now or never

Ли Феликс. Я не начинал войну, но сражаюсь до последнего. Все полотна окрашены в черный цвет. Все до единого. Мои мышцы напряглись, когда я огляделся в поисках возможного злоумышленника. Но ведь его не может быть, не так ли? Королевская Элитная Школа — это не та школа, где кто-то может прийти и выкинуть такой трюк. Не говоря уже о том, что я единственная душа, которая бывает здесь ранним утром. — Прямо как на похоронах, да? Мой позвоночник резко выпрямляется от зловещего тона прямо у меня за спиной. Щелчок закрывающейся двери художественной студии заполняет пространство и застревает у меня в горле. Я поворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с этими гипнотическими глазами. Хван Хёнджин. Как раз то, в чем я нуждался этим эпическим утром. — Это твоих рук дело? — я вскидываю руки в сторону холстов. — Кто знает? — ухмылка чуть приподнимает его губы. В нем ощущается атмосфера безразличия. «Да пошло оно». В полном бунтарском настроении, его волосы взъерошенные, но все еще имеют тот супермодельный взгляд, написанный повсюду. Он в форме, но без галстука, а рукава рубашки закатаны. Как может кто-то столь великолепный быть воплощением дьявола? Я направляюсь к выходу. — Я расскажу все директору. — Конечно, принцесса. Пока ты будешь рассказывать, скажи ему, что ты покрасил лобовое стекло моей машины. Я резко останавливаюсь и складываю руки. — Не понимаю, о чем ты говоришь. Он отталкивается от двери и словно набирает высоту. Он стал широким и жёстким… Угрожающим… Пугающим… Весь юмор исчезает с его лица, будто я представляю себе все эти ухмылки и безразличное поведение. Страшно, насколько он владеет своими эмоциями, что показывать и что скрывать, когда преследовать, а когда атаковать. Что-то непонятное светится в глубине его глаз, и они приобретают совсем другой оттенок коричневого. Смертельный оттенок. Я сохраняю свою позу, отказываясь позволить ему повлиять на меня. Но это не мешает моим конечностям кричать, чтобы я бежал. Хван Хёнджин не тот, с кем я хочу играть в игры. Еще один год. Если я буду держаться подальше от неприятностей и закончу этот год мирно, все будет кончено. Любой конфликт разрушит мою игру в невидимку. Несмотря на свою гордость, я отступаю назад, подстраиваясь под его широкие неумолимые шаги. Воздух дрожит от потрескивающего напряжения, сжимая меня за живот. С каждым шагом вперед мое сердце колотится о грудную клетку. Я чувствую себя глупым маленьким оленёнком, который сбился со стада и застрял с голодным, безжалостным хищником. Мои голени ударяются о мольберт, и я вскрикиваю. Я стискиваю зубы от того эффекта, который он на меня оказывает. — Стой! — я прижимаю обе ладони к его груди и толкаю его. С таким же успехом я мог бы оттолкнуть буйвола. Очень подтянутый, с твердыми плечами, грудными мышцами и всем прочим. Он не отступает. Ни на шаг. Во всяком случае, он наклоняется ближе к моему личному пространству. Так близко, что мои руки, единственное, что не дает его груди прижаться к моей. Так близко, что он становится в десять раз красивее. Так близко, что я чувствую запах сигарет и шоколадного чизкейка в его дыхании. Подождите. Это от меня исходит из-за утреннего завтрака? Или потому, что, этот хулиган тоже любит чизкейки? Если да, то я отказываюсь от еды. — Чего ты хочешь, Хёнджин? — Для тебя я Хван. — Нет, спасибо. У тебя есть имя, почему все называют тебя по фамилии? — Ты не задаешь никаких вопросов, принцесса. Ты отвечаешь только на мои, понял? Я не могу поверить в высокомерие этого ублюдка. Но, с другой стороны, школа была у него на ладони в течение двух лет, и почему он не мог не задуматься, что все будут кланяться ему? — Чего вы желаете, ваше величество? Он наклоняет голову в ответ на саркастическую ноту, и я вздергиваю подбородок. Он смотрит на мои ладони, лежащие у него на груди, словно что-то обдумывает. Прежде чем у него появляются какие-то дикие идеи, я рывком убираю руки. Большая ошибка. Хёнджин надвигается на меня, как бык из прошлого, и у меня нет выбора, кроме как перешагнуть через мольберт и отступить. Моя спина ударяется о стену, и дрожь пробирает до глубины души. Какого черта, я все время с ним по углам? Хёнджин бьет кулаком по стене рядом с моей головой, его лицо всего в нескольких сантиметрах от моего. Мой запас воздуха поступает и выходит короткими входами. Я даже не могу нормально дышать, боясь, что на этот раз моя пульсирующая грудь наверняка станет одной с его. — Я сказал тебе, чего хочу, — его голос падает до опасного низкого диапазона. — Но что сделал ты? Я складываю руки на груди, чтобы