Дорогая шлюха

      Я проснулся в субботу ближе к обеду. Настроение было петь песни и танцевать сальсу под луной. Произошедшее вчера со мной казалось каким-то фантастическим сном. Возвращение домой запомнилось очень смутно, зато картины того, как этот то ли психолог, то ли психиатр на меня орал и тёр мой пенис через шорты, отпечатались в мозгу самыми яркими красками. И чувства стыда почему-то эти воспоминания не вызывали. Странно, конечно, и как-то непохоже на меня, но я старался не думать об этом. Выходные я провёл за подготовкой к очередному зачёту — на этот раз по социологии: если в начале декабря всё сдать автоматом, то про экзамены в январе можно забыть. А я не люблю ходить на экзамены, это сплошной стресс для психики.       В понедельник я пришёл в универ, увидел Диму и потянулся за объятиями, но не тут-то было.       — Ты чё припёрся, ты ж болеешь! — отшатнулся друг.       А я и забыл, что отмазался от него и Яны своей придуманной болезнью.       — Ой, да мне уже лучше.       Кажется, он не поверил, — ну и хрен с ним. Последующая неделя принесла мне, помимо социологии, два автомата и три зачёта; ещё пара предметов — и о сессии можно забыть. Только вот слово «сессия» у меня теперь ассоциируется с мужчиной с ремнём. Вдобавок ночью мне стали снится сны, в которых Виктор шлёпает меня по заднице и жамкает мой ствол.       На выходных мои друг и девушка позвали меня на тусу. Идти не хотелось, но выбора особого не было — они и так, похоже, заподозрили что-то неладное.       — Сладкий мой, давай уже, сунь пальчик мне в трусики, я вся уже намокла, — шептала мне Яна на заднем сиденье машины. Она устроилась на моих коленях и тёрлась об меня, как вшивая кошка о дерево.       — Ян, давай не сегодня, у меня правда голова болит.       — Милый, ну ты чего, давай я покажу как надо. — Она берёт мою руку и тащит себе под юбку.       — Прекрати, мне неприятно, — вырываю свою руку из её не по-женски твёрдой хватки.       — Ах, неприятно? Мне, значит, приятно полгода не трахаться, а ему неприятно меня трогать! Ты чё, блять, гей, что ли? — кричит на меня, чуть ли не психуя, но не слезает с колен.       — Да почему сразу гей-то? — закатываю я глаза, только чтоб на неё не смотреть.       — Тогда в чём дело? Я трахаться хочу, а ты ломаешься! — она опирается ладонями о спинку сиденья: моя голова оказывается почти зажата между её руками, а грудь Яны трётся о мою толстовку.       — Яна, я не готов, правда! Неужели так сложно понять? Это ты спишь со всеми, а я не такой! — тоже начинаю психовать. Видимо, истерия заразна.       — Я не сплю со всеми! Я тебя хочу! — Она убирает руки, и секунд двадцать мы молчим; я смотрю, нахмурившись, куда-то в сторону, а она всё так же ест меня глазами.       — Ладно, милый, не психуй, я отвлеку тебя от твоей головной боли. — Она спрыгивает с колен и расстёгивает ширинку. Пытаюсь удержать её, но она настырная, лезет ко мне в трусы, трогает мой расслабленный пенис. — Ничего страшного не будет, я помогу ему встать, успокойся, — многообещающе улыбается.        Меня начинает потряхивать, и мне ни капельки не приятно. Я вижу, как её губы приближаются к головке члена, и я, сам от себя не ожидая такого, кричу на всю машину:       — Не трогай меня! Я гей!       Немая сцена. Я замираю в шоке от того, что только что выкрикнул. Яна поднимает глаза и долго, недоумевающе и почти жалобно, смотрит на меня. Похоже, из глаз её вот-вот польются слёзы. Затем она хватает свою куртку и выскакивает из машины. Я секунд десять прихожу в себя, застёгиваю ширинку, надеваю куртку, неуклюже выбираюсь наружу. Я не знаю куда бежать, бросаюсь ко всем, спрашиваю, видели ли Яну, но она как сквозь землю провалилась. Я так и не нашёл её в тот вечер.       Всю следующую неделю я почти не сплю, меня всё время подташнивает, я хожу как зомби в универ, но ни Димы, ни Яны не вижу. Я пишу и ей, и ему, но ответов не получаю. Ближе к пятнице я звоню Яне. «Телефон абонента выключен» — она меня заблокировала. Блять, обидно до слёз. Зачем я ей такое ляпнул! Я идиот, надо было попробовать хотя бы, но как вспомню, как она об меня тёрлась… Нет, я больше не мог терпеть: она целых полгода пыталась затащить меня в постель, а я отбрыкивался. Но мне всё равно тошно от себя и от того, что сделал.       