now or never

Ли Феликс. Обо мне все позабыли, пока ты не произнес мое имя. Мои мышцы напрягаются, когда я спускаюсь по мраморной и широкой лестнице. Я живу здесь уже больше двух лет, но все равно не чувствую себя здесь как дома. Это башня, и я в ловушке. Нет. Не то, чтобы я, как Рапунцель или как героиня из запутанной истории Диснея. Это реальная версия. После смерти мамы, про меня начали писать в прессе, как о Спрятанном Принце Ли. Потому что папа прятал меня целых пятнадцать лет, хотя они с мамой были женаты какое-то время, и я не незаконнорожденный ребенок. После публичного разоблачения я начал думать, что действительно могу быть спрятанным и забытым принцем. Запертым в этом особняке. Еще один год. С этим всплеском надежды я глубоко вдыхаю и пересекаю грандиозную гостиную с золотой аркой честерфилдов и высокими потолками. Заглядываю в кухню, где завтракает моя «семья». — Доброе утро, — выпаливаю я, уже направляясь к выходу. — Я в школу. — Феликс, — спокойный, но не подлежащий обсуждению тон отца останавливает меня. — Садись позавтракать. — Я не голоден. — Садись и позавтракай. Я вздрагиваю от резкости его приказа, и мои плечи опускаются. Осторожными шагами я пересекаю гигантскую кухню с безупречным мраморным полом и каменным камином. Несколько сотрудников кухни стоят в ожидании, как из эпизода долбаного «Аббатство Даунтон». Я улыбаюсь Саре, шеф-повару, но, судя по глубокому хмурому выражению ее светлых бровей, это, должно быть, гримаса. По крайней мере, я делаю дружелюбное лицо. Помогает то, что она готовит мне самые вкусные шоколадные коктейли и чизкейки. Я сажусь на стул в дальнем конце стола — это самое дальнее место от папы и его жены. Не встречаясь с ними взглядами, я начинаю есть сырой джем и чизкейк. Я почти ничего не чувствую. Чем скорее я покончу с завтраком, тем быстрее уберусь отсюда. — Милый, помедленнее, — фальшивый заботливый тон мачехи портит мое ненасытное настроение. — Не переживай. Еда никуда не денется. Я проглатываю чизкейк, наконец-то попробовав его гладкую текстуру, и бросаю на нее сердитый взгляд через стол. Глория обладает элегантной аурой. Это во всем, что она носит или говорит. Даже ее тон, воспоминания из какого-то старинного фильма. Её светлые волосы собраны в аккуратный французский пучок. На ней прямое платье высокой моды, которое, должно быть, вызвало бюджет третьей страны. Изящное ожерелье окружает ее гладкий вырез, и соответствующие серьги свисают с ушей. Она все хвастается, что папа подарил ей на день рождения набор украшений. Тошнит. У неё есть все, чем должна обладать жена лорда. Как будто она сделана прямо из инструкции. Глория может выглядеть на десять лет моложе своего настоящего возраста из-за подтяжки лица и аристократического имени, но она совсем не похожа на маму. Моя мать гордилась своими татуировками и артистической жилкой. У неё была свободная душа, предназначенная летать, а не быть запертой в особняке, как Глория. Но опять же, может, именно поэтому папа предпочел её, чем мою маму. С тех пор, как я приехал сюда, Глория взяла на себя обязанность рассказывать о моем происхождении. Если я ем быстро, то только потому, что мама держала меня голодным. Если я отказываюсь от дорогих шмоток, то только потому, что привык ходить в лохмотьях. Если я и дышу, то только потому, что высасываю имя отца. — Здесь все по-другому, дорогой, — губы Глории растягиваются в консервативной улыбке, как она это делает с репортерами. — О еде можешь не беспокоиться. — Раньше мне тоже никогда не приходилось беспокоиться о еде, — говорю я, проглотив очередной кусок чизкейка Сары. К черту Глорию за ее намеки, что мама не заботилась обо мне. Она была и мамой, и папой в одном лице. Я восхищался ею за то, что она вырастила меня сама и была всем, в чем я нуждался. Когда я впервые проявил интерес к рисованию, мама не спала всю ночь позируя для меня. Когда у меня были плохие дни, она брала меня в дальние поездки, только мы вдвоем. Мама была моим миром, в то время как папочка жил со своей настоящей семьей. — Это хорошо, что не приходилось, — продолжает Глория. — Да. Мама, знаете ли, зарабатывала на жизнь. Она не высасывала деньги своего лорда-мужа. Верхняя губа Глории дергается, и я улыбаюсь про себя. Маленькие победы. — Ли Ёнбок. Я вздрагиваю от убийственно спокойного тона папы. Если он называет