Solar eclipse

      Яркое небо; Троянцы Первое, что Жан заметил в Троянцах, – улыбки. Они варьировались от вежливости до яростного вызова и беспокойства по поводу нынешнего состояния Жана. Единственным исключением из этого правила был, конечно же, их капитан. Джереми использовал свою фирменную широкую ухмылку в сочетании с блеском в глазах и солнечными лучами, падающими на него под всеми правильными углами. Второе, что заметил Жан, – тепло. В Вирджинии ни в коем случае не было холодно, но калифорнийское солнце, казалось, было совсем другого рода жара. Если бы в замке Эвермор было тепло, это ощущалось бы липким и влажным. Жара только заставляла бы Жана чувствовать себя более загнанным в ловушку, а с его снаряжением, прилипшим к телу, они бы казались постоянной второй кожей. В USC же тепло будто бы было всегда. Все вокруг привыкли к жаре: Троянцы с нежным загаром; люди, которые, казалось, постоянно занимались сёрфингом. Это заставляло Жана чувствовать себя аутсайдером ещё больше, чем когда-либо. И вообще, Жан скорее сгорающий, нежели загорающий. Джереми, казалось, уловил его колебания и подскочил к нему, как взволнованный щенок. Он вглядывался в лицо Жана в поисках темы для разговора и, казалось, пришёл к выводу, что ему не о чем было говорить, кроме своего процесса выздоровления. По счастливой случайности к Джереми, казалось, пришло озарение. — Как Кевин? Жан бросил на него взгляд, буквально говорящий: «Серьёзно?». Кевин был последним, кто о нём думал, оставляя на растерзание Эдгару Аллану, и всего неделю назад вспоминая травмы, которые Рико нанёс Жану в прошлом. И это даже не было его идеей! Это ангелу в образе Рене Уокер пришла в голову мысль забрать Жана. Поэтому Кевин решил, что, чтобы чувствовать себя менее виноватым, он должен звонить ему еженедельно, дабы «проведать». Жан любил называть эти телефонные звонки «птички-травмы-навёрстывание упущенного», что Кевину не нравилось. Жан знал, что они с Кевином никогда не будут такими, какими были когда-то. Кевин сделал выбор, сбегая в Пальметто, просто нужно было осознать это. Джереми рассмеялся над выражением лица Жана, и просто так, как будто этот звук был сигналом, каждый Троянец расслабился. Жан вполуха слушал, как Джереми представляет своих скомандников, и вместо этого наблюдал за реакцией каждого из них, когда их глаза поближе рассматривали его. Некоторые морщили носы при виде белых бинтов, обвивавших руки Жана, в то время как некоторые вообще не смотрели. Он уже знал, кого собирается вписать в список любимых товарищей по команде. Джереми, казалось, заметил пристальное внимание некоторых, когда Жан впился взглядом в тех Троянцев, что осмелились отреагировать. Затем наклонился к Жану: — Они дадут тебе худшую линию загара, которую ты только можешь себе представить. — Вероятно, это наименьшая из моих забот. Жан услышал, как Джереми слегка хихикнул, и Троянцы превратились в массу шума. Одновременно продолжалось по меньшей мере восемь разговоров. Джереми время от времени вмешивался в них, но никогда не заходил дальше мимолётного комментария. Вместо этого он остался рядом с Жаном, даря постоянное присутствие, не давящее и не заманивающее в ловушку, а успокаивающее его. Жан находил это чрезвычайно странным. Рене сообщила Жану о беспокойстве Джереми за него после смерти Кенго Мориямы, и он не был уверен, как стоит реагировать. Но и не был удивлён. В других коротких встречах, которые у него произошли с человеком-плюшевым-мишкой в прошлом, Жан пришёл к выводу, что Джереми – человек, который много заботился. Возможно, даже слишком много. Жан видел это по тому, как вытянулось лицо Джереми, когда он узнал о жестоком обращении в Эверморе, и по тому, что Джереми держался рядом с ним, напоминая преданного ретривера (или невежественного чихуахуа). Жан наблюдал за тем, как растёт уважение Троянцев к нему просто из-за факта того, что он стоял рядом с их сияющим капитаном. В конце концов, Троянцы (и Жан) приехали в общежитие, продолжая обсуждать перспективы нового сезона, возобновление занятий и практику. Жан вполуха слушал их, в то время как Троянцы насильно пихали ему в руки стаканы. Всё началось с того, что Лайла попросила его подержать её бокал, когда она танцевала со своей девушкой, позже не прося напиток обратно, и закончилось тем, что люди просто протягивали ему свои. Жан в конце концов предпочёл держать что-то в руке, а потом возиться с тем, что смогли найти