его грудь не касалась моей, и сдерживаю бешеное сердцебиение. Мой взгляд устремляется в противоположную сторону, отказываясь встречаться с ним взглядом. Если я это сделаю, у меня такое чувство, что его глаза проглотят меня целиком и никогда не отпустят. Его большой и указательный палец сжимает мой подбородок, заставляя меня посмотреть ему в лицо. — Что ты сделал? Я сглатываю от ощущения его кожи на моей. Нежные, длинные пальцы вызывают воспоминания о той ночи. Ночь аварии и бегства. Впервые за несколько месяцев воспоминания не такие кровавые и ужасные, как в кошмарах. Нет. Это совсем другое. Эти воспоминания поглощают меня, как случай с наркотиками, где все пошло не так — или, может, все пошло правильно. Мурашки бегут по моей коже при воспоминании о том, как хорошо было ощущать его прикосновение. Как он вызывал эти отчаянные, чужеродные ощущения в тех частях, которые я считал несуществующими. Этот же дьявол заставил меня чувствовать себя так, как никто раньше. Нет, это был Экстаз. Любой мог прикоснуться ко мне, и это было бы приятно. Только сейчас я не нахожусь под воздействием наркотиков, и это вполне возможно. По спине бегут мурашки, и я не могу с ними бороться. Все, что я могу сделать, это показать ему, что он не может пройти через меня. — Я же сказал, что не встречусь с тобой. Ты подумал иначе, это не моя вина. Он приподнимает идеальную густую бровь. — Так вот почему ты изуродовал мою машину? — Это за то, что унизил меня перед всей школой. — Это ничто по сравнению с тем, что я могу сделать с тобой. Будь хорошим маленьким принцем, и будет все нормально. — А если я не хочу? — Поверь мне, ты не захочешь иного. Что-то угрожающее и садистское светится в его взгляде. Как будто он хочет, чтобы я бросил ему вызов, чтобы он мог получить болезненное удовольствие, сокрушая меня. Это его тип, не так ли? Они такие богатые, титулованные и скучные. Поэтому они делают своей работой наступать на любого на своем пути, чтобы избавиться от скуки. Если он наступит на меня только потому, что ему скучно, я превращу его жизнь в сущий ад. Он отпускает мой подбородок, и я ненавижу то место, к которому прикасались его пальцы, ощущая пустоту и покалывание одновременно. — Я слышал, что ты не собираешься сообщать в полицию насчёт аварии. Его тон становится бесстрастным. — Ты знаешь об этом? Если не считать Минхо и случайного студента, спасшего меня, я не думал, что моя авария значит хоть что-то для школы, особенно до такой степени, чтобы Хёнджин знал об этом. Моя игра в невидимку, должно быть, становится слишком слабой. — Забудь, — говорит он своим раздражающим властным тоном. — Что? — Прекрати ходить в полицию, прекрати совать свой нос куда не следует. Забудь. Об. Этом. — Ты в своём уме? Ты хочешь, чтобы я позволил преступнику, который бросил меня умирать оставался на свободе? — По-моему, ты хорошо выглядишь. — Ты, должно быть, шутишь. — мощный огонь пробегает по моим венам. — Пока ты развлекался в своих дурацких лагерях, я проводил дни на физиотерапии и психотерапии. Держу пари, никто из вас не думал, что я вернусь, но теперь я здесь и заставлю заплатить любого, кто заставил меня страдать. Так что не смей стоять здесь и иметь наглость говорить мне, чтобы я забыл об этом. Этого никогда не случится, Хван. Я тяжело дышу после своей вспышки. Мои уши и лицо пылают, все тело дрожит, но я не отступаю от его демонического взгляда. На самом деле мне очень здорово делиться с ним своими мыслями. К черту его, если он думает, что может заставить меня отказаться от правосудия. Что-то непонятное мелькает на его лице, когда он делает шаг назад, склонив голову в оценивающем, нервирующем жесте. — Я буду играть в игру. Подумай хорошенько, потому что это единственный раз, когда я отказываюсь от первого хода. Что заставит тебя сдаться? — Ничего. — Ничего, да? — Абсолютно ничего. — Скажи, принцесса, твое чувство справедливости важнее всего остального? Я вздергиваю подбородок. — Да, конечно. Нервирующая тишина возвращается, когда он измеряет меня от макушки до ног. Но не в сексуальном смысле. Он похож на наемного убийцу, прикидывающего, каким способом убить меня быстрее и с меньшими усилиями. Когда он снова смотрит мне в глаза, они темнее, чем несколько секунд назад. Черные. Смертельные. — Это мы еще посмотрим. От страха у меня сжимается живот. — Что, черт возьми, это должно значить? — Это значит… — он дважды щёлкает меня по носу с легкой улыбкой, которая сделала бы его привлекательным, если бы я уже не знал, что внутри него скрывается дьявол. — Сломайся, или я сделаю это за тебя, принцесса.