now or never

Ли Феликс. Я тяжело дышу, когда мы с Хёнджином, выйдя из душа, надеваем какую-то одежду. И под какой-то одеждой я имею в виду, что он надевает черные боксерские трусы, а я майку его команды. Это было… вау. Умопомрачение — это преуменьшение, чтобы описать то, что только что произошло в ванной. Я чувствую себя таким использованным и довольным. Отдайте должное Хёнджину, что я одновременно испытывал совершенно другие эмоции. — Номер 10 никогда не выглядел так чертовски хорошо. Он переводит потемневшие глаза с моей шеи туда, где майка доходит до середины бедра. Я поправляю волосы рукой. — Да? Ради любви к булочкам тети Норы. Я флиртую с ним прямо сейчас? — Знаешь, как это будет выглядеть ещё лучше? — Как? — На полу. Он тянется ко мне, но я, хихикая, вырываюсь из его объятий. Я бегу по коридору, мои босые ноги шлепают по деревянному полу. За моей спиной раздаются грохочущие шаги. Страх и возбуждение вспыхивают в животе, и я бегу быстрее. Точно так же, как добыча, которую хочет Хёнджин. Две руки хватают меня сзади. Я визжу, когда мои ноги отрываются от пола, и он разворачивает меня. Его горячие, хриплые слова щекочут мне ухо. — Ты можешь убежать, но не сможешь спрятаться. Я всегда поймаю тебя, принцесса. — Я знаю, — задыхаюсь я, мое сердцебиение почти выскакивает. — Тогда почему ты убежал? Потому что, возможно, мне нравится ощущение, что за мной гонятся. Возможно, мне нравится ходить с ним по тонкой грани между здравомыслием и безумием. Мне нравится, как колотится мое сердце, будто у меня вот-вот случится сердечный приступ. Он подводит меня к краю, и мне нравится. — Это секрет, — смеюсь я и продолжаю бежать вниз. Он ловит меня на кухне, заставляя визжать. Единственная причина, по которой он отпускает меня, это то, что нам нужно поесть. Он отодвигает стул: — Садись. Я сажусь, оглядывая красно-черную кухню. Это открытый бар с холодильником, похожим на шкаф, и мраморными стойками. Затем мой взгляд падает на самую красивую вещь на кухне. Его грудь слишком скульптурна, я легко могу сосчитать каждый из его шести кубиков пресса. Его мышцы напрягаются с каждым движением — словно он может сокрушить все на своем пути. Он даже может раздавить меня, если захочет. Черные боксеры очерчивают его сильные бедра футболиста, едва оставляя что-либо для воображения. А еще эта дорожка волос. Теперь я понимаю, почему все девушки одержимы этим мужским совершенством. Дело не в дорожке волос, а в том месте, куда она ведет. К некому органу, который был внутри меня несколько минут назад. Твердый, толстый и… — Нравится то, что ты видишь, принцесса? Я перевожу взгляд на его веселые глаза. — Я не смотрел. Ухмылка мудака становится шире. — Что-то на твоем лице говорит об обратном. Я отворачиваюсь, вытирая рот. Пожалуйста, скажите мне, что я не пускал слюни. — Ты покраснел, принцесса. Ничто не может стереть это. Я разворачиваюсь, чувствуя, как мои щеки пылают сильнее, чем раньше. — Поторопись, чтобы мы могли отправиться в школу. Он исчезает за прилавком и бросает через плечо. — Нет. — Что? Он смотрит на меня с другой стороны, опираясь на обе руки, пока его великолепное лицо не оказывается на моем. — Скажи мне, когда ты в последний раз нарушал правила? — он улыбается, и когда улыбка достигает его глаз, я не могу не улыбнуться в ответ. — Ты слишком встревожен, принцесса. Что я говорил о: живи настоящим? — Я жил настоящим, разве нет? Мои щеки пылают, вспоминая, как сильно я кричал в душе, когда он исчез у меня между ног. — Конечно, жил. — он постукивает меня по носу. — Ты чертовски очаровательный, когда