его мозолистые пальцы. К несчастью для него, он никогда не пил в Гнезде, разве что по «особым случаям» Рико. К несчастью для него, он не знал, где его предел. К несчастью для него, он очень быстро перебрал. Жан опьянел не так сильно, как другие Троянцы. Даже Джереми был слегка навеселе, но при этом самым трезвым на вечеринке. Разговоры стали более свободными, языки людей всё меньше сдерживали слова. Естественно, в обычной невезучей манере Жана, это закончилось не очень хорошо. Они с Джереми всё ещё ходили и общались с теми, кто, как тогда быстро решил Жан, состояли в его наименее любимой группе. Шла беседа о чём-то взаимно мирном, о лекторе по биологии и школьных историях, когда самый пьяный из них произнёс: — Чувак, тебе повезло, что эти шрамы не задели твою татуировку, было близко. Жан не уверен, почему это замечание так его задело. — Повезло? — он определённо был пьянее, чем думал. — Мне бы чертовски повезло, если бы их там вообще не было, придурок. Жан ожидал язвительного ответа, Жан ожидал начала драки, но никак не следующих слов нападающего: — Ребят, не знаю, как вы, но я клянусь, что это не английский. Пальцы Жана дёрнулись, и он почувствовал, как дрожат руки. Не был уверен, это из-за всех ранее полученных ударов или его гнева. — И что? Ну и что? Уже надоело, что люди считают меня счастливчиком, раз мне повезло выжить. Почему мне повезло? Людям везёт, когда они выигрывают грёбаную лотерею, а что выиграл я? Награду номер один за жестокое обращение с детьми? О, простите! Номер три, давайте не будем забывать. Но как я мог забыть? Тату же на моём лице, в конце-то концов. И знаете что? Рико оказал бы мне огромную услугу, вырезав её. Жан почувствовал, что бередит незажившие раны. — Я сыт по горло тем, что от меня требуют говорить по-английски, а я его ненавижу. Ненавижу грамматику, все эти дурацкие времена, даже не начинайте; как некоторые из вас, идиотов, произносят «круассан»!... — он продолжал пьяную тираду, ожидая, что кто-нибудь вмешается. Вероятно, Троянцы просто не знали, что делать с высоким сердитым французом, кричащим о круассанах на языке, который никто из них не понимал, но они позволяли ему продолжать дольше, чем нужно. Жан не разговаривал так долго уже много лет, о французском не могло быть и речи. Прекрасно помнил, как рот кривился при произношении ударений и смешивал буквы, что иногда проявлялось в его английской речи. Он не знал, как долго говорил, но помнил, как кто-то пытался разрядить обстановку, бормоча: «Кто-нибудь может привести сюда переводчика?» с полусерьёзной усмешкой, но в целом никто не знал, как реагировать. Кроме Джереми. Он, положив руку на спину Жана, наклонился к нему и прошептал на ухо: — Думаю, этого достаточно. Не слова Джереми потрясли Жана. Язык, на котором они были сказаны. Французский. Он замер. До него дошло, как много Джереми услышал и почему решил ответить на том же языке, на котором говорил Жан. Джереми, должно быть, увидел ужас на лице Жана. — Надеюсь, я правильно сказал «круассан». Если нет, не стесняйся меня исправить. Жан исправил его. Джереми рассмеялся, и мир Жана слегка перевернулся. Он хотел открыть рот и что-то сказать, но обнаружил, что голос охрип. Джереми, как и всегда, заполнил тишину. — Моя мама франко-канадка. Жан скривил лицо. — Да-да, я понял, — сказал Джереми насмешливым глубоким голосом. — Ненастоящий французский, бе-бе-бе. Жан изо всех сил старался подавить улыбку. — Я тоже предпочитаю французский, — сказал Джереми, словно делился секретом, которым он и был для Жана.         Закат; поцелуй   Это произошло в конце лета необычайно прохладным вечером. За несколько месяцев пребывания в Калифорнии Жан привык к воздуху, но вот к яркому небу всё ещё нет. На выездных играх в Эверморе Жан запоминал изображения облаков и сравнивал их оттенки. Он никогда не был уверен, что видит это не в последний раз. Теперь Жан смотрел на эту синеву каждый день, но небо по-прежнему оставалось самым завораживающим зрелищем на свете. Ласковое солнце по-прежнему оставалось для Жана иллюзией. Он всегда знал, что оно есть, просто никогда не имел возможности видеть его так часто. Жан любовался закатом на скамейке у двора, испытывая сильное чувство дежавю. Площадка Троянцев была меньше, чем у Воронов, светлее, чем у Воронов, и построена для игр и тренировок, а не для внезапных поножовщин. Жан долго сидел там, наблюдая, как голубой цвет переходит от пурпурного к оранжевому, и