меня корейским именем, то не одобряет моих слов. Не то чтобы он действительно одобрял меня. Моя вилка звенит о тарелку, когда я слегка поднимаю голову, встречаясь с его карающими карими глазами. Явное доказательство того, что я его сын. Что его гены участвовали в создании моих. Через несколько недель мне исполнится восемнадцать, но я все еще чувствую себя таким же маленьким, как семилетний ребенок, который умолял его остаться. Глупый маленький ребенок, нарисовавший его в качестве первой детской картины. Брэйден Ли по-прежнему силен и хорошо сложен, для человека, которому за сорок. Его темно-каштановые волосы, зачесаны назад, подчеркивая сильный лоб и прямой аристократический нос. Его отглаженный темно-синий костюм льнет к телу, словно он родился в нем. Я, его точно не помню без костюмов. Когда я был ребенком, я чувствовал себя не в своей тарелке, когда он появлялся. Теперь он просто пугает меня. Не знаю, когда он перестал быть моим отцом и стал его тенью. Глория кладет свою руку поверх папиной с тошнотворно сладкой улыбкой, которая вызывает у меня диабет. — Все в порядке, дорогой. Он скоро поменяет свое мнение. Убейте меня сейчас. — Доброе утро! Ветерок крепких вишневых духов, должно быть стоило еще целое состояние, проносится мимо меня. Оливия целует маму и моего папу в щеки, прежде чем сесть слева от папы. Мы носим одну и ту же школьную форму, но она каким-то образом делает ее более элегантной с отглаженной синей юбкой и рубашкой, закатанной поверх пиджака КЭШ. Ее светлые волосы ниспадают волнами до середины спины, будто о каждой пряди заботятся отдельно. Конечно, в отличие от меня, Оливия не ест как свинья. Она не торопится есть и сейчас, она мило, разговаривает со взрослыми о предстоящих тестах и школьных мероприятиях. Опустив голову, я опустошаю тарелку с чизкейком, отказываясь от нормальной еды. Сказать, что я чувствую себя чужим, было бы преуменьшением. Глория и Оливия всегда завладевают папиным вниманием, в то время как я сижу здесь незаметный, как тихоня. Я стараюсь не обращать внимания на укол боли, когда папа одаривает Оливию улыбкой, которую больше никогда мне не дарит. Все, что я получаю от него, — это нахмуренные брови и неодобрительные взгляды. — Может, ты начнёшь брать классы математики с Феликсом, — предлагает Глория в ужасно веселой манере. — Я уверена, что Оливия поможет тебе добиться лучших результатов. Я скорее подавлюсь собственной рвотой, большое спасибо. — Если бы ты не был так упрям, отказываясь от частного репетитора, возможно, у тебя не было бы катастрофических результатов. — нотка неодобрения в папином голосе словно ножом вонзилась мне в сердце. — Почему ты не можешь быть таким же, как Оливия? — Почему бы тебе не удочерить её и не избавить нас от всех страданий? Я не хотел говорить это вслух, но все равно это вылетело каким-то образом. Звон и лязг посуды прекращаются, когда в столовой воцаряется тишина. Даже сотрудники кухни останавливаются на полпути. Мои уши горят от стыда и гнева. Быть может, мой собственный отец должен прекратить сравнивать меня со своей идеальной падчерицей. Быть может, ему стоило оставить меня в покое после смерти мамы. По крайней мере, тогда я не буду чувствовать себя чужим, находясь рядом с его семьей. Я хватаю рюкзак и вскакиваю со стула, прежде чем папа успеет сжечь меня еще раз. Позади меня Глория говорит ему: — Феликс просто собирается стать Феликсом. Я вытираю слёзы с глаз, когда выхожу. Я так скучаю по тебе, мама. *** Я держу в руках альбом для рисования и жду у входа в парк, чтобы Минхо заехал за мной. Поскольку еще рано, в парке только бегуны. Мне нравится наблюдать за их работой и за тем, как они трудятся ради того, чего хотят. Запечатлеть эти моменты моя страсть. Вернее. Были страстью. Все угольные линии расплываются во что-то неузнаваемое. Легкая дрожь в моей руке не утихает с момента аварии. Вот уже два с половиной месяца я не могу ничего нарисовать как следует. Как бы я ни старался, этого больше нет. Магия исчезла. Доктор сказал, что никаких физических повреждений не имеется и что все это психическое. Психиатр говорит, что я, возможно, сопротивляюсь чему-то или нахожусь под сильным стрессом. Моя травма переводится в способность создавать искусство. Я хотел сказать, что у меня нет никакой травмы. Что я найду того, кто меня сбил, и преподам