В пятницу мне ставят последние автоматы — из жалости, лишь потому, что я хорошо учился. Всё, сессии для меня не будет. В субботу я набираюсь смелости и иду домой к Резниковым. Мне страшно, но ещё страшнее, что я их потерял; ляпнул, что я гей, а я ещё сам не уверен, гей я или нет. Может, дело чисто в Яне, может, я просто её не хочу, потому что она мне как сестра? Но, блять, с сестрами не сосутся! В голове каша. Стучу в дверь.       — Игорёшка, привет, — открывает мне мама моих друзей. Она в шёлковом халатике с открытым плечиком, от неё разит алкоголем, улыбка до ушей, в руке изящный фужер. — Я тут слышала, ты геем заделался?       У меня отвисла челюсть. Они ей уже рассказали!       — Мам, иди в дом, — Дима отпихивает её и выходит на крыльцо, в одной футболке и шортах до колен, захлопывает дверь, и мы остаёмся вдвоём. — Зачем пришёл? Сказать, что не Яну хотел трахнуть, а меня? — цедит он, скривив губы. И ведь ни капли юмора в его словах нет.       — Мне нужно поговорить с Яной! — Пытаюсь говорить твёрдо и уверенно, но голос дрожит, кажется, я сейчас разревусь как девчонка.       — Ей не о чём с тобой говорить, и мне тоже. Забудь, что знаком с нами! Ещё раз придёшь, и я не побрезгую о пидора руки замарать! — Он произносит всё это, как будто мы и не были друзьями никогда, презрительно и жёстко.       — Что ты несёшь? Мы же дружим с детства, в один горшок ссали! Вы не можете так! Яна, поговори со мной! — ору в надежде, что Яна услышит.       — Съебись отсюда! — он отпихивает меня. — Не приближайся ни ко мне, ни к Яне, ни к нашим друзьям! Решил быть пидором вместо того, чтоб быть с моей сестрой? Вот и иди ссы в один горшок с такими, как ты! А нам ты больше никто! — Дима толкает меня так, что я падаю с лестницы, возвращается внутрь и захлопывает за собой дверь.       Я ударяюсь копчиком о землю, и меня накрывает истерика, я начинаю рыдать взахлёб, как ребёнок, подскакиваю и бегу прочь. Хочется скрыться от них где-нибудь подальше, но живём мы рядом, так что далеко убежать не получается. Возвращаюсь домой, запираюсь в своей комнате и реву всю ночь и весь следующий день.       В понедельник я прихожу на пару, сажусь как обычно, Дима заходит в аудиторию и идёт к парням на последние ряды. Всю пару я слышу, как они хихикают: понятно, что они меня обсуждают. Слёзы сами собой опять текут из глаз.       — Игорь, что с вами? — спрашивает преподаватель.       — Да у него просто месячные! — ржёт кто-то с задней парты.       Я не выдерживаю, хватаю свою тетрадь и сумку и выбегаю из аудитории. Не помню, как одеваю куртку и выскакиваю на улицу. Даже не замечаю, как оказываюсь километрах в пяти от универа. Вызываю такси — не хочу звонить нашему водителю, не хочу расспросов и болтовни. Я ничего уже не хочу. Только чтобы время повернулось вспять, чтоб я дал тогда в машине отсосать Яне и всё бы продолжалось своим чередом.       Возвратившись домой, сталкиваюсь у входа с мамой: она отсутствовала несколько дней, а сейчас стоит в верхней одежде в холле с чемоданом.       — Мам, я так скучал, — кидаюсь ей на шею.       — Я тоже, милый, — обнимает она меня. — Я приехала только на пару часов, собрать вещи. А ты почему так рано, ты же должен быть на паре?       — Да занятия отменили, — вру, чтобы не беспокоить её. — А ты куда? Ты же только вернулась! Опять улетаешь куда-то?       — Хорошо, что я тебя застала. Мне надо сообщить тебе кое-что. Давай присядем тут на софе. — Она берёт меня за руку, и мы садимся рядом. — Ты ведь понимаешь, что у меня с твоим отцом всё далеко не идеально…       — Мама, что случилось? — шепчу я жалобно. У меня очень плохое предчувствие. — Снова с отцом поругались?       — Милый, не перебивай, мне и так сложно, — она вздыхает и смотрит мне в глаза. — Нас долгие годы уже ничего не связывает, но он не хочет этого понимать. Я терпела его ради тебя, пока ты был маленьким… Но сил моих уже не осталось. Я устала от скандалов, угроз, непонимания. А он не отпустит меня просто так… Поэтому мне нужно уехать и попытаться начать новую жизнь. — Она смотрит на меня и грустно улыбается. — Когда я встану на ноги, я обязательно заберу тебя к себе! — Я сжимаю её руку всё сильнее и сильнее, не особо понимаю, что она говорит, но осознаю, что она сейчас уйдёт. — Развод пройдёт без меня. Я не смогу с тобой какое-то время связаться, не хочу, чтобы он нашёл меня через тебя. Не бойся, несмотря ни на что, тебя он любит и не причинит тебе боли. Прости, что не всегда была рядом и не ценила время с тобой, мне будет очень тебя не хватать. Я очень тебя люблю. Прошу, не осуждай меня.       Она встаёт, отпускает мою руку и целует меня в лоб, ёрошит мои волосы и нюхает их — наверное, чтоб запомнить мой запах; я обнимаю её и хлюпаю носом, всё ещё не веря происходящему. Затем она берёт чемодан, и я слышу, как шпильки стучат по полу, а потом — хлопок дверью. Негромкий звук кажется мне грохотом отдалённого взрыва: в моём мире «сказочных единорогов» всё рухнуло.       Последнюю неделю перед новым годом я провожу дома. В универ мне незачем ходить, я всё сдал, а слушать, как за моей спиной смеются, нет сил. Возможно, после сессии всё уляжется и забудется, хотя не думаю. Всё, что у меня осталось, — это учеба, но только как я буду на неё ходить с таким позором — непонятно. С отцом я практически не пересекаюсь — он отсутствует почти всё время, а когда приходит ненадолго домой, запирается в своём кабинете. За три дня до нового года он отпускает всю обслугу, и я чувствую себя совсем одиноко: так меня хоть кормили регулярно и было с кем парой слов переброситься, а теперь нет смысла даже из комнаты выходить. Честно говоря, жить не хочется, но мыслей о самоубийстве нет. Я очень худой парень, и, если мне не поесть недельку, думаю, жизнь сама покинет меня. Значит так тому и быть.       Тридцать первого декабря утром я получаю от отца сообщение: «в 18:00 в гостинице Метрополь, ресторан «Савва», будем вдвоём». Сначала я подумал, что он ошибся номером, но ближе к обеду отец позвонил и сказал, чтобы я не опаздывал, мы поужинаем вместе, а потом я могу идти к друзьям. Я угукаю в ответ. Ехать на эту встречу совсем нет желания. Во-первых, я боюсь отца: он всегда был холоден ко мне, и это взаимно; во-вторых, я зол на него из-за матери — это он довёл её до того, что она решила уйти; ну и в-третьих, мне и так паршиво от того, что я, скорее всего, гей — хотя, может, я поторопился с выводами, — в любом случае, не хочу слушать в свой адрес от него шуточки, что я «петушок».       Я приезжаю на такси, захожу в ресторан, называю имя отца, и меня проводят к его столу. Ресторан с непринужденной остановкой, много света, серые диваны и колонны — просто и со вкусом. Он знал, что я не буду надевать костюм, поэтому и выбрал заведение демократичного формата.       Когда я как бы встречался с Яной, она почти каждую неделю тащила меня в ресторан. Ей это нравилось, хотя я предпочитал посидеть в Макдаке или КФС. Несомненным плюсом нашего недоромана было то, что сейчас я не чувствую себя совсем уж инопланетянином.       — Поздравляю! Ты первый раз в жизни не опоздал, — отпивая из винного бокала, с ухмылкой произнёс отец; на тарелке у него лежал какой-то сырой фарш, политый соусом и украшенный зеленью, — кажется, это блюдо называется «тартар».       — Я тоже рад тебя видеть, — без энтузиазма отвечаю я, пролистывая меню, оставленное любезным официантом, и рассеянно отмечая про себя, что сырой фарш действительно оказался тартаром из оленины. — По какому поводу встреча?       — Сначала закажи еду.       Отец подзывает официанта, и я почти наобум делаю заказ: оливье из осетрины и цыплёнка, бутылку белого вина и стейк из палтуса. Отец заказывает бутылку односолодового виски и ростбиф с трюфелем. Потом он начинает увлечённо рассказывать о том, как обстоят дела в его компании, какой он молодец, и про своих партнеров по бизнесу, и сколько всего они добились (про мать ни словом не обмолвился, сука), а я молчу и киваю.       