слыша, как шум города оседает, словно падающий блеск. Когда одно Солнце садилось, вставало другое. Он заметил Джереми, идущего к месту, где Жан сидел на скамейке. — Где ты был? Я искал тебя, — Джереми говорил по-французски, на языке, который они оба предпочитали, когда оставались вдвоём. Жан уже не обращал внимания на франко-канадские штучки, ему нравилось говорить с ним так. — Я был здесь. Небесно-голубые глаза Джереми метались вокруг, ища, чем ещё мог заниматься Жан. В этот момент Жан увидел весь цвет его радужек. Они были такого же оттенка, как небо, когда он покинул замок Эвермор; яркие даже в самом тёмном свете, совершенные и легко узнаваемые. Джереми позволил ему смотреть несколько мгновений, прежде чем сел рядом с ним. — Несколько часов? — Я любовался закатом. С тех пор как они встретились, Жан и Джереми выработали своего рода тайный язык, на котором говорили шёпотом. Такие слова, как: «я тоже предпочитаю французский», на самом деле означали: «подпусти меня к себе ближе» и «доверься мне». Такие слова, как: «жалость ничего не решит», означали: «я слишком погряз в этом» и, возможно, даже «спаси меня». А слова «я смотрел на закат» означали «впервые» и «останься со мной». Жан наблюдал, как в течение следующих минут небо меняло оттенки, каждый раз по-разному подчеркивая высокие скулы и волосы Джереми. Жан не хотел упустить ни секунды и не мог отвести взгляд. Джереми был очарован закатом. Старый миф о том, что нельзя долго смотреть на солнце, в этот момент явно не распостранялся на него, возможно потому, что для Жана Джереми сам был Солнцем и даже большим. Именно в такие моменты Жан обнаруживал, что увлечён своим собственным Солнцем, не заботясь о том, что ослепнет, и не в силах оторваться. Пока момент не закончился, и Джереми не оглянулся, найдя глаза Жана своими. Жан снова утонул в синеве радужек Джереми. Голубой, каким когда-то было небо; голубой цвет обещаний; голубой цвет, который он снова и снова представлял под землёй в Гнезде; голубой цвет неопределённого будущего и свободы. И Джереми сократил расстояние между ними. И мир снова обрёл смысл. Это был свежий воздух в лёгких Жана, которого он никогда не имел; голубое небо, которого он никогда не видел; французский, украденный с его языка; и лекарство для его заживающих ран.         Закат; финал Троянцев   Это была выездная игра. Все говорили ему, что он не должен играть, а он отвечал, что справится. Жан не мог показать ни малейшего сомнения или беспокойства, ибо иначе Джереми заставил бы его сидеть на скамейке запасных всю игру. Втайне Троянцы должны были знать, что Жан обязан быть на корте в этот вечер. Он знал Эвермор лучше, чем тыльную сторону своей ладони; знал, где настил был мягче, где были царапины на плексигласе, некоторые из которых сделал лично. Жан не понимал, что знает всё это, пока не увидел снова. Помнил, что стал пустым, замкнутым и вернулся к тому, каким он был в Гнезде. Говорил мало, не показывая эмоций на лице. Как только Троянцы переоделись, они стали обсуждать тактику и планы на лето. Жан не участвовал, но слушал, он уже не мог игнорировать своих товарищей по команде. Джереми облокотился на шкафчики, с опаской поглядывая на Жана. — Не стой там, Джер, — заметил Жан, не используя их стандартный французский, поскольку Лайла считала невежливым говорить на другом языке в присутствии других людей. — Почему? Что за глупый вопрос? — Я имею в виду, все знают, что именно там он хранит свои нож... — затем Жан остановился, моргнул и посмотрел куда угодно, только не на Троянцев, особенно не на Джереми. Он мог представить себе каждое из их лиц. Выбрал свои ботинки и решил, что может пялиться на них вечность, если ему захочется. Джереми каким-то образом предсказал, что произойдёт нечто подобное. Он усадил Жана на скамейку, бормоча что-то по-французски ему в волосы и прижимая к себе. Жан не возражал, что его товарищи по команде видели. Они уже знали об их отношениях, и не похоже, что могли перевести слова Джереми. — Позволь мне играть. — это было всё, что он ответил. — Но Жан... — Позволь доказать, что я могу. — Ты остановишься, если тебе понадобится? — Да. Жан практически видел, как Джереми мысленно взвешивает все «за» и «против», но в конце концов пожевал губу и кивнул. — Мы сможем победить. Жан был выставлен на первую и заключительную четверти. Игра началась яростно, в особенности для него. Но он знал их уловки. Все упражнения, которым