Дорогая шлюха

      Всю дорогу, пока ехал к дому своего гуру, я думал о предстоящем разговоре, догадываясь, что он будет тяжёлым. Несколько месяцев она молчала, не звонила, не писала. А тут как гром среди ясного неба — звонок и ультимативный приказ незамедлительно предстать пред светлые очи госпожи. Чувствую, что сегодня мне будет паршиво: мне прочитают, скорее всего, лекцию на тему «Зачем тебе мальчик?». Меня охватил давно забытый страх увидеть разочарование в её глазах — кроме неё никто не вызывает у меня подобного чувства. Конечно, из-за Игоря у меня тоже есть страхи, но они другие: страх причинить ему непосильную боль — не столько физическую, сколько эмоциональную; страх ответственности за него; страх от того, что я вообще что-то к нему чувствую. Само собой, я постоянно ощущаю ответственность за сотрудников и бизнес, но Игорь — это другое, другие эмоции и чувства, неудержимое желание заботиться о нём и страх навредить. А с Аллой Борисовной я испытываю истинный страх жертвы, чувство брошенной и ненужной вещи. Она отдалилась от меня, не объясняя ничего, а я не находил себе места, когда понимал, что не могу просто так позвонить и рассказать о прошедшем дне и проблемах Дома. Зачем она вдруг заинтересовалась моей жизнью и отношениями? Решила почему-то, что я развращаю неопытного парня, развлекаюсь с ним? Страх перед ней и страх за моего мальчика сплелись в клубок внутри меня, и я не знал, чем всё обернётся, но хотел уже поскорее столкнуться с реальностью.       Я подъехал к воротам, и они открылись: не такие красивые, как у Дома, но стиль тот же самый — всё-таки здания строились одним архитектором. Заехал на территорию, объехал замёрзший пруд, где летом цвели прекрасные кувшинки, вывернул руль, проезжая высокие ели, и припарковался у входа в дом. Перед моей машиной стояла ещё одна — чёрный Rolls-Royce с неизвестными мне номерами. Не помню, видел я её раньше или нет, но заранее понятно, что я здесь не единственный гость.       Я вышел из машины и пикнул брелоком — тишину вокруг разбудил звук сигнализации. Достал сигарету и прикурил: желание поскорее разобраться с проблемами и желание заправиться никотином, чтобы успокоиться, друг друга перебивали. Затягиваясь жадно и быстро, поднялся по ступеням из белого мрамора. Сделал последние затяжки, бросил окурок в мусорку и открыл дверь. Дым так некстати вошёл со мной в парадную дома.       — Ты опять куришь? — встретила меня хозяйка.       Она была одета в свободную футболку, на два размера больше её, и тонкие хлопковые шорты серого цвета, что никак не сходилось с образом властной женщины, какой я привык её видеть. На красивых загорелых ножках обуты мягкие тёплые тапочки, напоминающие подростковые угги, но короткие и бежевого цвета. На одной лодыжке виден золотой тонкий браслет, который, как я знал, она носила, чтобы подчеркнуть свою преданность одному единственному мужчине. Весь её вид говорил о том, что она не была готова к гостям. Но несмотря на домашний вид, её волосы были собраны вместе — знак серьёзного разговора — в высокий хвост.       — Да, — я невольно склонил голову перед ней.       — Ты знаешь, куда убрать пальто, прислуга уже спит, как снимешь — иди в гостиную, — сухо бросила Алла Борисовна, покидая холл и направляясь в сторону гостиной.       Я выполнил указание и проследовал за ней. Вошёл в небольшой зал, где горел камин. Напротив камина располагался кожаный диван бежевого цвета; по бокам от него, выдвинутые ближе к камину и повернутые друг к другу, располагались два кресла, выполненные в той же стилистике, что и диван. Посередине этой композиции стоял деревянный журнальный столик, изготовленный в лучших традициях дорогой итальянской мебели. На нём красовался серебряный поднос с графином с тёмной жидкостью и четыре рокса из толстого хрусталя. Алла Борисовна сидела на диване, прислонившись к Валерию Валентиновичу. Она положила локоть мужу на плечо и придерживала этой же рукой свою голову, поджав длинные ноги перед собой. В одном из кресел, склонившись над своими коленями, сидел мужчина в дорогом костюме. Всем троим было под пятьдесят, и я никак не вписывался в их компанию как друг или коллега.       — Ах ты, тварь, явился! — высказался мужчина в кресле, подняв голову, и тут же откинулся на спинку, расслабившись и ухмыляясь.       Мужика я сразу узнал. Мой давний клиент и, как оказалось, отец Игоря. Меня не сильно удивило, что он не объявлялся в Доме уже больше месяца: для него свойственно было то появляться, то исчезать. Я был готов к тому, что рано или поздно мы пересечёмся. Однако совсем не ожидал, что встречу его здесь: не думал, что ему захочется говорить о сыне в присутствии третьих лиц.       Я знал, что он знакомый Борисовны, но никогда не интересовался, кто именно он ей. Когда я окреп как доминант, Алла поручила мне его со словами: «Уверена, твоя жестокость ему понравится». Больше мы с ней его не обсуждали. Насколько мне было известно из анкеты, он не был геем или бисексуалом, и то обстоятельство, что он предпочёл доминанта-мужчину, явно показывало, что в тему он пришёл не ради расширения сексуально-интимного опыта, а для удовлетворения каких-то специфических психологических потребностей. Но я не особо задумывался о душевном мире своих клиентов — это не было моей работой и заботой. Сессии с ним были сухие, чистый садизм и мазохизм — «экшен», как бы сказали старые практики, и не более того. Его любовь к порке тешила моё эго в самом начале карьеры. Благодаря его запросам я освоил пытки гениталий и различные игрушки для утяжеления мошонки и пениса. Для начинающего практика это было подарком, но в тоже время требовало от меня предельного внимания и осторожности: фиксация на половых органах — довольно небезопасная практика, не так «сыграешь» — и всё, отток нарушен и прощай навеки, родимый стояк!       