краснеешь. Я отмахиваюсь от его рук. — Мне не нужно нарушать правила, чтобы жить настоящим. — Когда ты в последний раз прогуливал? — Вчера, не забыл? — Это не считается. У тебя не было выбора. — А если я все-таки прогуляю, каков план? Он неодобрительно качает головой. — Планы бросают вызов самому смыслу прогула. Мы просто поплывем по течению. — Поплывем по течению? — Поскольку идет дождь, мы останемся внутри и займемся домашними делами. — Домашними делами? — Например, я трахну тебя так, принцесса, что из глаз полетят искры. Мои щеки превращаются в огненную яму, и от этого обещания по спине пробегают мурашки. Дерьмо. Я открыл эту часть себя только вчера и уже не могу насытиться. Я превратился в нимфомана или что-то в этом роде? — Я имею в виду, если тебе не больно? — спрашивает он, приподняв бровь. — У меня ничего болит. У меня все болит. Но я не позволю этому испортить удовольствие. Ха, я начинаю думать, как Хёнджин. Ночь с дьяволом, и я уже думаю, как он. — Ты любишь яичницу? — он исчезает под прилавком, когда звук и лязг кастрюль заполняют пространство. — Ты умеешь готовить? — спрашиваю я. — Я научился одному-двум трюкам, проведя здесь время. — Ты не живешь с Минхёком и твоим дядей? — Живу, но не называю это своим домом. Он снова появляется с кастрюлей и посудой и направляется к плите. — Я тоже периодами чувствую, что папин дом — это не мой дом. Он наклоняет голову. — Периодами? — Не знаю, как это объяснить, но временами я чувствую себя как дома. Когда рядом только папа. Когда я не вижу лиц Глории и Оливии и не слышу их насмешек. Когда я помогаю Саре на кухне, как раньше делал с мамой. Когда папа приходит пожелать мне спокойной ночи. Я спрыгиваю со стула и присоединяюсь к Хёнджину за стойкой. Первое. Вид отсюда более великолепный. Второе. Я хочу помочь. — Просто сиди, — он отталкивает меня, но я толкаю его локтем. — Это мой способ жить настоящим. Позволь мне. Это эпический провал. Я заканчиваю с мукой на лице и руках, потому что определение Хёнджина о том, как жить настоящим, это играть и испытывать меня. Сначала я пытался бороться с этим, но с Хёнджином бороться невозможно. Его интенсивность слишком глубока, и это похоже на то, будто она высасывает целиком, не имея выхода. Иногда это пугает. Большую часть времени это захватывает. Я всегда из кожи вон лезу, ожидая, что он придумает в следующий раз. Он наркотик, и я не уверен, что хочу с него слезать. Я знаю, что Хёнджин опасен. Я видел это в его черных глазах и в замкнутых чертах лица. Я чувствовал это по тому, как он берет все, что пожелает, не оглядываясь назад. Слышал это в его зловещем голосе и непримиримых словах. Все это должно оттолкнуть меня. Вместо этого я продолжаю тянуться к нему, как мотылек к огню. Он сожжет меня. Уничтожит. Но я все равно буду возвращаться. После завтрака мы играем в шахматы. У него есть огромная стеклянная доска в центре гостиной, и мы сидим друг напротив друга. Он прищуривает один глаз, прежде чем мы начинаем: — Предупреждаю. Я сокрушаю своих врагов. — Хм, — я подтягиваю колени под себя. — Покажи мне, что ты умеешь, Хван. Как будто я разжег огонь, в его глазах сверкнул вызов. Его поза становится напряженной, и обостряется для битвы. После пятнадцати минут попыток перехитрить его я проигрываю. Он разрушает всю мою защиту, а затем убивает мою королеву самым жестоким способом. Я дуюсь, глядя на его фигуры, которые остаются нетронутыми. Он усмехается, когда я продолжаю дуться. — Ты все делаешь неправильно. — Как это? — Ты защищаешь своего короля, когда должен защищать нечто гораздо