он их научил, все движения, которые использовал Рико и которые они даже близко не довели до совершенства за год, что тот был мёртв. Они также приходили к жалким оскорблениям, вроде «предатель» или классического «номер три», но Жан уже давно превратил татуировку в подсолнух, и эти комментарии не ранили так глубоко, как раньше. Касаемо предателя... Что он должен был предать? Поэтому он выплёвывал ответные оскорбления и смеялся над особенно «удачными» из тех, что бросали в него Вороны. Жан знал, что играет на пределе своих возможностей, и все игроки Эдгара Аллана тоже это знали. Он надеялся, что Тэтсуи наблюдает. Двор – старая территория, на которую Жан вернулся, чтобы отвоевать её. Этот корт был сделан из его крови, его слёз. И никто даже близко не подошёл к нему. Он мог играть с закрытыми глазами, так, словно это – аргентинское танго, вращая клюшкой и доминируя на корте. В первой четверти Вороны не забили ни одного гола, а к заключительной это уже не имело значения. Вороны сломали свои крылья и упали. Дважды, и себе подобным в том числе. Ферзь и Ладья поставили шах Королю. И если вы спросите его, то именно в этот момент Жан действительно стал Троянцем. Он представлял, что Кевин чувствовал то же самое. Кевин, который был на трибунах, уже не со своей сторожевой собакой, а с Тэей. Произошли рукопожатия, и Жан почувствовал, как несколько Воронов попытались сломать ему пальцы в стиле Рико. — Хорошая игра, — фраза Джереми эхом отдавалось в его голове, когда он повторял это каждому Ворону. Жан чуть не расхохотался, когда Джереми заговорил с их новым капитаном. После обмена «любезностями» Жан посмотрел на трибуны, свет частично ослепил его, но он всё равно нашёл Кевина. Он смутно осознавал, что на двух экранах появились их лица. Кевин кивнул ему. И Жан не смог удержаться от улыбки. Он не возражал, что камеры запечатлели каждый ракурс. Это стоило того, чтобы увидеть, как Кевин ухмыляется в ответ. Жан знал лицо его лучше, чем своё собственное, и знал, что эти два жеста означают принятие. Кевин гордился им. Шесть месяцев назад Жан посмеялся бы над этой мыслью, но «птичьи звонки после травм с навёрстыванием упущенного» оказались более эффективными, чем он изначально думал. И там, где Жан с Кевином изначально считали, что у них слишком много прожитого, чтобы снова стать братьями, они нашли место для исцеления. — Чёрт возьми, ты только что улыбнулся? — крикнула Альварес, чем вывела его из транса. И он отправился праздновать со своей командой. Жан первым обнял Джереми и поймал себя на том, что ему хочется закричать об этом во всю глотку. Джереми не был в курсе истинной причины подсолнуха на скуле Жана. Но когда-нибудь определённо узнает об этом. Джереми стал Солнцем в тёмной жизни Жана, светом в конце туннеля. Поэтому, соответственно, Жан был подсолнухом, который искал своё Солнце. Троянцы переоделись и прошли через интервью. Жану сказали, что его игра была «одной из лучших в истории NCAA». Он отвечал на вопросы о своей татуировке, уклоняясь от правды и постоянно возвращая разговор к экси. Один глупый репортёр сказал: «Жан, в последние месяцы твой акцент стал сильнее. Мы все знали, что ты француз, но не настолько». На что Жан просто ответил по-французски: «Пошёл ты». От этого комментария Джереми поперхнулся водой. Когда он наконец покидал стадион, что, как знал Жан, могло быть последним разом, он чувствовал удовлетворение. В конце концов, корт не победил его. Количество крови, потерянной им на стадионе, было неисчислимо, но дело было не в Дворе, а в людях, которые там находились. Кевин нашёл его за пределами стадиона. Троянцы собирали вещи, чтобы уйти, а зрители надеялись перекинуться парой слов с игроками. Но прежде чем Жан успел что-то сказать, Кевин подбежал и обнял его. Это объятие стало последним кусочком головоломки, последней главой «Идеального Корта», его пребывания в Эверморе. Жан с удивлением обнаружил слёзы на своих глазах и знал, что Кевин такой же. — Мне так жаль, — сказал ему Кевин. — Я знаю. И их история заключалась в этих пяти словах, прошёптанных по-французски, не предназначенных ни для чьих ушей, кроме их собственных. Сверкнула камера, и фотография обнимающихся Кевина Дэя и Жана Моро стала исторической. В течение нескольких месяцев она красовалась на страницах журналов, признавая заключительный эпизод «Идеального Корта». И в последующие годы эта фотография всё ещё появлялась в спортивных изданиях.