Я, конечно, привык, что наши клиенты покорные только в темницах, но не привык к тому, чтобы на меня наезжали, да ещё в такой грубой форме. В другом месте я бы не позволил такого хамства по отношению к себе, но в доме Аллы Борисовны приходилось держать себя в руках.       — Владимир, не заводись снова, мы тут собрались, чтобы всё обсудить как цивилизованные люди, — тут же среагировал Валерий Валентинович. — Виктор, присаживайся. — Он указал на свободное кресло.       Я с невозмутимым видом опустился в кресло, раскинувшись в нём так же, как и мой оппонент.       — Зачем позвали? — спросил равнодушным тоном.       — Викусь, мы пригласили тебя прояснить одну неприятную ситуацию… — мягко (в принципе, как и всегда при «Валерочке») сказала Алла. — Мы узнали, что наш крестник и сын Владимира теперь работает в Доме. И мы догадываемся, что вас с ним связывают не только рабочие отношения…       Я оторопел на мгновение от такой новости, ощутив себя героем мыльной оперы. Но теперь хоть стало понятнее, почему этот разговор происходит именно здесь.       Мужик приподнялся и налил себе в рокс из графина.       — Чё, урод, опетушил моего сына? — выплюнул он и жадно отпил из своего бокала — будто воды хлебнул.       — Владимир, — Валерий Валентинович поднял ладонь в примиряющем жесте, — не перебивай Аллу, дай договорить.       — Спасибо, Лерочка, — она окинула взглядом двух мужчин и вновь обратилась ко мне. — Так вот, Владимиру позвонили из деканата и сообщили, что ты поменял контактный номер родителя на свой. Это правда?       Гость пилил меня взглядом, сжимая бокал. Моя же презрение к этому моральному уроду переросло в спокойствие и наслаждение от его злости, досады и бессилия. У него даже не хватило яиц перетереть со мной наедине, без группы поддержки в лице крестных Игоря.       — Да, это правда, — невозмутимо сообщил я. — Как и то, что Игорь работает в Доме секретарём и живёт у меня… После того как родной отец прогнал его, оставив без копейки в кармане. — Я взглянул на отца Игоря и ухмыльнулся.       — Ах ты, сука гейская! — Владимир внезапно подорвался с кресла, собираясь броситься на меня, но Валерий Валентинович вскочил одновременно с ним, как будто ждал чего-то подобного, и схватил его за плечи, перекрывая доступ ко мне. — Я убью тебя, раскатаю этот ваш блядский дом и закопаю вас под его руинами, пидарасы конченые! — заорал он, брызжа слюной.       Я готов был кинуться на него, но Алла Борисовна прервала этот спектакль зверским воплем, после которого у меня отпало всякое желание вставать с кресла.       — Вова! Закрой свой поганый гомофобный рот и сядь на место!       Удивительно, но Владимир покорно уселся обратно — тоже, вероятно, впечатлённый ораторским искусством хозяйки дома.       — Ты догадывался, кем растёт твой сын, ещё с детства, не отрицай этого! Тебя пугало, что он станет геем, он вырос и он — гей! Так что не надо делать моего сына крайним!       Давно я не слышал, как она говорит про меня: «Мой сын». Последний раз она так меня называла, когда ещё работала в Доме. Её редкие звонки и короткие встречи со мной дали мне повод думать, что для неё я стал пустым местом. Сейчас же вновь услышал эти слова, и в груди разлилось почти позабытое тепло. Я воспринимал её заботу как данность и был не слишком отзывчив с ней в прошлом. Уважал — безусловно, боялся её гнева — ещё как! А вот сердечность её ко мне, как к сыну — не ценил. Хочу ли я вернуть её в свою жизнь? Безусловно!       Валерий Валентинович наполнил бокал и протянул жене, она взяла его и кивнула в знак благодарности. Владимир опустил голову, натягивая на свое лицо улыбку Джокера.       — Сейчас в тебе говорит гнев, — уже более спокойно продолжила Алла Борисовна. — Ты бесишься, что Надя сбежала от тебя, хотя к этому всё шло; бесишься, что Игорь стал на сторону матери и послал тебя нахуй; бесишься, что он нашёл человека, который приютил его, и теперь не прибежит к тебе с извинениями. Но Игорь не виноват, что у тебя не сложилось с женой, он сам жертва вашей неудавшейся семейной жизни. Так что вместо того, чтобы придумывать себе несуществующие проблемы в виде сексуальной ориентации сына, лучше бы признал собственные ошибки и попросил бы у него прощения.       Владимир продолжал сидеть с опущенной головой, никак не реагируя на замечание Аллы Борисовны. Во мне же проснулась сочувствие к нему, захотелось успокоить старого мазохиста, — издержки профессии, скорее всего.       — Игорь жив и здоров, спит у меня на диване, и ни в чём не нуждается. Если вы хотите с ним поговорить — вы всегда можете ему позвонить. Я прошу прощения у вас, как у отца, что поменял контактный номер в деканате, но мне так проще следить, чтоб он не пропускал занятия. Сегодня был его первый день учёбы во втором семестре в этом году.       Я рассказал об Игоре всё что мог, стараясь не выдать лишнего. Владимир даже не думал глядеть на меня, и я не знал, что он сейчас испытывал. Хотелось верить, что мои слова его успокаивали.       — Я просто забочусь о нём. Он работает секретарём и ни в каких сессиях не принимает участия, — закончил я наконец. Я умолчал, что мы с Игорем перешли на формат сессии: это наше личное дело, вряд ли такая правда как-то поможет гомофобному отцу.       — Можно подумать, ты его исключительно из сочувствия приютил. Самаритянин хренов, — ядовито процедил Владимир, не поднимая глаз. — Скажи честно, вы с ним трахаетесь?       Я идиот: пытаюсь успокоить этого мудилу, а его беспокоит только одно — подробности интимной жизни его сына. Между прочим, уже давно совершеннолетнего.       — Я могу сказать точно, что Игорь для меня что-то большее, чем просто воспитанник. Но я не сплю с ним, — ответил я сквозь зубы.       — А собираешься? — упрямо осведомился Владимир.        Вот же сука, продолжает подливать масла в огонь! Я сам себе боюсь задавать такие вопросы, а он устраивает тут допрос с пристрастием.       — Не все геи спят друг с другом, — огрызнулся я.       — А что, мой сын недостаточно хорош для тебя? — мужчина поднял взгляд и оскалился на меня. Ещё немного — и мы кинулись бы друг на друга.       — Вова, прекрати! — снова вмешалась Алла Борисовна. Она слишком хорошо меня знала и понимала, что моё терпение далеко не бесконечно. — Не лезь в личную жизнь Виктора! Ты про Игоря вспомнил только из-за звонка с деканата, тебя абсолютно не волновало, где он и что с ним. А теперь строишь из себя озабоченного, что твою кровиночку пытаются обесчестить. Тебе самому не противно?       — Я думал, что Игорь живёт в доме Олега, — раздражённо прошипел Владимир, повернувшись к хозяевам.       — Поэтому ты его не искал и не звонил? — с сомнением спросил Валерий Валентинович.       — Я думал, Олег избегает меня из-за Игоря, поэтому не беспокоился. Надеялся, Игорь наконец-то сблизится с Яной — это пошло бы ему на пользу. Но вместо того, чтоб трахать распутную дочку Олега, он сошёлся с твоим сынком, — Владимир вновь зло взглянул на меня.       Олег — это отец Яны и Димы, друзей Игоря, — взял я на заметку.       — Вова, пойми ты уже наконец, быть геем — это не преступление, главное, чтоб ребёнок был здоров и счастлив. — Алла уже почти кипела от этого недоумка, но не оставляла попыток достучаться до его разума: — Перестань себя мучить, прими сына таким, какой он есть, и поговори с ним. Иначе ты его потеряешь!       — Идите нахер со своими советами, — мрачно изрёк горе-отец. — Вы всё равно меня не поймёте. Своих-то детей у вас нет.       — Да, у нас нет родных детей, — Валерий Валентинович встал и вновь наполнил бокалы себе и Владимиру. — Но ты прекрасно знаешь, как мы относимся к Виктору. Да, мы его не растили, мы его не воспитывали, мы лишь помогли ему понять, кто он есть. У Виктора есть мать, но для нас он сын, с того самого времени, когда мы нашли его в клубе, зарёванного и отчаявшегося… Прости, Виктор, за подробности. — Я кивнул, проглотив внезапно образовавшийся комок в горле. — К сожалению, мы не были откровенны с Виком и, вероятно поэтому, потеряли его. Когда у меня случился сердечный приступ, Алле пришлось заняться нашим бизнесом, потому как вы с Олегом не справлялись вдвоём. Ей пришлось отдалиться от Виктора… Алла, ты тоже меня прости. — Алла Борисовна кивнула, побледнев, губы её дрожали. — Мы перед Виктором виноваты, а когда мы осознали, что нам его не хватает, он стал совсем взрослым мужчиной, для которого мы никто.       Я потерял дар речи. Было трудно переварить то, что сказал Валерий Валентинович, так как он всегда как будто бы равнодушно относился ко мне, в отличие от Аллы Борисовны. Я хоть и не пил, но голова знатно закружилась — неожиданная откровенность его слов взбудоражила мой разум. Мне было сложно принимать открытые чувства, свои я давно привык показывать только в темницах, но говорить о них — для меня это мазохизм высшей степени.       — Я понял, что ты пытаешься мне сказать, — нарушил тишину Владимир. — Но я не могу принять, что вырастил гея. Я же, блять, ему подгузники менял… И целовал его в ту самую жопу, в которую его выебут рано или поздно, пока его мать, шалава конченая, трахалась с каждым вторым! — Он говорил всё громче эмоциональней и явно готов был снова сорваться. — А вы мне твердите: «прими сына»… Вашего Виктора хуй кто трахнет в зад, а моего «сладкого сыночка» растянут, как последнюю шлюху! Фу, блять! — Он снова сделал пару жадных глотков из бокала. — Пусть живёт где хочет и делает, что пидорской душе угодно… Я просто хотел верную жену и нормального сына… Но, сука, не вышло. — Он засмеялся, словно псих.       В моих глазах ярость, я готов встать и размазать его на месте. Я не могу слушать весь тот понос, которым он поливает своего же ребёнка. Руки собраны в кулаки, пальцы впиваются в ладони, мой демон орёт: «Встань и врежь!» Но я понимаю, что он мазохист, и если я ему врежу, то только облегчу ему душевную боль. Нет, я не стану. Теперь мне ясен выбор его пристрастий на «экшене» — его проблемы с женой и непринятием Игоря, вот откуда особое внимание к боли в гениталиях. Не-е-т, я не окажу ему чести, вмазав пару раз.       — Когда-нибудь ты пожалеешь, что думаешь так о сыне, — вздохнула Алла Борисовна.       — Ой, Алла, ебитесь вы как хотите, а сына-педика у меня не будет. — Владимир встал, допил остатки из рокса и поставил тот на поднос. — Мне надо Олега найти, раз я и здесь объебался, а то не только у меня ни хуя не будет, но и у вас, если вдруг забыли! В одной лодке плывём, — оскалившись в подобии улыбки, он покинул гостиную.       В комнате воцарила тишина. Затем мы услышали, как громко хлопнула входная дверь. Алла Борисовна вздрогнула.       — Вот хуеплёт гомофобный! — она залпом осушила свой бокал и кулаком саданула по обивке дивана.       — Алла, не надо… Это его дело, не наше. Пусть Олега найдёт, а там может и утихомирится, — обнял Валерий жену, успокаивая её.       — Как бы Вова не натворил чего с Олегом. Он же не в себе сейчас!       — Давай не при Викторе… Тихо, милая, тихо… — Валерий начал ласково поглаживать её плечи, успокаивая.       Честно говоря, мне нет особого дела до разборок Владимира с этим Олегом — и своих забот хватает. Я встал, собираясь покинуть комнату.       — Мне надо идти, уже поздно, Игорь будет переживать. — Хоть я и написал ему СМС, но мало ли что Игорь может надумать.       — Виктор, — окликнул меня Валерий, — приезжай к нам почаще с Игорем… И знаешь, ему нужен именно такой, как ты.       Я кивнул благодарно, пожелал им спокойной ночи и покинул гостиную. Они продолжали ещё о чём-то шептаться.       На самом деле я никогда не замечал, что Валерий настолько нежен с женой: сейчас он взял своего доминанта и просто сжал в объятиях, а она даже не думала ему сопротивляться. Вот истинная гармония, и плевать они хотели, кто верх, а кто низ. Я ощутил себя идиотом, потому что думал до этого, что доминанту непозволительно так себя вести и разрешать нижнему себя успокаивать. Глядя на них, зная их связь и их роли, я понял, что очень хреново разбираюсь в отношениях. Знаю лишь банальное из темы, что есть роль верха в паре, есть роль низа, и кто как должен себя вести — и всё. Но представить, что в длительных отношения эти границы стёрты и остаются они за закрытыми дверями, мне поистине даётся тяжело.       Мои первые и единственные отношения были ещё в студенчестве, и назвать их здоровыми у нормального человека не повернётся язык. Он был моим преподом, а я его студентом. Всё банально, как в сериале по «России-1» — если бы о геях можно было снимать сериалы. Уже спустя пару месяцев после первого секса я жил у него, покинув общагу. Всё поначалу было неплохо: он кормил и одевал меня, я учился и заботился о доме, примерно как это делает сейчас Игорь. Но всегда есть какое-нибудь «но». Я закончил универ, долго не мог найти работу, он злился, мы часто ссорились. Я стал подрабатывать грузчиком в соседнем супермаркете за копейки, на что он, конечно, среагировал грубо: «Зачем было учиться в универе, если работаешь грузчиком? Не можешь найти достойную работу? Так иди к нам на кафедру лаборантом!» Я бы мог последовать его совету, но, учитывая, что выбранная под давлением матери и отчима специальность меня никак не привлекала и учился я по инерции и больше ради диплома, такая работа была бы для меня скукой смертной.       Он начал часто задерживался в универе, а я, чтобы не проводить вечера в одиночестве, стал брать дополнительные часы в супермаркете. В один не очень прекрасный день я пришёл к нему на кафедру и застал его в подсобке, натягивающего очередного миловидного студента — на том самом столе, где не так давно развлекался со мной. Я знал, что он мне изменяет, но он не считал, что в гей-парах есть измены: «Зачем быть гомосексуалом, если нельзя трахаться с другими? Витюша, пойми, я — альфа, и это просто физиология». И я как дебил молчал, но в тот раз в моей голове наконец что-то щёлкнуло. Я вернулся в его квартиру, покидал в сумку какие-то вещи и пошёл куда глаза глядят. Мои ноги привели меня в клуб Константина. Не знаю, как меня пропустила охрана, но я прошёл без проблем, сел за первый попавшийся столик, заказал пиво и ревел, пока ко мне не подошли Алла и Валерий…       Я выхожу из дома, закуриваю и иду к машине. Рука тянется к телефону, чтобы набрать номер Игоря, но я передумываю: если он уже спит, то звонок разбудит его.

***

      Я не могу найти себе места, лежу на диване и кручусь. Простынь подо мной собралась, поправляю её, ложусь опять. Сна нет. Одна только мысль: чем сейчас занимается Виктор? Он должен был бы быть уже дома — работа у него давно закончилась, — но он лишь скинул сухую СМС: «Буду поздно, не жди меня, ложись спать».       И что это должно означать? Сегодня днём он устроил целое празднование всего лишь по поводу начала нового семестра, а вечером оставил меня одного. Даже не позвонил, чтобы пожелать «Спокойной ночи»!       Я сходил попил воды, в туалет, умылся, посмотрел в зеркало, руки трясутся. Где же он?.. Когда придёт?.. С кем он?.. Я знаю, я должен быть благодарен, что он вообще меня предупредил. Только вот сколько себя в этом не убеждай, а всё равно чувствую обиду и несправедливость. Я не могу ему написать или позвонить и сказать: «Где ты? Я волнуюсь». Потому что это вроде как не моё дело! Это я обязан докладывать, где я и с кем, а он ничего не должен: он взрослый самостоятельный свободный мужчина. А какие дела могут быть у взрослого самостоятельного мужчины посреди ночи? Ответ напрашивается сам собой. Неужели у него кто-то есть, а я не знаю? Но Алина же сказала, что я важен для него! Хотя она его подруга, могла скрыть, что у него есть кто-то ещё…

