Ментовский пёс

            Если Вы считаете, что работа в криминалистике является чем-то романтичным и атмосферным, то Лана Дель Рей в Ваших наушниках и книги Агаты Кристи на столе, вероятно, мешают Вам смотреть на реальный мир и его устройство. Если Вы ожидаете романтики с подозреваемыми и вечную угрозу жизни, с которой Вам нужно бесстрашно бороться, то разочароваться придётся в любом случае. Подозреваемые будут выражать Вам свои «искренние чувства», но отнюдь не так, как Вам хотелось бы того: в пьяном угаре будут сравнивать с мёртвыми бывшими или во всех красках описывать несуществующие размеры своего достоинства. Но угроза жизни, естественно, присутствовать будет: родственники осуждённых будут преследовать Вас и угрожать сотворить с Вами такое, что Бог вряд ли простит.       Адилю не привыкать получать такого рода «открытки» каждый день своей рабочей жизни. Ежедневно на столе лежит стопка новых вскрытых коллегами писем, содержащих материалы от фоток расчленённых домашних животных до любовных весточек прямиком из тюрьмы.       Парень никогда не читает эти письма, а его коллегам безумно интересно узнать, кто же в очередной раз решит отправить следователю полароидную фотографию своего полового органа. Но найдутся индивиды, что смогут добраться и до директа в инстаграме.       Адиль сидел за своим рабочим столом в их общем с Жандосом кабинете. Следователь медленно пролистывал очередное дело о смерти, случившейся в результате ножевого ранения. Можно было бы блеснуть знаниями, но тут всё и без этого было на поверхности. Убийца даже не потрудился забрать оружие с места преступления: так и выкинул нож в мусорное ведро.       Растворимый кофе, с утра заботливо принесённый коллегой ещё ранним утром, оставался нетронутым, пока дверь в кабинет со скрипом не открылась. Зашедший внутрь Жандос прошествовал мимо Адиля, подхватывая на ходу его напиток и делая глоток. Мужчина тут же сморщился, выкидывая стаканчик в корзину с отходами:       — Ты бы хоть на еду отвлекался, гений. Мозгу твоему подпитка нужна из витаминов, а не сборника «Топ нераскрытых убийств девятнадцатого века».       Адиль недовольно цокнул, закрывая документ с делом, и повернул голову в сторону товарища. Шея громко хрустнула и парень поморщился. Он бы и сам рад не сидеть в душном кабинете с семи утра и до глубокой ночи, но пока до его рук не дойдёт что-то масштабное и интересное, парень не найдёт смысла в бессмысленных гуляньях.       В последний раз он выходил в город на время следствия по делу изнасилования и убийства подростка. Парень был отличным человеком: заканчивал школу со всеми «пятёрками», имел девушку, посещал разного рода секции и был просто душой компании.       Но какой-то больной ублюдок решил, что было бы неплохо выплеснуть свои дерьмовые фантазии на невинном человеке. Следователю не впервой заниматься подобного рода делами, но каждый раз хочется наплевать на всё и самому лично избить таких мразей.       Жандос подошёл к рабочему столу Адиля, заглядывая в его компьютер. Мужчина присвистнул, сочувственно хлопая парня по плечу:       — Везёт тебе на стандарты. Тебе же уже давали подобное, не так ли? Я думал, что-то новое отправят, — мужчина заметил на краю стола стопку невскрытых писем. Зацепив их, Жандос отошёл к своему столу, включая лампу и канцелярским ножом разрезая по одному конверту. Распаковав один из самых крупных, мужчина расправил лежащий внутри лист А4.       Адиль выдвинул верхний шкафчик офисной тумбочки и выгрузил на стол толстую массивную папку. На обложке степлером был закреплен стикер с надписью «КазЕркінМаф», пугающий не столько нечеловечески ровным почерком, сколько значением этого названия. «Қазақтың еркіндік мафиясы» — изначально преступное братство, теперь распространившаяся по всей Алматы группировка головорезов, перебивших за последние несколько месяцев больше двух десятков граждан. Пусть и жертвами их были насильники, педофилы и живодёры, полиция не могла допустить распространения пропаганды насилия в общество. По пути злоумышленников уже пошло немало подражателей, без выборки лишающих жизней обычный народ.       — Адиль, а ты не говорил, что любовничка себе завёл.       Внезапное заявление обескураживает, выбивая парня из реальности. Тот не уверен, что фраза и во все предназначалась ему, но в их отделении есть только один Адиль, сидящий в кабинете, в котором кроме него с Жандосом больше никого нет. Парень оборачивается к товарищу, замечая его увлечённо читающим свежие письма, сидя на краю стола. Жандос издаёт протяжное «у-у-у», разворачивая к Адилю лист бумаги в своей руке:       — Ты только посмотри, что этот умник пишет: «Пусть и не в самой романтичной обстановке встретил я твой лик, храню его образ в глубине души». Он, видимо, классику любит? Ты смотри, а то ещё и в сексе применит — заставит позу «наездника» практиковать.       Адиль судорожно выдыхает, потирая переносицу пальцами. Его не должно было так сильно испугать такого рода письмо. Сколько он проходил подобных признаний — должен был уже привыкнуть. Вероятно, усталость сыграла на деятельности его мозга не в самую лучшую стороны. Может, сходить до балкона? Свежий воздух должен немного протрезвить.       — Глянь, он Маяковского цитирует.       Адиль вскочил с места, за несколько секунд подбежав к Жандосу и вырывая из его рук письмо. Мужчина недоумевающе каркает, отшатываясь от взбудораженного товарища. Адиль расправляет письмо, мазнув взглядом по первым строчкам, и тут же ищет в тексте знакомую фамилию. Видя судорожные попытки парня отыскать её, всё ещё растерянный Жандос аккуратно тыкает пальцем в строчку посередине текста. Адиль незамедлительно читает первые слова:

