now or never

Ли Феликс. Быть может, все закончено, но разве это конец? Две недели после ареста Глории пролетают довольно быстро. Оливия отправилась в дом родственницы на юго-западе Лондона. Папа предложил ей остаться, но она отказалась. Глория признала себя виновной, но даже несмотря на это, я знаю, что папа приложил все усилия на политическом ринге, чтобы как можно дольше удержать ее за решеткой. После перерыва я решил вернуться. По словам Минхо, вся вражда по поводу ребенка убийцы была подсунута Глорией в журналистский клуб, и это взорвалось в лице Оливии. Поскольку история Глории попала в прессу, ребенок тайного убийцы теперь Оливия. Не думаю, что она когда-нибудь вернется в КЭШ или закончит свой выпускной год. И по какой-то причине мне ее жаль. Как и я, Оливия не хотела такой жизни. Она приняла ее только ради своего родителя. Это неправильно, что она платит за грехи своей матери, даже если Оливия сама может быть сукой. Я никогда не видел ее такой разбитой, как в тот день, когда она собрала чемоданы и попрощалась с папой и мной. Не глядя ему в глаза, она склонила голову и вышла за дверь. — Ты когда-нибудь расскажешь мне, что произошло между вами той ночью? — спрашиваю я Минхо, как только она выходит. Его челюсть сжимается. — Это уже неважно. — Хо… Я твой лучший друг, и ты должен мне все рассказывать. Я должен быть рядом, когда тебе больно. — Это немного драматично, негодяй. Сбавь тон. — Нет. Это написано в руководстве по дружбе. Наконец-то я его прочитал. Он смеется. — Давно пора. Я смотрю ему в лицо. — Почему ты мне не рассказал? — Чертовски неловко говорить тебе, что я был накачан наркотиками и мог накачать тебя. И, ох, подожди. В ту ночь ты попал в аварию. — Ну, у нас было время после, почему ты никогда не заговаривал об этом? — Ты говоришь так, будто это катастрофа или что я травмирован. — А ты нет? Он продолжает смотреть туда, где исчезла Оливия. — Нет. — Но разве она… не изнасиловала тебя? — Не совсем так. — Не совсем так? Что это должно означать? — Тебе не о чем беспокоиться. С Оливией покончено. Но что-то мне подсказывает, что нет. Я сижу за столом в своей комнате и смотрю в альбом для рисования. Я должен был нарисовать несколько эскизов, демонстрирующие меня и мой стиль, чтобы я мог отправить их в колледжи, но я запутался. В течение последнего часа я рассматривал несколько рисунков Хёнджина. Некоторые из них: как он забивает гол, бегает или просто стоит над командой со скрещенными руками. Я не могу выбросить его из головы. С того дня, как он ушел, я продолжаю прокручивать в голове его последний взгляд. Боль. Поражение. Я сломал ему крылья, но истекаю кровью я. Мне снилось его возвращение, стук в мою дверь или полёт из окна. Но это все, чем они были. Снами. Даже если он придёт, оттолкнуть его снова будет только труднее. Потому что я сказал правду. Он будет видеть во мне только сына женщины, убившей его отца. И хотя мама не имела к этому никакого отношения, в тот день умер его отец. Я не могу жить, когда он смотрит на меня таким взглядом. Но это не значит, что я могу перестать думать о нем. Это не значит, что я могу помешать своей музе нарисовать его. Несколько месяцев. Пройдет меньше нескольких месяцев, прежде чем мы разойдемся в разные стороны. Минхо упомянул, что Хван Тэмин позволил Хёнджину играть в футбол профессионально. Он выберет Манчестер или Ливерпуль и будет жить на другой половине страны, пока я продолжу учиться в Лондоне. Мое сердце болит и кровоточит при мысли о том, что я больше никогда его не увижу. — Они действительно красивые. Я вздрагиваю и встречаюсь с папиным взглядом. Я вожусь с альбомом, закрывая его и борюсь со смущением, ползущим по щекам. Слава Богу, папа не видел полуобнаженные рисунки. — Я постучался, — говорит он. — Три раза. — Ох, прости. — Все в порядке. — он пододвигает стул и садится рядом со мной. — Я серьезно. У тебя особый талант, отличный от таланта твоей матери. Я улыбаюсь. — Спасибо, папа. — Ты возвращаешься в школу? Я вздрагиваю. — Думаю, пора. Я не могу вечно убегать. Неважно, как сильно я этого хочу. — Знаю, что в последнее время творилось безумие, но ты сильный, и я верю, что ты справишься с этим. — Я знаю, папа, просто… — Этот парень Хван? Я сглатываю. — Между нами все кончено, не переживай. — Я не переживаю. Моя вражда с Тэмином — это не то, о чем вам двоим стоит беспокоиться. — Папа… Ты сейчас одобряешь Хёнджина? — У него хватило наглости встретиться со мной лицом к лицу, и он даже рискнул своим будущим, обрабатывая доказательства твоей аварии. Это дает ему некоторые очки. — он морщит нос. — В нем все еще имеется эта отвратительная гордость Хванов, но ее можно вырвать из него. — Но… но что насчет мамы и его отца? — Они оба умерли, Феликс. Это был несчастный случай. Ни ты, ни Хёнджин не имели к этому никакого отношения, — он держит мою руку в своей. — Вся эта вина исходит изнутри тебя, и ты единственный, кто может бороться с ней. — Я не знаю как. — Спроси себя. Ты живешь ради прошлого или ради будущего? Я теряю дар речи, не зная, как на это ответить. Папа встает и хлопает меня по руке. — Как бы то ни было, этот парень, казалось, был безумно настроен на будущее.