      В голове каша. Ревность выматывает душу. Я сам себя накручиваю. Простынь опять собралась в комок.       Зачем тогда ему я? Нравится нянчиться со мной? А может, он специально мне тот рюкзак от Гуччи подарил, на который я засмотрелся в витрине, чтоб потом я и слова упрёка не смог сказать… Хотя, какого упрёка? Я и так не имею на это никакого права.       А вдруг с ним что-то случилось?.. С ним? Быть не может!       Может, он ещё в Доме и просто сидит в документах? Или опять пришлось экстренно подменить кого-нибудь из домов? А я тут, идиот, лежу и накручиваю себя. Написал Инне. Лежу, жду ответа. Минут через пять она написала, что ушла позже него и уже ложится спать. Может, Алине написать? Да нет, она мне на следующий день устроит выволочку за то, что беспокою её посреди ночи без повода и за подозрения к Виктору.       И как, скажите, я должен уснуть со всеми этими мыслями и переживаниями? А если он придёт и увидит, что я не сплю — что тогда будет? Молчанка на сутки точно обеспечена. Нет, надо пытаться уснуть.       Опять поправляю простынь. Слышу, как хлопнула входная дверь. И нет чтоб принять позу спящего котёнка, я бегу к двери, бросаюсь к нему и обнимаю так крепко, как только могу, а у самого слёзы то ли от счастья, то ли от обиды, не понимаю сам.       — Воу-воу, — отстраняется он от меня. — Ты почему не спишь? — бросает суровый взгляд на мою взволнованную физиономию.       — Я… переживал, — отхожу и склоняю голову, понимаю, что ослушался его.       — Ты поел?       — Да, а вы хотите? Я разогрею, — пытаюсь загладить свою оплошность.       — Не, не надо, поздно уже … На работе админ сэндвич принесла, я поел. — Он снимает пальто и вешает. — Так почему, говоришь, ты не спишь?       — Волновался я! Вы где-то пропадаете полночи, а я волнуюсь! — восклицаю я, осознавая, что поведение у меня, как у ревнивой жены.       — На «вы» меня называешь, видимо, осознаёшь, что за такое поведение накажут, — склоняется перед мной и касается кончика моего носа, чуть улыбаясь. — Да, милый мой мальчик?       Я растворяюсь в его улыбке. И даже перестаю понимать, на что обижался.       — Да, — смущаюсь, глаза в пол и краснею как спелая клубничка, покрываясь пятнами по всему телу.       — Ладно, иди сюда, — он распрямляет руки, и я снова кидаюсь в его объятья. Он обнимает меня одной рукой, а другой ласково перебирает мои волосы. — Тебе завтра к какой паре?       — К третьей, первую не поставили, — бубню в его грудь, но отрываться от неё не желаю, — а вторую отменили, препод болеет.       — Хорошо… поверю тебе. Да и поздно писать старосте.       Немного отстраняюсь, удивлённый, поднимая голову, но руки всё равно крепко обнимают его.       — У вас есть номер старосты?       — Конечно. — Он снова улыбается мне. — Ты у меня под колпаком, мой мальчик.       — Я, значит, под колпаком, а вы полночи где-то… — шепчу, зажмурившись в страхе от своей же наглости.       — Ох, ревновать меня вздумал? — Он легонько кусает меня за кончик носа и я весь вспыхиваю от того, каким интимным это кажется. — Если ты думаешь, что я завёл ещё одного мальчишку, — посмеивается добродушно, — то нет, мне и тебя с головой достаточно.       А мне достаточно его слов: я верю ему, я обещал. Да и как ему не верить? Он всегда знает, что со мной не так. Знаю, что могу спросить его о чём угодно и получу ответ, но как порой стыдно спрашивать. Мне хочется знать, что между нами, но не могу спросить. Когда-нибудь решусь, а пока буду делать всё возможное, чтоб он продолжал меня называть «мой мальчик».        — Хочешь, я покажу, что чувствую к тебе? — шепчет мне на ухо Виктор.       Я поверить не могу, что он предложил мне такое. Внутри все клеточки моего тела ликуют и орут «да!» и я готов орать вслух, да только боюсь, что меня за ненормального примут. Смотрю в его глаза, не могу скрыть улыбку и молча киваю.       — Тогда иди в мою комнату и возьми чёрную смотанную верёвку в ящике тумбочки, что у окна, — он отпускает меня из объятий и начинает снимать обувь.       — Верёвку? — недоумеваю я.       — Да, не бойся, эта практика недолгая и приятная, обещаю. Подожди в моей комнате минут десять, я приму душ и позову тебя.       Я бегу в комнату, нахожу верёвку. Его «обещаю» действует на меня, как успокоительное. Мне нет смысла переживать, я доверяю ему полностью. Каждый раз любое с ним действие приносило мне лишь удовлетворение, так что сомневаться незачем. Но лёгкий мандраж всё же есть — я понятья не имею, зачем ему понадобилась верёвка.       Виктор зовёт меня и я выхожу — весь в волнительном предчувствии, что сейчас произойдёт что-то особенное.       Он стоит в большой комнате посередине, на нём только брюки, взгляд направлен на меня. Свет выключен, включена лишь подсветка гардины, синего цвета. Я даже не знал, что бывает такое освещение. Вроде мелочь, но атмосфера в комнате неуловимо поменялась.       Я медленно приближаюсь к Вику, протягиваю моток. Он берёт его, касаясь моего запястья, и тело отзывается сладкой дрожью.       Глаз не могу отвести от него, он само совершенство при таком свете. У него широкая грудь с тёмными сосками, рельефные мышцы и смуглая, словно бархатная, кожа. Ещё мгновение — и у меня слюнки потекут изо рта.       — Снимай верх, а шорты оставь.       Я медленно снимаю футболку.       — Брось на диван, — - его голос необыкновенно тихий, что необычно, но очень притягательно.       Я кидаю футболку на диван.       Я стою перед ним, его руки убраны за спину, мои тоже, я уже сжимаю их в замок, без его команды.       — Сейчас будет очень чувственная сессия. Она не продлится долго, минут десять, не больше, потом ты уснёшь, как младенец. Это будет обвязка — той самой верёвкой, которую ты мне принёс. Я должен спросить, как ты сейчас себя чувствуешь и есть ли у тебя проблемы с дыханием?       — Хорошо себя чувствую, дышу свободно, но пульс учащается, Мастер. — Произношу «Мастер» без приказа, что перешли на сессию, так как я уже знаю свою роль.       — Ты быстро учишься, мне это нравится, хороший мальчик. Стоп-слово «красный», будет некомфортно или почувствуешь сильное сдавливание, скажи «жёлтый». Не поддавайся панике, не дёргайся, слушай мой голос и чувствуй моё тело — куда я тебя направляю, туда и следуй. Есть вопросы?       — Нет, Мастер. — После слов «чувствуй моё тело» вопросов быть не может. Его тело тоже почувствует меня и всё будет хорошо, я уверен в этом.       — Сессия началась, — отрывисто произносит Виктор.       Я быстро опускаюсь на колени, но стараюсь делать это аккуратнее — в отличие от того падения в кабинете.       В комнате тишина, я слышу только свой пульс и сбитое от предвкушения дыхание. Он обходит меня и садится за мной в той же позе, что и я, — не совсем понимаю зачем, но ему лучше знать. Он кладёт верёвку передо мной, берётся руками за плечи и медленно продавливает так, что я сажусь на свои пятки.       — Расслабь руки, положи на колени. Расслабься всем телом, сегодня можно. — И целует нежно в мочку уха.       Я слегка вздрагиваю, но делаю всё, что мне только что сказали. Он гладит меня по плечам, по спине, проходится подушечками пальцев по шее. Мурашки бегут по спине, убегая вниз к копчику; лёгкая дрожь в пальцах. Он кладёт свои руки на мои руки, прижимаясь ко мне грудью, спине становится тепло. Виктор гладит меня по запястьям, а его нос и губы оказываются в ложбинке между шеей и плечом — я чувствую его дыхание. Он берёт мою руку, уводит за спину и сгибает в локте, берёт вторую руку и повторяет то же движение. Он соединяет мои ладони и предплечья сзади параллельно полу так, что я держу их сам. Берёт веревку, подносит к уху, сдавливает её, дает послушать, как она шуршит. Расправляет верёвку, кидая её передо мной, сам держит два конца у меня за спиной. Слегка касается верёвкой кожи, давая понять, какая она на ощупь.       — Ты отлично справляешься, расслабься, закрой глаза и погрузись в ощущения, — шепчет он мне, вновь целуя в ложбинку на шее.       Я закрываю глаза, отдаваясь чувствам. Полное доверие: его шёпот успокаивает меня, его тепло рядом со мной. Он слегка наклоняет меня своим весом и быстрыми движениями проводит верёвкой посередине сцепки рук; я ощущаю их скрепление, как что-то неизбежное, как поддержку свыше. Виктор поворачивает меня своим подбородком к себе, притягивая к своей груди. Заводит одну руку передо мной, обнимая меня за плечо и шею, и тянется к другой, чтобы захватить верёвку, протягивает её, прижимая моё плечо к телу. Верёвка проходит вдоль верха моей грудной клетки; его нос упирается мне в шею, его тёплое дыхание согревает мою ключицу, и мурашки пробегают вдоль груди. Его губы нежно целуют кожу: приятно, жарко и влажно.       Моё дыхание становится замедленным и глубоким, я начинаю проваливаться сквозь него, и только верёвка не даёт мне растечься. Он продолжает держать меня, моя голова лежит на его плече, а его руки от плеча до кисти обнимают меня, продолжая заводить верёвку, так же в ряд к первой. Он заводит верёвку назад и подвязывает её к моим рукам. Я чувствую небольшое сжатие веревки у верха груди, есть странное чувство разделения тела; она впивается в меня приятной болью, что отдается новыми ощущениями во всём теле. Моя энергия пропадает, я растекаюсь перед ним, а он словно паук продолжает обвязывать меня, выводя веревку с другой стороны, где ранее я лежал на его плече. Выводит верёвку через подмышечную впадину, я чувствую, как она проходит по коже с лёгким жжением.       Каждый сантиметр верёвки, обвивающейся вокруг меня, откликается во мне возбуждением в паху. Я лежу на другом его плече, мой рот раскрывается — нет сил держать его сомкнутым, — а он направляет меня своим телом словно в танце. Его дыхание обволакивает мою вторую ключицу; и нежные поцелуи на ней кажутся прикосновениями ангела.       Он заводит верёвку назад, просто обвернув её за проделанную ранее линию, опять через ту же подмышку; скрепляет её за спиной с моими руками и повторяет то же действие со второй подмышкой. Затем выводит верёвку и, ускоряя движения, обводит её от плеча до плеча, уже под моей грудью; отклоняет моё тело вперёд и удерживает его только верёвкой, — я превращаюсь в неваляшку, а он скрепляет веревку за спиной.       Опять прижимает меня к себе, всей своей рукой, через всё тело, лицо ложится на ложбинку шеи, и обвязывает вдоль двух ранее сделанных верёвок, между плечом и телом, заводит назад и скрепляет с руками. Резко меняет положение головы и рук и повторяет действо в таком же порядке уже со вторым плечом. Потом слегка приподнимается, прижимает меня своими губами и телом, возвышаясь надо мной, чтоб верёвка смогла дать рукам её продеть и обвязать.       Я чувствую, как моё тело сжимают и начинаю ощущать себя целым, единым человеком; несмотря на верёвки на груди я дышу спокойно, точнее плыву. Верёвка слегка пощипывает мою кожу, вдавливаясь в неё, но дискомфорта нет. Меня лишают свободы, но паники нет, есть только затуманенное сознание, а моя свобода принадлежит ему, всецело, как он делает сейчас меня единым с самим собой.       