Дорогая шлюха

      «Блять, опять этот Новый год!» Именно с такой мыслю я просыпаюсь сегодня. За это короткое время между принятием на работу новых сотрудников и наступлением Нового года я окончательно сбиваю свой режим. Первую неделю я пахал как папа Карло: утром обучение, вечером работа. Вторая неделя — разбор полётов и работа. Третья неделя — больше выходных и сна, меньше работы. Но начну по порядку.       Алина отлично подтянула кавказца, и за последнюю неделю мы с ним провели две групповых сессии. У него обнаружился дар галантного обращения с «милыми дамами»: в начале сессии он дарил им розы и ублажал комплиментами, как они грациозно стоят на коленях и всё в таком духе. Но как только они расслаблялись, в нём просыпался «истинный кавказец» и розы становились инструментом изысканных пыток: иногда он заставлял заглатывать ствол розы (он называл это «поставить в вазочку»), иногда бил ей, иногда самим цветком ласкал клитор — фантазия с розами у него явно была на высоте, хотя таланты этим не ограничивались. Он вдохновенно одаривал клиенток пощёчинами, искусно отхаживал ремнём, невозмутимо держал их у стены за горло… уххх… я уже не говорю, какие прекрасные узоры он оставлял на ягодичках благодаря плети и стеку. В него «влюблялись» сразу и бесповоротно, за нас двоих клиентки готовы были платить пятьдесят тысяч за сессию, что, конечно, меня подкупало, и я соглашался: хотя я не работаю с женщинами и не люблю работать в паре, но мы нашли общие точки и действовали слаженно. Иногда нас просили семейные пары, и мы даже соревновались, кто кого переплюнет: он с женой, а я с мужем. Нам с ним было весело, и мы быстро подружились.       Сама же Алина долго дулась на меня за выговор по поводу «маленьких» вольностей, которые она себе позволяла с клиентами. Пусть она моя подруга и ценный работник, но правила одинаковы для всех. Единственное исключение я сделал её постоянной, и то при условии, что та будет платить тридцать тысяч за сессию, а Алина не будет получать с этого ничего, и раз в полгода они с Алиной проверяются на все ЗППП на свете. Я подумал, пусть лучше так, нежели они будут делать «это» за моей спиной: тогда Алине рано или поздно пришлось бы уйти, а я потерял бы и работника, и клиента.       У лысого качка тоже не было отбоя от клиентов — Дарья подтянула его навыки до совершенства. Он лишал любого права на действие, он сковывал так, что вырывайся, не вырывайся — всё равно не шелохнёшься. А отметины от прищепок, с которыми научила его работать рыжая бестия, растирались с таким профессионализмом, что клиенты перестали бояться следов — вот так его образование оказалось кстати.       Таким образом, к сегодняшнему дню Инна осталась единственной, чьё обучение пока продолжалось. Девушка взяла себе прозвище «Инесса» и на удивление быстро осваивается с новой «должностью». Уже спустя неделю обучения она начала работать с клиентами и даже успела уже стать объектом обожания для фут-фетишистов. Годы работы под моим начальством не прошли даром: она отлично освоила на собственной шкуре искусство унижения и теперь с успехом применяла его в диалогах с клиентами — иногда одних слов было достаточно, чтобы те кончали. Вдобавок она открыла новое и слегка непонятное для меня «направление» — сессии под музыку. В её репертуаре есть и рок, и панк, и даже что-то из русской поп-эстрады, и на всё нашёлся свой клиент — вот что значит истинные мазохисты. Благодаря косяку с контрактом Игоря она поняла свои ошибки и теперь ведёт переговоры прямо, без всяких намёков: теперь ей не стыдно спрашивать: «Что вам нравится чувствовать у себя в заднице?»       