более важное. — Королеву? — Возможно, — он наклоняет голову набок. — Но если ты действительно хочешь одержать победу, то тебе нужен весь твой батальон. — Как насчет того, чтобы пожертвовать собой ради общего блага? — Настоящий военачальник жертвует солдатами, а не генералами. Я передразниваю наклон его головы. — Как ты полюбил шахматы? Он на мгновение замолкает. — Наверное, это у нас семейное. — Твой дядя играет? — Да, но не он учил меня, а мой отец. Это была одна из немногих вещей, которым он меня научил. Я выпрямляюсь, чувствуя напряжение за его словами. — Значит, вы не были близки? — Мы были близки, когда у него не проявлялись маниакальные приступы, но это было не так часто. Он смотрит на меня, удивленный тем, что только что рассказал об этом. Мои губы приоткрываются. То, что сказал Минхёк, теперь имеет смысл. У Хёнджина нет проблем с психикой, но он жил в тени отца, у которого имелись проблемы. Может, эта часть его отца тоже передалась ему. Прежде чем я успеваю что-то сказать, Хёнджин вызывающе улыбается. — Еще один раунд? Я обещаю не раздавить тебя на этот раз. — Давай. Мы играем часами. Это самое большое время, которое я провел в одном месте — кроме художественной студии — не сходя с ума. На самом деле, мне весело. Хотя Хёнджин каждый раз выигрывает. Я пытаюсь отвлечь его, подтягивая майку к бедрам, или стягивая ее вниз, или облизывая губы. Несмотря на то, что его глаза темнеют от вожделения, он выигрывает игру, отодвигает доску и заключает меня в объятия. — Ты только что соблазнял меня, принцесса? Я отвожу взгляд, пытаясь скрыть мурашки, покрывающие кожу. — Не понимаю, о чем ты говоришь. — Ты вел грязную игру. — Нет. — Ты знаешь, что происходит с плохими мальчиками, которые играют грязно? Его губы находят мочку моего уха, и он сосет ее, прежде чем прикусить. Я издаю стон, моя голова падает ему на шею. Это безумие, как что-то столь незначительное может превратить меня в бессмысленный беспорядок. Хёнджин не тот, с кем мне следует связываться, но мое тело этого не понимает. Все, что я испытываю, это трепет и желание большего. Я хочу большего. Я хочу всего. И это тревожно похоже на то, как думает Хёнджин. Быть может, я сам стал королем дьяволов. Он опускает меня на диван и стягивает свои боксеры. Я снимаю майку через голову и закидываю ее за спину, так что мы оказываемся кожа к коже. Сердцебиение к сердцебиению. Мои ногти впиваются в его грудь, оставляя длинные красные следы. Как он оставил свои собственные следы на моей шее, ключицах и груди. Он шипит от боли, но в его глазах светится нескрываемая похоть. — Тебе нравится немного удовольствия от боли, принцесса. Он улыбается, его грешные губы нависают над моими. — Тебе тоже, Хёнджин. На этот раз я провожу ногтями по его спине, вырывая у него стон. — Конечно, — ухмыляется он, и мое сердце замирает. Даже не смешно, насколько он великолепен. Его пальцы спускаются по моему животу, оставляя после себя обжигающее покалывание. Он дразнит мою простату, пока я не начинаю сопротивляться его руке, умоляя о большем. Все зарождается в сердцевине и распространяется по всей коже. Как раз в тот момент, когда я собираюсь кончить, он заменяет пальцы своим членом, входя в меня на одном дыхании. — О, Боже. — Не совсем. Его губы кривятся, а лицо становится диким от похоти и чего-то еще, чего я не могу понять. Я держусь за его шею, пока он сосет нежную кожу моей груди. Есть ли хоть одно место, которое он оставил незамеченным? Он садится и притягивает меня к себе, так что я оседлаю его колени. Глубина этой позы заставляет меня чувствовать