Через пару минут приносят и наливают вино; я медленно, но уверенно его пью и с каждым глотком всё хуже слышу обращённую ко мне речь. Смотрю на отца и не понимаю, что мать в нём нашла? Неужели это был брак только по расчёту? Он крепкий, довольно мускулистый мужчина, хоть и далеко не качок, похож на невысокий шкаф, гладко выбритый, с залысинами на голове. У него никогда особо не было времени на семью, его время — это деньги, большие деньги, на что демонстративно намекают дорогущие часы на запястье.       Приносят салат, я ем его не спеша, а когда доедаю, осознаю, что выпил полбутылки, даже не заметив этого. Мне надоедает слушать монолог отца, и я перебиваю:       — Я думал, ты позвал меня, чтобы поговорить о матери.       Я устал, я вымотан, я так больше не могу — видеть его, разговаривать с ним и делать вид, что всё нормально.       Отец смотрит на меня, и первый раз за несколько лет я вижу его улыбку.       — Хм, а что о ней говорить? У тебя больше нет матери.       — В смысле, нет? — Внутри что-то оборвалось, по телу пробежался неприятный холод.       Приносят горячее, и отец преспокойно принимается за трапезу.       — Она бросила семью и сбежала из страны. Но ты ведь, кажется, и так в курсе. Ничего, посмотрим, на сколько ей хватит тех денег, что она у меня своровала!       Он усмехается, словно произошедшее его забавляет, мои же глаза наливаются кровью, руки сжимаются в кулаки. Отец кидает на меня взгляд:       — Ой, да не переживай ты так, ничего страшного с ней не случится, пойдёт пиздой своей торговать…       — Хватит! — громко перебиваю его. Отец замолкает, улыбка сползает с лица, а я готов ему врезать, и мне плевать, если он врежет мне в ответ.       — Опа, а что-то в тебе всё-таки есть и от меня: голосок-то прорезался и яйца выросли! Горжусь, сынок, горжусь! — и отец выпивает залпом остатки в бокале.       — У меня давно яйца выросли, интересовался бы мной — знал бы это! — Я тоже отпиваю для храбрости. — И не смей при мне говорить мерзости о матери!       — А то что? — с издёвкой интересуется он.       — А то, что я знаю, кто такой Виктор! — выкрикиваю я в запале.       Отец давится новой порцией виски.       — Что ты, щенок, знаешь? — злобно шипит, придвигается ко мне, а я к нему.       — Я знаю, что ты ходишь типа как психлечебницу, где практикует этот самый Виктор!       Мне кажется, я иду с козырей, ведь отец не хочет, чтоб все узнали о том, что у него проблемы с головой.       Отец быстро берёт себя в руки и снова смеётся.       — И что? Нравится мне некоторые БДСМ-практики, и что с того? Знаешь, сына, мы уже не в девяностых, и всем плевать, как и с кем ты развлекаешься! Тебе-то, петушок, должно быть это известно.       Несколько секунд я сижу словно оглушённый. БДСМ? Так вот что это было?       Я точно идиот — не смог даже распознать «блядский дом» и «дорогую шлюху» в виде Виктора. Но что я должен был думать? Мужчину «лёгкого поведения» этот «Мастер» напоминал меньше всего, а БДСМ, о котором я имел очень смутное представление, ассоциировался у меня с плётками, веревками, кляпами и всё в таком духе. Нет, ремень, который я почувствовал на своей заднице, не оказался достаточным намёком, чтобы повести мои мысли в правильном направлении.       — Обвиняешь меня в том, что я гей, а сам занимаешься… этим с мужиком. — Я и сам толком не понимаю, что имею в виду под словом «этим», но подозреваю, что мой личный маленький опыт сильно отличается от того, что происходит во время обычной «сессии».       Отец смотрит на меня, сузив глаза, но всё же снисходит до объяснений.       — Моя сексуальная ориентация тут не при чём. Виктор — профессиональный доминант, который искусно причиняет боль, но он не оказывает секс-услуг. Как, впрочем, и остальные работники Дома! Или для тебя Виктор сделал исключение? — задается вопросом и внимательно следит за моей реакцией. Я невольно вспыхиваю — и челюсти отца сжимаются, лицо перекашивает гримаса отвращения. — Интересно, как давно он тебя уже трахает? И каким образом вы познакомились?       — Никто меня не… трахает… — запинаюсь от стыда и возмущения. — А наше знакомство с Виктором — не твоё дело!       