Ольга, Оля, Олечка — ну просто дар небес! Она в прямом и переносном смысле принесла нашему дому известность, какой не было ранее. Когда я выпустил её в «смену», к ней записались три постоянных клиента, которые поддерживали нас долгое время на плаву, — и после они всем рассказали, что никогда не испытывали в своей жизни такого, как с ней! На следующий день Оля стала суперзвездой в нашем обществе. До апреля месяца у неё всё расписано по тройному тарифу. Как я и планировал, я отдал ей психушку, и она в ней раскрылась! Один раз она вывихнула клиенту плечо (потом, конечно, она вправила вывих) — я думал, всё, конец репутации нашего заведения, ан нет, «пострадавший» ещё неделю слал для Оли корзины с фруктами и букетами цветов. Так что все остались довольны, но впредь Ольга стала более осторожна.       Вот только за Дарью я переживал: та постоянно неважно себя чувствовала, часто нервничала или ревела из-за пустяков. Она стала брать больше выходных, в день работала с одним или, максимум, с двумя клиентами, стала к ним мягче, и постоянники стали проситься к другим. Один раз её вырвало прямо на клиента, правда, клиент сразу кончил (что стало для меня открытием): она как раз унижала его за маленький член и рвота оказалась к месту.       Я же вспомнил старые фишки своего бурного начала карьеры: тогда я был юный, злой и брошенный, поэтому и «фишечки» были злые не на шутку — например, я курил на сессии и тушил сигарету о ягодичку саба, а затем запихивал сладкий бычок в попку. Я наконец-то достал из подвала коробку с прибором для электростимуляции, который незадолго до своего ухода Алла Борисовна привезла из Америки мне в подарок. Я не хотел его открывать, но теперь пересилил себя и даже вошёл во вкус работы с ним. Конечно, многие вещи пришлось усовершенствовать, чтобы они стали индивидуальными: трубку для уретры, которую я мог подключить к прибору и дать небольшой импульс, или прищепки к соскам, — но не зря же я учился на инженера КИПиА.       Дела, в общем, шли в гору, Дом не просто вернул былую славу, но и заманил новых любителей мазохизма. Деньги лились рекой, у меня появилось желание творить и развивать, даже задумался о том, что ещё парочка коллег нам не помешает. Только вот поиски подходящего секретаря затянулись: кандидаты-то приходили, но сразу сбегали, как только слышали мои крики. Всё-таки Инна оказалась незаменима, но совмещать ей очень тяжело. Надо кого-то найти, но кто ещё смог бы терпеть мой характер?       Я всё чаще ловлю себя на том, что думаю о светловолосом парне — что-то было в нём такое, что задело моё подсознание, что-то такое, что сложно передать словами. Мне и раньше встречались парни, вызывавшие у меня интерес, но тех максимум трахнуть хотелось, а этого хочется обнять, держать за руку, целовать нежно до дрожи: не знаю, что-то ёкает в душе каждый раз при воспоминании о нём. Хотя, конечно, тело тоже не остаётся равнодушным. Один раз в пробке я не сдержался и даже передёрнул, просто посмотрев на соседнее кресло и вспомнив, как он мне угукал и отвечал чушь про пробки. Глупо, очень глупо думать о каком-то мальчике. Не то чтобы мне внимания не хватало, его полно, моя работа чуть ли не в секс-индустрии. Конечно, я не сплю с клиентами, да и в принципе за эти годы у меня не сложилось серьезных отношений ни с кем — так, перепихон на ночь и пошёл вон. Мне это всё напоминает ту самую первую влюблённость в моей жизни, когда я окончательно понял, что я гей. Мне тогда казалось, что жить без него не смогу, но эта скотина мне изменяла, и в итоге я сам разорвал отношения, и выжил ведь, хоть потом ни с кем не сближался и вообще не встречался больше одного раза. Я и вправду огрубел к таким чувствам и мыслям о нежности и желании проявлять заботу к кому-то. Наверное, я болен, что скорее всего, или мне нужно с кем-нибудь переспать и всё пройдёт.       Сегодня у меня две короткие сессии, поздравлю коллектив и рвану к маме и отчиму — обещал приехать. Раз до сих пор один, то проведу время с ними: года три не виделись, почему бы и не навестить. Тем более других планов у меня нет, а оставаться одному на праздники не хочется — опять буду думать о мальчишке, а это уже никуда не годится.       