его везде. В теле. В воздухе. В долбаной душе. Его губы находят мои, и он целует меня так жестко, дико и совершенно неконтролируемо, набирая темп. Его толчки грубы и непреклонны, будто он хочет запечатлеть себя глубоко в моей душе. Он задевает приятное местечко внутри меня, и что-то во мне разбивается вдребезги. Мы кожа к коже. От сердца к сердцу. Нет ни одной части меня, которой бы он не владел в данный момент. Я кончаю с хриплым криком. Падая с волны, я понимаю, что что-то совершенно не так. Он не воспользовался презервативом. Я толкаю его в грудь, когда он ускоряет темп, но не могу найти слов, чтобы сказать ему, чтобы он вышел. О, Боже. Как, черт возьми, я мог забыть об этом? — Выйди… — наконец выдыхаю я, отходя из ореола оргазма. Его глаза темнеют, когда он входит в меня сильнее и быстрее, запустив руки в мои волосы. — Хёнджин… — я борюсь с удовольствием, нарастающим внутри меня и воспламеняющим каждое нервное окончание. — Ты без презерватива. Словно вложив ему в голову идею, губы Хёнджина изгибаются в задумчивой ухмылке, означающей неприятности. Он не делает ни малейшего движения, чтобы выйти. Во всяком случае, его темп становится таким диким, что невозможно за ним угнаться. Его спина напрягается, и паника охватывает меня, как тиски. — Пожалуйста… пожалуйста… — умоляю я, слезы застилают мне глаза. Его рука взлетает, обхватывая мою шею, достаточно крепко, чтобы удержать меня на месте. Его хватка ослабевает на моей шее, и как раз в тот момент, когда я думаю, что он войдет в меня, он выходит. — В следующий раз я кончу в тебя. В следующий раз мы будем уверенны что здоровы. Резкие вздохи оставляют меня с благодарностью. Хёнджин не слушает приказов или просьб, но он вышел из меня. Его брови все еще сведены вместе, когда он сжимает свой твердый, пульсирующий член в кулаке, будто он зол на это. Я встаю на колени между его ног. Моя рука накрывает его руку, и я облизываю губы. — Позволь мне. Он наклоняет голову набок. — Почему? — Потому что я этого хочу. Немного понаблюдав за мной, он отпускает меня. Я беру его в руку, двигая по его длине вверх и вниз. Он втягивает в себя воздух. — Черт, Феликс. — Скажи мне, что делать. Я никогда не делал этого раньше, но хочу сделать это правильно для него. — Я нуждаюсь в твоем рте, принцесса. Дерьмо. Почему эти слова так заводят? Осторожно, я слизываю предварительную сперму, капающую с его головки. Это заставляет его застонать, а глаза потемнеть и закатиться. Я повторяю это, облизывая, прежде чем взять его в рот. Это вызов, так как мой рот маленький, а он такой большой. Я осторожно облизываю его. Джин вздрагивает, снова ругаясь, и я делаю это вновь и вновь. Он запускает пальцы в мои волосы, слегка дергая и отталкивая. — Вот так, принцесса. Продолжай это делать. Я продолжаю. Есть спешка из-за того, что он находится в моей власти, как сейчас. Я должен был сделать это с самого начала. Я ускоряюсь. Он матерится, крепче сжимает мои волосы, кончая в горло. Я пытаюсь проглотить, когда он смотрит на меня сверху вниз своим потемневшим взглядом. У него вкус завтрака и намек на его естественный, сладкий аромат. Он вытирает уголок моих губ, и я забираюсь на него, прижимаясь губами к его рту. Я хочу, чтобы он попробовал себя на мне, как он все время дает мне попробовать себя на вкус. Стон вырывается из него, когда он углубляет поцелуй. Кажется, что уже несколько часов мы остаемся в объятиях друг друга, медленно целуясь, слишком медленно. Это похоже на другой вид секса. Очевидно, у Хёнджина бессонница, но я, должно быть, измотал его, потому что он зевает