ему урок, и все будет круто. Тем не менее доктор Эдмондс уже много раз подвергал меня психоанализу. Меньше всего я нуждаюсь в том, чтобы он посоветовал папе какую-нибудь психиатрическую клинику. Я вздыхаю и бросаю альбом обратно в рюкзак. Рисование единственное, что поддерживало меня в здравом уме после маминой смерти. Если я потеряю и это, то это все равно что потерять еще один кусочек мамы. В таком случае у меня от нее ничего не останется. Сигнал машины вырывает меня из мыслей. Ауди Оливии паркуется прямо передо мной, наполовину загораживая вход в парк. Конечно, Оливия ездит на Ауди. Папин подарок на ее восемнадцатилетие. В то самое лето, когда я восстанавливался после аварии. Не то чтобы мне было обидно или что-то в этом роде. Кроме того, после маминой аварии я вообще перестал водить. — Я бы тебя подвезла, но моя машина не терпит лузеров. Её подруга Хлоя хихикает с пассажирского сиденья, нанося блеск на губы. Ох, ради любви к булочкам! Оливия и её сука подружка, — это последние люди, с которых мне нужно начинать свой день. — Тебе больше нечем заняться, Оливия? — я поднимаю бровь. — Ну, за исключением лизания задницы моего отца, конечно. — Я просто хотела сказать тебе, насколько ты прав. Дядя должен просто удочерить меня и полностью вычеркнуть тебя из семейного дела. Мы все знаем, что ты никогда не сможешь носить фамилию Ли, как я. Я проглатываю боль от того, насколько её слова верны и как сильно они влияют на меня, даже когда я этого не хочу. Дело не в фамилии. А в том, как она собирается украсть папу раз и навсегда, пока я буду за этим наблюдать. — А пока, ты все ещё Оливия Адлер. — я встречаю ее злобный взгляд. — Не вижу никакую Ли. А ты? Она рычит, но Хлоя толкает ее локтем. — Скажи ему, чтобы держался подальше. Похоже, отступившая Оливия, с отвращением измеряет меня взглядом с ног до головы, как она и её мать в первый день, когда папа привёл меня в «их» дом. — Эй, Викинг. Держись подальше от Хвана. Я изучаю свои черные ногти, борясь с фальшивым зевком. Оливия называет меня Викинг в качестве намека на то, как много я смотрю сериалы. В этом сериале больше звезд, чем у неё когда-либо было. — Насколько я знаю, это он не даёт мне прохода. — Словно Хван когда-нибудь заинтересуется такой благотворительной вещью, как ты, — выплевывает она. — Ох, мне жаль. — я насмешливо поднимаю бровь. — У кого мания на фамилии? — Держись подальше от Хвана или ты пожалеешь об этом. — Пожалеет о чем? Голос Минхо доходит до меня, прежде чем он встаёт рядом со мной и обнимает меня за плечо. Люди, которые говорят, что рыцарь в сияющих доспехах может быть только принцем, или любовным интересом, или чем-то еще, совершенно неправы. Мой появился в образе лучшего друга. Минхо припарковал свою машину на улице и встал рядом со мной перед задирами. Не то чтобы я не мог справиться с Оливией и её приспешниками, но Хо знает, как сильно меня изматывают эти стычки. Это не очень хорошо для моей невидимки. Лицо Оливии краснеет, когда её глаза переходят от меня к Минхо. — Именно то, в чем мы нуждались. В его друге неудачнике. — Мы действительно будем двигаться по этой линии, Оливия? — спрашивает Минхо тоном, совершенно не похожим на его обычный беззаботный. Она сглатывает, и я клянусь, что почти слышу ее. Это странно. Оливия ненавидит Минхо так же сильно, как ненавидит меня — если не больше. На самом деле, она пометила его как врага еще до моего появления, так что странно видеть, как она не выплевывает свой яд. — Ублюдок, — бормочет она себе под нос. — Может, ты хочешь стереть это, — Хо потирает уголок рта большим пальцем. — Что? — спрашивает Оливия. — Твое дерьмо, — он поворачивает меня в сторону своей машины. — Делай, что тебе говорят, Викинг! — кричит она мне в спину. Лучший способ заставить меня что-то сделать, это сказать, чтобы я этого не делал. Я испытываю искушение находиться рядом с Хёнджином, чтобы увидеть, как лицо Оливии краснеет от напряжения, но даже этот бесценный взгляд того не стоит. Я ненавижу Хван Хёнджина и все, что он из себя представляет. Кроме того, после того маленького подарка, который я вчера оставил на его машине, я уверен, что он больше не будет меня беспокоить. Я ошибаюсь, когда приезжаю в школу и мы расходимся с Минхо. Как только я открываю дверь в художественную студию, то останавливаюсь на пороге и кричу.