Верёвка выходит через низ под грудью и уходит в диагональ к плечу, он обязывает меня уже впереди, проводит её сверху к другому плечу, стягивает и привязывает её так, что натяжение происходит передо мной, а не привычное уже из-за спины. Диагональ повторяется в обратном направлении. Виктор отталкивает моё тело вниз, и я опять держусь только на веревке, которая впивается мне в кожу, пока он обвязывает за спиной. Я чувствую, как он ускоряется, размахивая верёвкой вверх и вниз. Его дыхание учащается, а я, как послушная жертва паука, принимаю свою суть, просто растворяюсь в паутине. Моё же дыхание только замедляется. От его действий моё тело иногда содрогается и колышется, я не могу это контролировать. Виктор притягивает меня за верёвку, я падаю назад, в его объятья. Мой паук впивается в мою шею жадным поцелуем, я дышу носом, размякший в его руках.       Он берётся за верёвки между руками и телом и слегка кружит меня в стороны. Давление на кожу усиливается, я выдыхаю тихое «ах» — тихо и шёпотом, но он слышит. Виктор целует меня в шею, мочку уха и висок. Он никогда меня так не целовал, да и никто до него не прикасался ко мне с такими нежными и в тоже время страстными поцелуями.       Виктор отстраняет меня от себя, продолжая держать за крепление, которое он свил со спины. Я чувствую всю его власть надо мной — и мне это нравится; меня возбуждает его сила и моя собственная беспомощность. Несколько раз он приподнимает меня к себе и опускает на пол, верёвка натягивается и ослабляется, я чувствую её сжатие, я ощущаю себя целым и одновременно рассыпавшимся на кусочки, заполнен странным, необычным чувством всецелой, абсолютной принадлежности ему. Он приподнимает меня в последний раз, но не сильно, и опускает полностью, головой к полу.       — М-м-м, — выдыхаю протяжно и довольно стону.       — Хороши-и-й малыш-ш-ш, — шипит мой дьявол.       Виктор проводит рукой по моим шортам, гладит мои бёдра, потом его рука сжимает одну из ягодиц; моё дыхание резко учащается, когда я представляю, что он может стянуть с меня шорты и взять меня так, как ему захочется. Он никуда не спешит, а я готов уже скулить и еле сдерживаюсь от пошлых движений задницей. Только ведь он и так видит моё состояние.       — Хочешь продолжить игру? — нежно шепчет, склонившись ко мне.       Его пах прижимается к моим ягодицам, и я чувствую сквозь шорты его член. Моё возбуждение уже зашкаливает, а собственный пенис, как и анус, пульсирует от желания и действий моего мучителя.       — Да… хочу… пожалуйста, — тяжело говорю. Дыхание совсем ни к чёрту, лёгкие сжимаются.       Но как только я произношу это, он отстраняется, я больше не чувствую его тепло. Он хватает меня за сплетение на спине, немного поворачивает к себе и опускает, придерживая рукой за плечи, а другой берёт меня за подбородок, сильно сжимая щёки пальцами. Его рука большая, сильная и властная, моё лицо помещается в ней как мандарин, который он может сжать и раздавить, если захочет.       — Ты не сказал «Мастер».       Чёрные, словно уголь, глаза смотрят на меня с недовольством. Я понимаю, что всё испортил, я такой глупый, думаю только о себе и своём «хочу». А должен думать о нём, он дал мне возможность почувствовать, что он испытывает ко мне, а я, дурак, не следую правилам. От этих мыслей, что я всё сам себе обломал, что я расстроил Мастера, накатывают слёзы.       — Мастер… простите меня… я всё испортил, — пытаюсь говорить сквозь боль от сжимающей лицо руки. — Я заслужил … наказание.       Я пытаюсь сглотнуть слюну, но ничего не выходит, ещё чуть-чуть, и я захлебнусь. Слюна с моего рта скатывается к нему на пальцы, он ловит её пальцем и растирает по моей щеке. Страх, обожание, смятение от того, что всё испортил, — я не в силах сдерживать столько эмоций, с моих глаз начинают литься слёзы и падать ему на пальцы.       Он смотрит на меня и улыбается — не понимаю почему. Рука отпускает моё лицо и зарывается в волосы, придерживая голову, не давая возможности уклониться. Он притягивает меня к себе и впивается в мои губы.       Я не могу поверить в то, что он меня целует, — я помню его запрет, и от того, что он его нарушает, бабочки в моём животе пляшут ламбаду. Он целует меня жадно, его язык уже полностью в моем рту, по-хозяйски изучает свои владения. Я чувствую его жаркое учащённое дыхание и тону в его страсти. Я весь мокрый: слёзы и слюни текут по моим щекам, кожа влажная от выступившего пота, в шортах мокро от смазки.       Виктор запускает свободную руку в мои шорты, спуская резинку силой, и она больно задевает головку. Я вздрагиваю, готовый крикнуть, но он притягивает меня, кусает за верхнюю губу и хватает мой пенис у основания, сильно сжимая. Затем отстраняется и смотрит на мою реакцию. Мой рот открыт, я готов орать, но не могу и звука издать. Он начинает массировать мой ствол, не самым нежным способом, смазка растекается по всей длине — и мне нравится такое обращение. Мне стыдно на него смотреть, но отвести глаза не могу.       — Хочешь попробовать меня на вкус? — предлагает без капли смущения. Я завороженно киваю, сглатывая слюну. Дышу с надрывом через открытый рот.       Виктор убирает руку с моего пульсирующего органа. Ещё бы чуть-чуть — и я бы кончил, но я даже рад, что он остановился. Мне дадут ощутить его член во рту, а это гораздо круче, чем кончить самому!       Виктор приподнимает меня за верёвки на спине и поднимается сам. Он становится в полный рост, а я падаю перед ним на коленях. Он протягивает меня к дивану, снимает брюки и боксёры, садится передо мной на край дивана, так что я вижу его член прямо перед собой. Его головка, как крупная клубника, не розовая, как у меня, а более тёмная, цвета молочного шоколада. Его ствол не меньше моего — а природа и меня наградила немаленьким членом, — может, чуть больше и чуть шире, но всё пропорционально его росту. Минуту назад я думал, что больше возбуждения быть не может, — как сильно я ошибался: от такой красоты перед собой я начинаю терять рассудок и тянусь к его головке. Он резко хватает меня за волосы и наклоняется.       — Сам не кончи без команды, и будь нежен с Мастером. — Целует ласково в губы и отпускает, ставит свои руки за спиной. — Не бери его полностью, начнёшь задыхаться — зразу выпускай. Ты меня понял?       Я киваю в нетерпении. Тут же опускаюсь к головке и поглощаю её всю, причмокиваю, глажу языком, пытаюсь распознать её на вкус. Слюни стекаются по его «клубнике» и моим губам, текут по всей длине ствола. От моих активных движений верёвки начинают врезаться в кожу, давя на грудь. В лёгких не хватает воздуха, но оторваться от своего «лакомства» не в силах. Виктор начинает стонать, от этих звуков мой член наливается всё больше, я хочу снова ощутить руку Виктора на нём, я хочу кончить, но не могу. В животе всё сжимается, ноги начинают дрожать: держать свой вес вот так, без его рук, очень тяжело.       Я решаюсь на большее, пробую заглотить головку, и она перекрывает моё горло. Я борюсь с рвотным рефлексом, от нехватки воздуха голова начинает кружиться. Но я не отстраняюсь, как было велено, вдыхаю заполненным ртом, и понимаю, что так я смогу выжить. Головка проходит дальше, слюни текут рекой. Я просто дышу ртом, приподнимаю и опускаю голову.       Виктор стонет громче, жадно дышит, голова его запрокинута. Я смотрю на него исподлобья и кайфую от вида. Член во рту начинает пульсировать и увеличиваться — ещё немного, и он кончит, как и я: мы оба на грани. Виктор поднимает голову и смотрит на меня. Я увеличиваю темп, смотрю в его глаза, не на миг не разрывая зрительного контакта. Он запускает руку мне в волосы, сжимает их, но не давит на меня — и мне это нравится, — продолжает стонать так сексуально, что я умираю в этих звуках, шире приоткрываю рот и ещё усиливаю темп.       Его рука резко дёргает меня за чёлку и я выпускаю член; сперма резкой мощной струёй попадает мне на лицо. Губы, нос, щёки, ресницы и брови — всё в ней. Я такой красивый сейчас, уверен, ему нравится. Он приближается ко мне, задыхаясь и говорит рот в рот: «Кончай». Внутри меня словно распрямляется пружина, я тут же кончаю, содрогаясь всем телом, кричу от наслаждения. Он целует меня, нежно и долго. Сперма с моего лица стекается на наши губы, но ему на это плевать.       — Мне удалось показать, как я к тебе отношусь? — оторвавшись наконец от моих губ, спрашивает Виктор, продолжая держать меня за волосы.       Я собираюсь с мыслью, сглатываю слюну, но не могу и кончиком пальца пошевелить.       — Да-а-а, — тихо отвечаю я и склоняю голову, обессиленный. Не могу сейчас и кончиком пальца пошевелить.       Он упирается своим лбом в мой. Сперма растирается по нашим лицам. Виктор кладёт меня грудью на диван, встаёт и садится за моей спиной на колени. Меня начинают развязывать, время от времени целуя мои плечи и руки, а я как варёная креветка лежу, уткнувшись лицом в простынь, пытаясь заново ожить, но я точно уверен, что только что я умер. Постепенно, с каждым оборотом верёвки в лёгкие возвращается воздух. Когда последними освободились запястья рук, я смог полностью вдохнуть воздух в грудь. Он взял меня за ладони, сомкнув в замок со своими и потянул назад к своей груди. Голова оказалась на его плече, а наши руки сомкнулись в объятиях. Я чувствую самое близкое объятие, какое можно представить, мне кажется, как будто я у него в груди; он целует меня за ухом, замирает, не отпускает минуты две. В комнате полная тишина.       — Сессия закончена, — шепчет так ласково. — Пойдём в душ.       Встаёт, аккуратно придерживая моё тельце, тянет за руку к себе, я опять утыкаюсь в него. Милый и быстрый поцелуй заставляет меня промычать.       — Иди включай воду, я сейчас.       Я жду его в ванне, он заходит с сигаретой в губах, присоединяется ко мне, закрывает шторку. Мы моемся, продолжая жаться к друг другу, наши члены изредка соприкасаются, вновь твердея. Он курит и целует меня, пытаясь избегать струи воды: «Прости, не могу сдержаться, хочу курить и целовать тебя». А мне честно плевать, что поцелуи наполнены дымом, хоть я и не курильщик: пусть так, только пусть продолжает. Он дьявол, а я его дьяволёнок, нам без дыма никак. Он тушит сигарету и бросает её в унитаз. Выбираемся из ванны, Виктор кутает меня в полотенце и лёгким шлепком по заднице выдворяет меня из ванной. Я, довольный, бегу в комнату плюхаюсь на диван. Через несколько минут появляется и мой дьявол, уже сухой и всё ещё полностью голый.        — А ну марш в кровать, — приказывает.       Я готов прыгать козликом от радости: час назад я не мог и мечтать о таком завершении дня. Скидываю полотенце, подрываюсь с дивана и, перескочив подлокотник, бегу в спальню. Сразу зарываюсь под одеяло. Хихикаю тихонько, услышав чертыханье Виктора, которому приходится самому убирать моё полотенце.       Виктор выключает свет и тоже ложится в постель. Забирается под одеяло и кладёт на меня свою руку, прижимая к себе всем телом. Утыкается носом в мой затылок и шумно вдыхает мой запах.       — Ты не против сегодня уснуть со мной? — шепчет мой мужчина.       Забавный он всё-таки: сначала командует, а потом спрашивает, хочу ли я этого.       — Хочу всегда, — от переполняющего меня счастья и страха его спугнуть еле как произношу.       — На сегодня отменяю запрет, а завтра посмотрим, — целует меня в затылок.       И я проваливаюсь в сон.