Детские игры.

Глубокой ночью гостиную Слизерина освещал лишь тлеющий уголь в камине, отбрасывая бледно-оранжевые блики на темную древесину и изумрудные драпировки. В кресле у огня, укрытая пледом, дремала Гермиона. Сон был тревожным и прерывистым — мозг, перегруженный дневными событиями, продолжал прокручивать кошмарные сценарии: разоблачение, гнев профессоров, безутешные родители Малфоя, статья в «Ежедневном пророке»... В спальне было тихо. Маленький Драко спал, укутанный в шелковистое одеяло с фамильным гербом. Но его сон, как и у Гермионы, не был мирным. Детский ум, смешивая обрывки реальных воспоминаний, страхи и впечатления от произошедшего, породил чудовищ. Ему снилось, что он бежит по длинному, бесконечному коридору с зеркалами. Его отражения — то взрослое, холодное и злое, то маленькое и испуганное — мелькали в стеклах, смешивались и кричали на него разными голосами. А сзади, бесшумно скользя по каменному полу, надвигалась тень — огромная, безликая, высасывающая свет и тепло. Он пытался крикнуть «Герми!», но из его горла не выходило ни звука. Тень настигала, обвивала ледяными щупальцами... — Нет! Отстань! Нет! — резкий, пронзительный крик разорвал ночную тишину. Гермиона вскочила с кресла, сердце колотясь где-то в горле. На секунду она не сообразила, где находится. Потом до нее донеслись приглушенные всхлипы. Она бросилась в спальню. В слабом свете, проникавшем из гостиной, она увидела, как Драко метался на большой кровати, зарывшись лицом в подушку. Его плечи мелко дрожали. — Драко, — тихо позвала она, подходя ближе. — Проснись, это сон. Он не реагировал, продолжая плакать, захлебываясь и бормоча что-то несвязное. Осторожно, как боясь обжечься, Гермиона села на край кровати и положила руку ему на спину. — Драко, все в порядке. Это я, Герми. Ты в безопасности. Прикосновение и голос, кажется, немного пробились сквозь пелену кошмара. Он резко перевернулся и уставился на нее широко раскрытыми, полными слез и ужаса глазами. В них не было ни капли узнавания — только чистая, животная паника. — Тень... она... — он задыхался. — Здесь нет никакой тени, — твердо сказала Гермиона, несмотря на то, что ее собственная дрожь не унималась. Она легонько потянула его за руку. — Смотри. Это просто комната. Твоя комната. И я здесь. Он позволил притянуть себя, и через мгновение уже прижался к ней, обхватив ее так крепко, как будто хотел вжаться и исчезнуть. Его тело сотрясали судорожные рыдания. — Не уходи... не оставляй... она холодная... — Я никуда не уйду, — шептала она, машинально покачиваясь и гладя его по светлым, растрепавшимся волосам. Это был жест чистой материнской инстинктивности, позабытый где-то в глубинах памяти. — Все кончено. Тень ушла. Я ее прогнала. Постепенно его рыдания стали тише, перейдя в прерывистые всхлипывания. Но он все еще не отпускал ее, и его пальцы впивались в ткань ее ночнушки. — Спой... — выдохнул он ей в грудь, голос был глухим и разбитым. — Что? — растерялась Гермиона. — Спой. Мама... раньше пела, когда мне было страшно. У Гермионы перехватило дыхание. Она никогда не слышала, чтобы Драко упоминал свою мать в таком контексте. Да и вообще, представить Нарциссу Малфой, поющую колыбельные, было почти невозможно. Но в голосе ребенка звучала такая бездна тоски и доверия, что она не могла отказать. Она задумалась. Ее собственная мама, миссис Грейнджер, иногда напевала ей что-то в детстве. Что-то простое, старое, маггловское. Тихо, почти неслышно, боясь сорваться, она начала: «Спи, моя радость, усни... В доме погасли огни...» Ее голос, не сильный, но чистый, зазвучал в темноте, странно гармонируя с готической обстановкой спальни Малфоев. Она пела о пчелках, уснувших в саду, о рыбках, задремавших в пруду, о месяце, светящем в небе. Маггловская невинность мелодии, казалось, рассеивала остатки кошмарного морока. Она чувствовала, как напряжение постепенно покидает маленькое тело, прижатое к ней. Его хватка ослабла, дыхание стало ровным и глубоким. Она думала, что он уснул, и уже собиралась замолчать, чтобы аккуратно уложить его обратно. Но он пошевелился. Не открывая глаз, он откинул голову назад, чтобы посмотреть на нее. В полумраке его лицо казалось бледным и очень серьезным. Следы слез блестели на щеках. — Герми? — позвал он тихо, как будто проверяя, реальна ли она. — Я здесь, — так же тихо ответила она. Он смотрел на нее — на ее карие, полные тревоги и усталости глаза, на растрепанные каштановые волосы, выбившиеся из косы, на мягкий овал лица, освещенный призрачным светом из другой комнаты. И тогда, все еще находясь в пограничном состоянии между сном и явью, он произнес совершенно простые и непреложные для него слова: — Ты красивая. Гермиона замерла. Ни один комплимент от Виктора Крама, ни одна похвала от профессоров, ни один взгляд Рона (когда он был в хорошем настроении) не вызывали в ней такого странного, щемящего чувства. Это была не оценка, не любезность. Это была констатация факта, чистая и ясная, как капля росы. В его мире, в этом искривленном, уменьшенном мире, она была красивой. Точка. Прежде чем она успела что-то ответить, смутиться или отшутиться, он приподнялся. Его движения были медленными, сонными. Он приблизил свое лицо к ее щеке и мягко, чуть влажно от невысохших слез, прикоснулся губами к ее коже. Это был детский поцелуй. Нежный, доверчивый, абсолютно невинный. Поцелуй благодарности, утешения и обожания. Он длился всего мгновение. Но в Гермионе что-то перевернулось. По ее спине пробежала волна тепла, странного и смущающего. Неловкость, паника, ответственность — все это на секунду отступило, растворившись в этом простом, искреннем жесте. В глубине души, там, где она прятала все свои страхи и сомнения, вспыхнул маленький, тихий огонек нежности. К нему. К этому маленькому, испуганному, капризному Драко, который стал таким не по своей воле. Он снова устроился у нее на руках, уже почти спящий, прошептав: — Моя красивая Герми... Гермиона не находила слов. Она лишь сильнее прижала его к себе, продолжая тихонько покачиваться. Она смотрела в темноту за окном, где плыли редкие звезды, и чувствовала, как щека, которую он поцеловал, все еще горит. Это был не жар стыда или смущения. Это было иное тепло — запутанное, непонятное и до боли трогательное. В эту ночь она уже не пыталась перебраться в кресло. Она так и осталась сидеть на краю его кровати, держа его на руках, пока сон окончательно не сморил их обоих. А в ее сердце, рядом с грузом вины и страха, теперь жил этот странный, детский поцелуй, словно залог чего-то хрупкого и очень важного, что она пока не могла назвать по имени.