Инну я отпустил ещё вчера к родителям в Новосибирск и строго-настрого наказал отдохнуть как следует. Она заслужила. А мне придётся работать за неё числа до девятого точно, благо мне ехать к своим всего лишь два часа — отпраздную и второго вернусь. Решил, что до третьего мы не работаем, хотя в прошлые годы первого-второго января работали по двойному тарифу: да, казалось бы, новогодние праздники — дело семейное, но именно в это время все сходят с ума и бегут к нам: то ли тесное общение с родственниками так на них влияет, то ли отсутствие работы — но срочно всем порку подавай!       Алла Борисовна так и не вышла на связь. Я надеялся, что она тоже узнает про быстро растущий успех и наконец-то позвонит, но нет: либо я плохо стараюсь, либо её действительно ни я, ни Дом больше не интересуют. Ну ладно Дом — это теперь моя забота, хоть он всегда будет с ней ассоциироваться, — но чем я заслужил такое отношение? Но как ни странно, теперь я отношусь к игнору со стороны Аллы гораздо спокойнее. Даже забавно, свою первую любовь я забыл благодаря ей, а сейчас мысли об Игоре вытесняют чувства и переживания, связанные с моей наставницей. Хочется ещё раз увидеть его, но всё же я не настолько сошёл с ума, чтобы искать с ним встреч — я не хочу портить ему жизнь, он ещё молод и, скорее всего, ни хрена он не гей. Да и зачем ему любовник-садист? Что я ему могу дать? Заботу? Бред да и только. Даже если, предположим, он гей, я, скорее всего, стал бы первым его партнёром и сломал бы ему психику. Так что я даже не пытаюсь разузнать о нём или его отце какую-то информацию — это только всё усложнит. В общем, надо постараться не думать, не дрочить на него и переспать с кем-нибудь, главное, чтоб не с клиентом: просто секса не было давно, в этом и причина, точка.       Я почти на автомате отработал свои сессии, но в конце рабочего дня всё пошло наперекосяк: Дарью опять вырвало, ей стало плохо, и она упала в обморок. Я вызвал скорую и отправил Алину с ней. Это правда уже заебало: если она не скажет, что с ней, я попру её — не хочу потом найти её сдохнувшей на работе. Я попытался перенести сеансы Даши и Алины, но клиенты взбунтовались, давили на жалость и ныли, что я не могу так жестоко поступить с ними. Я и не смог (блять, мягким стал, как пластилин), пришлось самому работать. Когда провёл последнюю, на часах было восемь вечера, все разошлись уже по домам, и я остался один. Я выжат как лимон. Я не хочу уже садиться за руль и ехать к своим ещё два часа. Я отправил СМС: «Мама, прости, плохо себя чувствую, не приеду, позвоню завтра, люблю и с наступающим!»       Зашёл в кабинет, достал пачку и открыл ноут, закурил, раскинувшись в кресле. Звонок в домофон. Кого это могла принести нелегкая? Открыл камеру на ворота и охренел: стоит он, парень из моих фантазий, парень, которого я решил выгнать из своих мыслей и желаний. Я тут же решил: докурю сигарету и, если он не уйдёт к этому времени, тогда выйду, но не раньше, — и тогда я не буду виноват в том, что случится, если мне станет похеру на всю ту чушь, которой я себя успокаиваю, когда думаю о нём.       Я курю, я жду. Зачем он пришёл? Это точно он, или у меня крыша едет? Всё-таки нехило сегодня поработал. Да нет, он стоит, только шапки розовой почему-то нет. Может, он забыл её здесь? Но я помню, как смотрел на неё, когда он шёл к двери. И что скажу ему, когда выйду? Полсигареты нет. Как назло, курится долго. Блять, может, это подарок судьбы за все страдания и боль? Скорее всего, нет — больше смахивает на моё личное наказание. Затягиваюсь последний раз и тушу окурок. Всё, пора идти, а там будь что будет.       Выхожу, на ходу надевая пальто. Кричу издалека:       — Парень, ты чё без шапки? На улице зима!       — Вы тоже без шапки! — Он бросается к воротам и, крепко ухватившись за прутья, прижимается к ним лицом, словно пытаясь просунуть голову между ними.       — На кой хрен ты припёрся? — Подхожу ближе, но заставляю себя остановиться; моё пальто расстёгнуто, и холодный воздух забирается под рубашку.       — Мне надо с вами поговорить.       — Слушай, — вздыхаю я устало. — Если у тебя проблемы с отцом, я тебе сочувствую, но ничем помочь не могу. Вся информация о клиентах конфиденциальна.       — Выслушайте меня, пожалуйста.       — Извините, но приемные часы на сегодня уже окончены, — качаю я головой. — Через пару часов Новый год, не дури, пиздуй к родителям или друзьям, а сюда больше не приезжай. — Я разворачиваюсь и иду обратно.       — Постойте, не уходите! — кричит он вслед. — У меня больше нет ни семьи, ни друзей… ни дома.       — А я-то тут при чём? — спрашиваю удивлённо, но вопреки собственным словам, разворачиваюсь, а ноги сами ведут меня к воротам. Подхожу вплотную к парню, смотрю в голубые бездонные глаза. — Ты точно меня ни с кем не путаешь? — наклонившись, шепчу ему в губы.       — Я знаю, кто вы, — он тоже переходит на шёпот. — Теперь я знаю всё, и без вас я просто умру.       И ведь так убеждённо говорит… Я смотрю на него, и всё плывёт, мысли теряются, не хочу его прогонять, хотя надо гнать его от себя куда подальше. Кажется, он начал замерзать, весь дрожит, но словно не замечает этого, как и не догадывается, насколько соблазнительно сейчас выглядит: и этот умоляющий взгляд, и раскрасневшиеся щёки, и потрескавшиеся, искусанные губы… Я не понимаю зачем, но беру и открываю калитку. Он входит, и я, ни говоря не слова, веду его в дом.       Спустя десять минут молчания мы сидим в винном подвале за деревянным столом, смотрим друг на друга. Ему я открыл бутылку белого полусладкого, себе красного сухого.       — Зачем пришёл?       — Мне не к кому больше обратиться, мои карты, скорее всего, уже заблокированы, отец выгнал из дома, а мать сбежала за границу. — Он так просто это говорит, как будто речь идет о чём-то обычном, будничном.       — А я чем могу помочь? — с ухмылкой произношу я.       — Я просто не знаю, куда идти и что мне делать… — тихо отвечает он, опуская голову.       — И поэтому ты вызвал такси и решил приехать сюда в новогоднюю ночь, так?       — Да.       — Чтоб незнакомому тебе человеку рассказать, что тебя выгнали из дома?       — Да.       — Разве у тебя нет других родственников, которые могли бы позаботиться о тебе?       Игорь молча мотает головой.       — Хорошо, а что бы ты делал, если бы здесь никого не оказалось?       — Остался бы тут, ждать, когда вы приедете, — пожимает тот плечами. И у меня внутри всё холодеет, потому что я уверен, что так бы всё и было. Он бы уснул прямо под забором и замёрз, а через несколько дней я сам или кто-то из наших работников обнаружил бы его окоченевший труп.       — То есть ты решил, что так или иначе, живой или мертвый, но устроишь мне новогодний сюрприз? — я потянулся через стол, подавая ему бокал, к которому он так и не притронулся.       — Я нь… ничего не решал… это не специально… — шепчет он срывающимся голосом, совершенно не оценив шутки. — Моя подруга не разговаривает со мной после того, как я сказал ей, что я гей и не хочу с ней спать; лучший друг сказал, чтоб я к нему не приближался, и теперь все в универе надо мной стебутся, потому что я гей. Я туда больше не вернусь, в пизду универ. Отца тоже в пизду, он сказал, что я петух, а моя мать шалава… Мать сбежала из страны, потому что боится моего отца. И её в пизду. Ей всегда было наплевать на меня. — Он пьёт вино маленькими глотками, и с каждой фразой в голосе звучит всё больше истеричных ноток. — Я не вернусь домой, только не после сегодняшнего… Я лучше сдохну, чем к отцу возвращаться… Плевать, что больше не видать денег… Мне плевать на всё — я не хочу жить. — Он почти ревёт, а моё сердце — которому в последнее время почему-то не хочется покоя — сжимается от его проблем. Вот только невесть откуда взявшееся сочувствие совсем не мешает хотеть его, прямо здесь и сейчас.       Я встаю, подхожу к нему, сажусь на колени перед ним и беру его руки.              — Не надо… не плачь.       — Виктор, прошу, не прогоняйте меня, — жалобно умоляет он. Я крепко обнимаю его и глажу по белоснежным вьющимся волосам.       — Перестань, не надо, быть геем не приговор… Возможно, ты и не гей, просто запутался, — шепчу ему на ухо, а сам вдыхаю запах его волос — молоко с медом — и прижимаю ещё сильнее. Хочу поцеловать его, всего лишь поцеловать, но даже это вроде как «невинное» желание кажется дико неуместным и неправильным: он же просто потерявшийся ребёнок, он мне тут душу свою выворачивает, а я только и думаю, как его «съесть» — словно голодный волк беззащитную овечку.       Он приподнимает голову — на щеках слёзы, глаза красные, видимо, давно ревёт, не первый день. Может, я ошибся, и истерики не будет — сил у него на это не осталось. Боже, ну зачем мне такое испытание?!       Игорь смотрит на меня, я на него, между нами тишина. Он выдыхает, опускает веки и, словно прочитав моё желание, тянется к моим губам. Первый поцелуй, солёный от слёз и жадный — он так жадно меня целует, — слишком горячий и глубокий для невинного создания, каким он казался несколько секунд назад. Я понимаю, что уже забыл вкус настоящих поцелуев. Неужели обычные физические ощущения могут быть настолько острыми, интенсивными? Я не в силах сопротивляться, тоже закрываю глаза, и мы оба уплываем. Не знаю, сколько прошло времени, но я беру себя в руки, отрываюсь от него, встаю, прикуриваю сигарету и сажусь обратно на стул. Он так же сидит боком, как и сидел, не поднимая глаз.       — Это было в первый и последний раз. — Выдыхаю дым, успокаиваю сердце и привожу в порядок мысли. Напускаю на себя суровый вид. — У нас с тобой ничего быть не может, никаких отношений, — затягиваюсь ещё, снова выдыхаю. — Я дам тебе работу, жильё, я помогу тебе разобраться с твоими проблемами. Но у меня два условия: первое — ты закончишь свой универ, как бы тебе ни хотелось его бросить, и второе — никаких романтических и сексуальных домогательств в мой адрес. Всё понятно?       Он молчит, хлюпает носом, поднимает взгляд.       — Виктор, ты мне всё время снишься, я постоянно думаю о тебе, что делать мне с этим? — говорит с отчаянием в голосе.       — Не знаю. Но есть большая вероятность, что это пройдет само собой, как простуда, — говорю я уверенным голосом знатока жизни. — Так что решай. Ты можешь не согласиться на то, что я тебе предложил, и съебаться нахуй из этого дома, вернуться к своему папочке и слёзно попросить прощения. Ты умеешь быть убедительным, когда захочешь. Он наверняка поймёт и простит. — Снова наклоняюсь к нему через стол, выдыхая ему в лицо дым. Он делает вдох и давится, кашляет, я отодвигаюсь. — Или ты можешь остаться здесь и сказать «спасибо» за возможность.       — Спасибо, — вновь опуская глаза, быстро произносит тот, опять приняв вид непорочного белокурого ангела.       — С этого момента ты во всём слушаешься меня и не перечишь. Я обещаю заботиться о тебе, пока ты в этом нуждаешься, и всегда быть рядом, в ответ же прошу никогда мне не лгать и честно говорить о всех проблемах и переживаниях. И больше никогда мне не тыкай. — Вдыхаю дым в последний раз и тушу бычок. — Всё понятно?       — Да… — его голос дрожит. — Тогда я должен признаться, что … я боюсь вас. Я не знаю, как это объяснить, ведь я сам вам навязываюсь, но… Это странно, да?       — Ничего странного, это нормально. — успокаиваю его. — Со временем ты научишься доверять мне, а я тебе. Но я обещаю никогда не причинять тебе ни физической, ни эмоциональной боли. И если в какой-то момент ты решишь, что больше не можешь меня терпеть, или что ты уже не нуждаешься в моей помощи, то сможешь уйти в любое время.       — А можно физическую оставить? — тихо шепчет Игорь, словно надеясь, что я не услышу.       Я не могу скрыть своей улыбки.       — Маленький мазохист. Понравилось, да?       — Очень, — застенчиво кивает тот.       — Игорь, давай сначала друг друга узнаем, а потом уже решим, что делать с твоими открывшимися пристрастиями. — Делаю последний глоток. — И, знаешь, наказание тоже надо заслужить, а нам с тобой и так есть что разгрести в твоей жизни, согласен?       — Да, — он наконец-то снова поднимает взгляд, в его заплаканных глазах появился блеск надежды.       — Ну вот и замечательно, тогда я вызываю такси — поедем домой.       — Можно спросить? — подаёт он голос спустя минуту, когда я закончил оформлять заказ и отложил телефон в сторону.       — Давай. — Я встаю и подхожу к раковине.       — Зачем вам мне помогать, если вы даже не хотите меня?       — Я был в такой же ситуации, и мне помогли, теперь моя очередь помочь другому, — отвечаю не задумываясь на первую часть вопроса и игнорирую то, что идёт после слова «если».       Сполоснув бокалы, ставлю их сушиться на белое полотенце.       — Вы мне расскажете об этом?       — Когда-нибудь расскажу. А сейчас бегом одеваться, такси уже скоро подъедет.       Мы садимся на заднее сиденье, едем, он смотрит в окно и опять хлюпает своим тоненьким красивым носиком — похоже, снова недалёк от того, чтобы разреветься. Мне его безумно жаль, он потерял всё, что было для него дорого, — теперь это доходит до меня в полной мере. Я прижимаю его к себе, обнимаю за плечи и кладу его голову себе на грудь. Целую его макушку и опять вдыхаю запах его волос: походу, у меня уже лёгкая зависимость от этого запаха.       — Успокойся, а то дядя-таксист начнёт волноваться, почему такой хорошенький парень плачет, — шепчу ему на ухо, стараясь успокоить. — Ещё подумает, что я тебя бью. — Он хихикает. — Сейчас приедем домой и я дам тебе успокоительное.       — Угу, — тихо отвечает Игорь.       Дома я развожу ему пустырник с водой, он выпивает всё залпом. Затем я достаю свежее бельё и велю постелить на диване: пусть сразу привыкает к тому, что никто здесь с ним нянчиться не будет. Наблюдая за неловкими движениями парня, прихожу к неутешительному выводу:       — Ты никогда не расстилал постель?       — Нет… это делала гувернантка, — смущённо вздыхает Игорь.       — Ох ты бедняжка, — смеюсь, помогая управиться с пододеяльником. — Тебе повезло, что у меня есть домработница. Я попрошу её приходить три раза в неделю, когда у тебя будет свободное время, чтоб она научила тебя убираться и готовить. Теперь ты будешь отвечать за быт в квартире, хорошо?       — Хорошо, — покорно соглашается тот.       Даю ему шорты и футболку, он убегает в ванную переодеться, возвращается со своими вещами. Выглядит он, конечно, забавно: вещи мои ему велики, не сильно, но всё же. Я шире его в плечах и в меру накачан, а он ну слишком худенький, его бы к качалке приучить. Уже строю планы над улучшением его физической формы и ловлю себя на мысли, что слишком пристально на него пялюсь…       — Куда можно вещи положить?       — Ох да… — очухиваюсь и мельтешу, как подросток. — Давай пока положи их в кресло, завтра освобожу тебе место в шкафу.       Он делает, как сказано, и забирается в постель. Я желаю ему спокойной ночи и ухожу в спальню. Ложусь спиной к двери и пытаюсь заснуть. Сложно отогнать мысли о том, что я завёл себе ребёнка, — красивого ребёнка, который уже совсем не ребёнок, которого безумно хочется сделать своим и никогда не отпускать. Только ничего хорошего из этого не выйдет. Я не должен его испортить, он просто запутался, он ещё не понимает даже, гей он или не гей, он слишком юн и наивен и готов, как беспризорный кот, ластиться к любому, лишь бы его защитили и позаботились о нём. Какие же уроды его друзья и родители, как они могут так с ним? Я помогу ему встать на ноги, а там уже видно будет: захочет остаться со мной — тогда и можно всерьёз думать в этом направлении. Не сейчас. Пусть сначала станет самостоятельным: не хочу, чтобы он, как я когда-то в его возрасте, попал в зависимость от ублюдка, который воспользуется его неопытностью и незрелостью.       Слышу мелкие шаги и тихий скрип открывающейся двери. Делаю вид, что сплю, потому что не знаю, что делать, — в мою спальню, кроме меня, никто долгие годы не входил. По-хорошему, надо было бы строго прикрикнуть на парня и отправить обратно, но у него сегодня и так была масса переживаний. Завтра установлю границы.       Игорь на цыпочках обходит кровать, приподнимает одеяло и ложится спиной ко мне, находит на ощупь мою руку и кладёт себе на талию.       — С Новым годом, Виктор, — шёпотом произносит мой мальчик.       Я обнимаю его, как будто во сне, и про себя говорю: «С Новым годом, Игорь».