now or never

Ли Феликс. Мои глаза едва открыты, когда я спускаюсь вниз по лестнице. Боль распространяется от спины к передней части головы, и мой нос частично заложен. Ага. Полностью простыл от того, что промок под вчерашним дождем. Если не считать полного замешательства. Чем больше времени я провожу с Хёнджином, тем лучше его узнаю. В то же время, будто я до сих пор почти ничего о нем не знаю. Хоть убейте, я не могу понять, почему он делает все, что делает. Разве не говорят, что на шахматной доске ход короля предсказать невозможно? Или я все это выдумал? Что меня больше всего беспокоит в Хёнджине, так это не его поступки. Это моя реакция на него. Вчера я находился на грани полностью отдаться его греховным прикосновениям и губам. Черт бы побрал эти твердые, полные поцелуев губы. Во имя любви к булочкам тети Норы, почему я не могу прийти в себя и перестать думать о том поцелуе? Он дьявол, помнишь? — Я видела его! Он приехал домой на машине Хвана. — Тише, Оливия, — шипит Глория. — Не произноси эту фамилию вслух в этом доме. Мои ноги запинаются за углом столовой, обдумывая, что делать. Они говорят обо мне, так что я не должен чувствовать себя плохо из-за подслушивания. — Я больше не могу этого выносить, он не должен здесь быть. Ты сказала, что он уедет. — Он уедет, — Глория говорит спокойно. — Это его последний год в этом доме, прежде чем он уедет навсегда. Как она разгадала мой план? Не то чтобы меня это волновало. Это ради всеобщего блага. Я не вписываюсь в шикарную, идеальную жизнь Глории и Оливии. Даже покойный отец Оливии был чем-то вроде рыцаря. Она и ее мать, идеальная семья, отвечающая потребностям отца. Если ему придется выбирать, то это буду не я. Я игнорирую боль, которая приходит с этой мыслью, и начинаю заходить, когда голос Глории останавливает меня. — Его тип принадлежит к мусору, как и его мать-шлюха. Кровь пульсирует в венах, жар душит шею, подбирается к лицу. Я врываюсь внутрь, прижав кулаки к бокам, и бросаю рюкзак на стул. Глория и Оливия сидят друг напротив друга, поставив перед собой тарелки. — Возьми свои слова обратно, — говорю я со спокойствием, которого не испытываю. Злобные глаза Оливии метают кинжалы в мою сторону, когда она втыкает что-то в свою тарелку. Идеальные брови Глории хмурятся в притворном удивлении. — Что взять обратно, дорогой? — Ты назвала мою мать шлюхой и заберёшь свои слова обратно. — Ты, должно быть, ослышался, дорогой, — продолжает улыбаться Глория, беззаботно потягивая чай. Главное в Глории, это ее способность избегать конфронтации и ускользать из любой тяжелой ситуации. Наверное, поэтому она идеальная жена для такого человека, как мой отец. Но я не долбанная пресса. Ей не сойдет с рук называть мою мать шлюхой. — Я не очень много знаю об истории моих родителей, но знаю, что моя мама была первой, — я передразниваю ее холодную, приводящую в бешенство улыбку. — Может, нам стоит выяснить, кто в этой истории главная шлюха домохозяйка? Лицо Глории морщится, но она остается сидеть. Оливия вскакивает, указывая на меня вилкой. — Ты только что назвал мою мать шлюхой домохозяйкой? — Ох, — ухмыляюсь я, стараясь встретиться взглядом с Глорией. — Ты, должно быть, ослышалась, дорогая. — Сядь, Оливия, — ворчит Глория. Оливия идёт ко мне. — Ты маленькая тварь, — рычит Оливия мне в лицо. — Ты и твоя шлюха мать были и всегда будут ничем для дяди Брэйдена. Ты просто использованная ткань, которую можно выбросить в любую секунду. Я поднимаю кулак и бью Оливия по лицу. Это коленный рефлекс. Что-то, что приходит в момент уловки. Когда я слышу, как она говорит о моей матери, меня охватывает волна гнева. Никто, абсолютно никто не смеет оскорблять мою маму или не выйдет сухим из воды. Оливия и Глория вскрикивают одновременно, когда ее любимая доченька падает на стол, схватившись за лицо. Оливия выпрямляется, ее глаза блестят. Она сжимает руки в кулаки, а я стою на своем. Давай. Я готов драться с ней насмерть прямо сейчас. Глория тянет дочь за воротник платья. — Ох, Брэйден. Не знаю, что произошло с Феликсом. — она гладит Оливию по волосам. — Все в порядке, детка, все в порядке. Мои мышцы напрягаются при упоминании имени отца. За моей спиной раздаются размеренные шаги, и он встает рядом с женой и падчерицей. Его лицо настолько закрыто, что невозможно прочесть его настроение. — Он назвал мою мать шлюхой, дядя, — всхлипывает Оливия, показывая ему красный отпечаток вокруг левого глаза. — Когда я сказала ему прекратить, он ударил меня. — Это не правда! — кричу я. — Ох, Брэйден, — восклицает Глория. — Думаю, Оливию нужно показаться врачу. — Да ладно тебе, — я ошеломленно смотрю на нее. Это было не таким уж сильным ударом, хотя мне бы этого хотелось. — Я знаю, что мы тебе не нравимся, Феликс, — Глория смотрит на меня полными жалости глазами. — Но я думала, что мы семья. — Перестань лицемерить! Ты оскорбила память моей мамы… — Достаточно! В столовой гремит папин голос. — Но, папа, она… — Я твой отец, а не папа, — процедил он сквозь зубы. Я борюсь с рыданиями, пытаясь освободиться. — Она сказала, моя мама… — Твоя мать умерла. Он невозмутимо смотрит на меня, будто я не знаю этого. — Она умерла три года назад. Я пытался дать тебе свободу действий, но это не сработало. Когда ты поймёшь, что твоя мать в прошлом? — Никогда! — мое зрение затуманивается слезами. — Если ты забыл о ней, это еще не значит, что забуду и я. — Ли Ёнбок. Ты немедленно остановишься и извинишься перед Глорией и Оливией. Мать и дочь сдержанно улыбаются. Я поднимаю подбородок, и по щеке скатывается слеза. — Я никогда перед ними не буду извиняться. — Тогда ты забудешь о посещении выставки на следующей неделе. Он не может отнять это у меня. — Но ты обещал. — А ты обещал постараться поладить с Глорией и Оливией. Если ты не выполняешь своих обещаний, то почему я должен? — Я не стану извиняться за то, что они начали оскорблять мою маму. — Никаких извинений. Никакой выставки. — Прекрасно! Я хватаю рюкзак и перекидываю его через плечо. — Но к твоему сведению, отец, ты перестал выполнять свои обещания с тех пор, как мне исполнилось семь. Я жду, пока выйду из дома, прежде чем дать волю слезам.