и смеется, говоря, что это случилось впервые за несколько месяцев. Все еще обнимая меня одной рукой, он протягивает другую к тумбочке. Он хватает пачку сигарет, берет одну и достает зажигалку. Его глаза закрыты, уставшие, но в них все еще есть искра интенсивности и вожделения. Это делает меня очень бдительным. Словно я супер осведомлен обо всем. О запахе секса в воздухе. О его взъерошенных волосах. О его твердой кожи против моей мягкой. О его мускулистой ноге между моими. О его наполовину твёрдом члене, прижимающемся к нежной плоти моего. Но больше всего я узнаю о нем. Об этом красивом парне, который молча борется со своей бессонницей и тенью психического заболевания своего отца. Мне хочется обнять его и сказать, что все будет хорошо. Но этого никогда не будет, не так ли? Никогда не нормально терять родителей в таком раннем возрасте. Но шрам останется навсегда. Он будет похоронен слишком глубоко, слишком далеко, чтобы до него невозможно было добраться. Все, что я могу сделать, это остановить его от глупых поступков. Я выхватываю сигарету. — Этот яд убьет тебя. Его пальцы змеятся по моему плечу. — Убьет, да? — Угу. Так что будь хорошим королем и перестань курить. Он ухмыляется, и даже это выходит лениво. — Что я получу взамен? — Боже. Ты всегда должен получать что-то взамен? — Всегда. Я в шоке. — Чего ты хочешь? Он на мгновение замолкает, и я вижу, как он прокручивает в голове тысячу сценариев. — Открой рот. Это заставляет мои бедра сжаться от желания. — З-зачем? — Ты хочешь, чтобы я бросил курить, не так ли, принцесса? Я киваю. — Тогда открой свой прелестный ротик. Я открываю. Как одержимый гормонами идиот, я просто делаю это. Предвкушение скручивается у меня в животе, как голодное, изголодавшееся животное. Он превратил меня в долбаное животное. Наблюдая за мной своими опущенными глазами, он сжимает сигарету между большим и указательным пальцами. С ума сойти, как даже его пальцы сейчас выглядят так сексуально. Они длинные, как и все остальное в нем. А потом он вставляет сигарету в рот. Я ловлю себя на том, что прижимаюсь головой к его руке, чтобы получше рассмотреть этот твердый, желанный для поцелуев рот. Как его зубы тянут сигарету. Как его губы смыкаются вокруг нее. Могу я стать этой сигаретой, пожалуйста? Он подносит зажигалку к лицу и поджигает сигарету. Запах никотина смешивается с запахом секса и пота в воздухе. — Ты сказал, что. Он прижимает пальцы к моим губам, заставляя замолчать. Затем он убирает палец. — Открой. Нахмурив брови, я так и делаю. Хёнджин затягивается дымом, но не выпускает его. Вместо этого он сжимает мою челюсть пальцами. Его губы оказываются в нескольких миллиметрах от моих, когда он вдыхает никотин в мой рот. Блядь. Это горячо. И… обжигающе. Я имею в виду, что никотин обжигает мне горло. Я кашляю, но он проглатывает звук жестким поцелуем. Я чувствую себя беспомощной сигаретой у него во рту. То, как его зубы царапают и поглощают мои губы. Но на вкус он как та сигарета. На вкус он как я. Если это последняя затяжка, которую он сделает, тогда я позволю ему сжечь меня. Мы дремлем от этого поцелуя, все еще обнимая друг друга. Когда становится холодно, Хёнджин берет одеяло и накрывает нас им. Шорох звуков будит меня от мирного сна. — Джинни…? — спрашиваю я. — Хм? — сонно говорит он, зарываясь носом в мои волосы. — Там кто-то есть? Я открываю глаза и встречаю мужчину, который выглядит как взрослая версия Минхёка, хмуро смотрящего на нас. Мое сердце падает на пол, когда я вижу другого мужчину, стоящего рядом с ним. — Ли Ёнбок. Поднимайся немедленно.