Отец немного расслабляется, и, словно не замечая моего состояния, издевательски продолжает:       — М-м-м… и зачем тебе ходить в БДСМ-дом? Нравится, когда унижают? Или ловишь кайф от физической боли? Говорил же твоей мамаше, что ремня тебе не хватает.       — А тебе, значит, нравится меня унижать? Всю жизнь об меня ноги вытираешь! Может, ищешь повода, чтобы избить меня? Поэтому хочешь знать, с кем я сплю? — шиплю я, словно змея, готовящаяся к броску.       Я приподнимаюсь со стула и, упираясь ладонями о край стола, нависаю над ним. Несколько секунд молча смотрим друг другу в глаза. Его взгляд полон ехидства, а мой — обиды и злости. А потом отец как ни в чём не бывало салютует мне бокалом в знак того, чтобы я продолжил говорить.       — Боюсь, что мне нечем тебя впечатлить, — заявляю злорадно. — Я встречался с Яной, и ни с какими мужиками никогда не спал. А если и соберусь, это тебя то-о-очно не касается!       — Так зачем тянуть? — не унимается отец. — Найми мужика-проститутку, и он тебя трахнет! Станешь настоящим петушком, чтоб я не зазря тебя так называл… Ах, тебе, наверное, не хватает денег, да, сынуля? Понимаю, качественное обслуживание недёшево стоит. Подкинуть бабла?       — Да пошёл ты нахуй! И деньги свои засунь в жопу! — я отталкиваю от себя стол и, не оборачиваясь, направляюсь в сторону выхода.       — Вали вслед за своей мамашей и домой не возвращайся, петух ублюдский! — кричит он мне вдогонку на весь ресторан. Посетители смотрят на меня и на него, я ускоряю шаг, злость кипит, глаза наливаются слезами…       Выхожу из ресторана и не понимаю, куда мне деться. Я потерял всё: друзей, мать, дом и, вдобавок, деньги отца; мне некуда идти и никому я не нужен. И вишенка на тортике: Виктор — не психолог и даже не проститутка, он тот кто «причиняет боль».       И зачем я только полез в дела отца? Я вообще не имел права входить в его кабинет, обычно он закрывал его на ключ. Но в тот день мне понадобился для реферата «Капитал» Карла Маркса: я знал, что у отца есть эта книга, и пошёл к нему в кабинет. Был выходной и обычно отца можно застать там за работой: трудоголик до мозга костей. Но дверь оказалась открыта, а его не было. На столе я заметил бумаги и завис на них, забыв о трудах классика. Это были бухгалтерские документы и распечатки истории переводов с личной карты. Особенно меня заинтересовала одна строчка в распечатке, повторяющаяся каждую неделю. Сумма почти всегда одна и та же, пятнадцать тысяч, иногда на десять или пять тысяч больше, но в основном пятнадцать. Рядом лежал ежедневник и, открыв его, я просмотрел записи в те дни, когда он проводил оплаты. И везде я обнаружил пометку со временем встречи — встреча всегда назначалась на поздний вечер или даже ночь — и рядом только одно слово: «Виктор».       Конечно, я сразу предположил, что этот загадочный Виктор — проститутка. Отец постоянно называл меня «петушком» за мою одежду и «не мужское» поведение и обвинял мать в том, что она мало уделяет внимания семье, постоянно в разъездах и якобы изменяет ему. А сам-то, оказывается, спокойно трахается с мужиками. Я решил, что это мой шанс: теперь я смогу припереть его к стенке в следующий раз, когда он начнет доставать меня или мать. Полистав контакты, я обнаружил и необходимый мне номер, который оказался на поверку телефоном секретаря Виктора, и начал своё расследование. И вот чем всё закончилось.       Блять, я дрочил на него весь месяц в перерывах между приступами жалости к себе. И ведь вроде как не был настолько наивен, чтобы не догадываться, что психологи не хватают своих клиентов за интимные места, да и не орут на них. Но кто их знает, этих психологов? Я ведь ощущал нутром, что этот «Мастер» словно видит меня насквозь и понимает лучше, чем я сам. Так что я навоображал себе, что со мной провели что-то вроде шоковой терапии. Хотя всё же приятнее было думать, что я понравился Виктору и он решил ради меня отойти от правил. Я же видел, ему это тоже доставляло удовольствие!.. Я фантазировал, что запишусь к нему на сеанс и расскажу, как мне хреново, а он посочувствует мне и влюбится в меня. Это единственное, что придавало сил вставать с кровати. Но теперь всё, больше мне точно незачем жить. Мои детские мечты умерли, а единороги сдохли.