Кроме любви твоей, мне нету моря, а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых. Захочет покоя уставший слон — царственный ляжет в опожаренном песке. Кроме любви твоей, мне нету солнца, а я и не знаю, где ты и с кем. Если б так поэта измучила, он любимую на деньги б и славу выменял, а мне ни один не радостен звон, кроме звона твоего любимого имени.

      Адиль громко выдыхает, сжимая в пальцах края письма. Идиот! Это просто стихотворение писателя в очередном любовном послании, сколько раз такое уже проворачивали. И ничего общего оно с недавним подозреваемым — ныне оправданным, оно не имеет. Каким же балбесом нужно быть, ожидая получить весточку от тупого капо? Парень смотрит в самый конец письма, желая узнать имя отправителя этой чертовщины.

Кисе от её Пса.

      Белоснежный лист тут же мнётся под напором сжимающих его полностью пальцев. Адиль поражёно смотрит на Жандоса, не веря своим глазам. Это он! Чёртов он! Парень размахивает письмом перед лицом Жандоса, чуть ли не крича:       — Это же Маяковский! Маяковский, Жандос! — Адиль падает за рабочий стол, тут же открывая папку «КазЕркінМаф» на самой последней заполненной странице. Жандос над ухом недовольно фыркает:       — Тууф, Адиль, я же так и сказал. Или у тебя совсем потекло от запарки?       Парень листает материалы, останавливаясь, замечая знакомое лицо на фотографии. Маяковский стоит перед камерой с разбитой скулой, ухмыляясь и явно не чувствуя себя тем, кому устраивают такие «фотосессии». Адиль разворачивает папку лицом к Жандосу, тыкая в фамилию мужчины в документе:       — Маяковский, Жандос. Это точно он, — Мужчина недоверчиво разглядывает лицо обвиняемого, щурясь. В его глазах немой вопрос, и Адиль отвечает. — Я тебе клянусь, только он может такую чепуху писать. Никто бы не стал просто так Маяковские строчки вписывать, и тем более подписываться «Псом».       Жандос сомневается, выгибая бровь и смотря на товарища, как на умалишённого. Ощущение, что бред не в письме, а в словах его получателя. Мужчина хмыкает, кивая на другие письма от одного адресата:       — То есть ты считаешь, что делать ему больше нечего, как писать следователю-криминалисту, занимающегося его делом, больше десятка любовных писем? Звучит дико, даже для тебя.       Адиль закатывает глаза и встаёт из-за стола, поднося письмо к лицу товарища и ткнув бумагой в нос:       — Вскрывай остальные, идиот. Любая зацепка по его делу будет нам полезной.

