отец положил руку на круп лошади, и та дернулась; ее кожа задрожала под его пальцами, как будто это были блохи. Родители наблюдали, как она учится ездить верхом, и их лица сияли гордостью. Они теперь глаз не сводили с Дженни. Они смотрели, как она ездит верхом, смотрели, как она ест, смотрели, как она играет с новыми игрушками — прекрасными вещицами из стекла, металла и дерева, которые они ей дарили, завернув в хрустящую синюю бумагу. Лошадь была любимым подарком Дженни. Она была ласковой и терпеливой, и любовь к ней могла со временем исцелить гниль в сердце Дженни. Но через неделю после того, как отец привел лошадь домой, Дженни уже вскочила в седло, и тут он подошел слишком близко к голове кобылы — и та отпрянула от него, оскалив зубы. Солнце было у него за спиной, поэтому Дженни не могла быть уверена. Но ей показалось, что отец в ответ тоже показал зубы, и из-за этой ухмылки его голова стала выглядеть меньше, а рот — ужасно огромным. Когда он потянулся к кобыле, та встала на дыбы и сбросила Дженни на землю. Дженни с силой приземлилась на спину. Сквозь боль она услышала топот копыт и леденящий крик матери. Мать бросилась к ней, а отец побежал за лошадью. Дженни поднялась на колени, и тут с полей донесся второй крик — звериный крик, полный страха и боли. Когда отец вернулся, его рубаха была липкой от крови кобылы.

* * *

Дженни рыдала, а ее родители расхаживали туда-сюда за дверью. — Дженни, Дженни, — причитали они. — Что нам сделать для тебя? Что нам подарить тебе? Пожалуйста, скажи нам, что сделает тебя счастливой? Когда она наконец открыла дверь, их вид ее испугал. У отца были красные глаза, и он усох в своей рубахе; мать же, казалось, раздобрела — ее живот, конечности и рот набухли. От того, как радостно они ей улыбнулись, у Дженни возникло тошнотворное чувство, словно она переела сладких сливок. — Оставьте меня, — нетвердо сказала она. — Я буду счастлива, если вы оставите меня в покое. Их лица перекосились, но они кивнули и ушли прочь. Ночью ее мать вернулась. Она села возле постели Дженни и принялась гладить ее по волосам, распутывая все колтуны. Ее лишенное запаха дыхание коснулось щеки Дженни, и та постаралась лежать неподвижно. Она приподняла одно веко — совсем чуть-чуть, только чтобы взглянуть. Мать улыбалась, глядя на нее, улыбалась без остановки. Это была такая широкая и лучезарная улыбка, что лицо с трудом вмещало ее. Казалось, будто кто-то схватил ее за углы рта и потянул в разные стороны. Дженни крепко зажмурилась и попыталась уснуть.

* * *

Теперь по ночам она постоянно слышала шепот и стук ногтей по стеклу. Ее дни превратились в бесконечную вереницу подарков и удушающей ласки. Когда Дженни подходила слишком близко к матери, та гладила ее по щеке. Она целовала Дженни в лоб, брала ее за руки, зарывалась носом в ее волосы. Дженни выворачивалась, но улыбка матери не гасла ни на миг. Ее муж становился тоньше день ото дня, а сама она — все плотнее. Ее тело наливалось и распухало, как клещ. — Я выращиваю для тебя самый прекрасный подарок, — однажды рассказала она Дженни. Она погладила себя по животу; ногти у нее были длинные и загнутые. — Ты будешь очень рада, когда я подарю его тебе. А теперь поцелуй меня в щеку, и я дам тебе шоколада. Я подарю тебе игрушки. У тебя будет все лучшее, чего ты заслуживаешь. Ее живот теперь был круглым, словно яблоко. Возможно, внутри спал младенец — в том самом месте, где когда-то гнездилась сама Дженни. Но куда делся ее отец? Дни перетекали один в другой, как липкие леденцы, и ей казалось, что она уже давно его не видела. Если бы он поехал в город, то уже вернулся бы с охапкой кукол. Его поля пустовали — и его стул, и его половина в кровати матери. Если он не здесь, то с кем же тогда шепчется мать, когда Дженни слышит по ночам шепот? Наверное, с теми же, кто стучит ногтями по стеклу. Одним утром Дженни поднялась до завтрака и вышла в коридор. Дверь в комнату матери была приоткрыта ровно настолько, что через щель Дженни увидела, как та одевается. Ее ноги были босы, и та ступня, которую Дженни уколола иглой, казалась мертвой — вся черно-фиолетовая от синяков. Рой мух с жужжанием кружился над чем-то, что лежало на полу, — Дженни не разглядела. Запах из комнаты напомнил ей то, как пахло во дворе в день забоя. Мать, которая натягивала сапоги, подняла голову. Она улыбнулась, слизнула темное пятнышко в уголке рта и одной рукой потянулась к Дженни. — Любовь моя, — позвала она. Весь этот день Дженни позволяла матери целовать ей щеки, веки и подбородок. Она ела тающие во рту сладости, которыми та ее кормила. Она дала матери расчесать свои светлые волосы. А когда наступила ночь и ее мать наконец-то уснула, Дженни встала с постели. В свете луны она собрала платья, носовые платки и все монеты, которые годами воровала и прятала под кроватью. Своих кукол, плюшевых котят и стеклянные розы она оставила. Сначала она хотела выскользнуть через окно. Но шуршание уже слышалось, тот самый стук-стук по стеклу. Вместо этого она прокралась по темному дому, чьи пустые комнаты пахли сахаром, пылью и смертью. Мать ждала ее у двери. Лунный свет отбрасывал на пол тень ее раздувшегося живота. — Ты хотела уйти, моя Дженни? — Голос ее был печальным, но улыбка сияла. — Ты хотела меня покинуть? Если бы я тебя потеряла, я больше никогда не была бы счастлива. Она скользнула языком по губам. Неужели он всегда был таким длинным, влажным и красным? — Но я тебя не потеряла — и никогда не потеряю. Ты мое дитя. Я хочу, чтобы ты была рядом, моя Дженни. Как можно ближе. — Я не хочу, — прошептала Дженни. Пальцы ее матери безостановочно постукивали по животу. — Но ты всегда чего-то хочешь. Подойди ближе, и я нашепчу тебе обо всем, что хочу тебе подарить. Она шагнула ближе на длинных израненных ногах. Она гладила живот и то, что в нем пряталось, — готовое стать чем-то новым. Ее улыбка становилась все шире и шире: ухмылка, потом разрыв, потом сползающая кожура. Дженни была слаще, чем могло показаться. С гнилью всегда так. Закончив, ее мать в последний раз улеглась. Ее тело издало интересный звук, отделившись от того, что она носила в животе, как кожица, слезшая с вишни. Рожденное ею существо потянулось. Расправилось. Оно было похоже на тень, которая кривилась и гнулась в причудливых местах. Подергиваясь и вздыхая, оно приняло облик красивой женщины с ногтями, созданными, чтобы царапать. Кровь Дженни на полу была красной, как леденцы, а кровь ее матери собралась черными лужицами — они отражали лунный свет подобно стеклянным глазам куклы. Вся влажная от крови, Ночная женщина вышла на открытый воздух, чтобы присоединиться к своим сестрам.