***

      Адиль подтягивается, разминая затёкшие руки и ноги от нескольких часов нахождения в одном положении. Они с Жандосом потратили весь рабочий день на внимательный анализ всех писем и обсуждения каждой странной детали. Они смогли выяснить примерное место следующего преступления Маяковского, когда он придёт и что вообще собирается делать. Но всё это походило на приглашение на свидание и коллеги только хватались за головы.       Каждое письмо было отвратительнее предыдущего, несмотря на отсутствие пошлостей и расчленения. Маяковский писал о «вечной любви к порядочным кисам, которые не боятся мяукать в стороны злых и агрессивных псов». Адилю хотелось блевать, но кабинет, увы, моют только по средам. А понедельник, по всеобщему принципу, самый худший день недели.       Жандос громко застонал, отбрасывая в сторону очередной конверт. Хотелось выть и лезть на стены от усталости. Мужчина посмотрел на товарища, сочувственно бормоча:       — Не представляю, что бы ты без меня делал. Тут и повеситься легко, с таким то , — Жандос достал из кармана брюк сотовый телефон, включая его и охая. — Ойбай, Адик, уже десятый час! Ты чего молчишь-то?       Адиль глухо бормочет себе под нос извинения, перечитывая самое первое письмо. Он не может просто так оставить работу, когда они почти в шаге от того, что бы понять планы преступника. Жандос, не получив никакой реакции, недовольно шипит себе под нос ругательства, поднимаясь со стула и разминая спину.       — Не знаю, как ты, брат, но я упаковываюсь. Читать твои любовные оды я желанием не горю. И ты бы, Лиля, тоже собиралась. Час поздний, поди, украдут даму сердца.       Адиль непонимающе поднимает голову на коллегу, хмурясь. Жандос закатывает глаза и, отсалютовав, выходит из кабинета. Парень вздыхает, опуская голову к кипе бумаг. Жандос прав: к хорошему такая «отдача себя работе» не приведёт.       Выключая свет и закрывая кабинет на ключ, Адиль проверяет сообщения на телефоне. Никаких звонков, сообщений и уведомлений ему не поступало — да и, собственно, не от кого. Кроме Жандоса он не имел больше никаких друзей, которые могли бы что-то ему сообщить важного и не очень.       Выходя из здания работы, парень кутается в старую ветровку. Осень в Алматы холодная, несмотря на ранний период. Адиль идёт в сторону остановки, молясь, чтобы «восьмой» не приехал раньше расписания. Проходя мимо неосвещённого поворота во двор не самого благополучно района, парень мельком поворачивает голову в сторону темноты и замирает на месте.       Один единственный уцелевший от разгрома фонарный столб пусть не целиком, но попадал на тёмную фигуру в подворотне. Мужчина стоял к парню спиной, разговаривая с кем-то ещё, но пальто на нём было донельзя знакомым. Адиль выдохнул, вероятно, слишком громко, отчего мужчина обернулся к нему. Лица его было не разобрать, но заметив обескураженного парня, мужчина замер. Секунду спустя он махнул, и человек позади него резко ринулся в противоположную от Адиля сторону. Мужчина продолжал стоять на месте, словно ожидая действий от парня.       Адиль на автомате положил ладонь на кобуру, но быстро понял, что оставил её в кабинете. Парень обернулся назад, ища взглядом хоть одного прохожего в столь позднее время человека. Не найдя никого, Адиль обернулся к мужчине и замер. На месте никого не оказалось.       Парень моргнул, тут же разворачиваясь и быстрым шагом идя к остановке, стараясь не оборачиваться назад. До освещаемой улицы оставалось дойти пару десятков метров, и Адиль шёл, думая только об автобусе.       До самого приезда автобуса его провожала пара внимательно следящих глаз.