Весьма занятно

– Не думаешь, что однажды ты за это поплатишься? – Кажется, тебе придется уточнить. А то список того, что ты имеешь в виду, может быть очень длинным – и за пару суток не составим, – мурлычет Сукуна, вполне довольный жизнью – что, в общем-то, идет вразрез с элементарной логикой. Фушигуро уже дважды его наебал – а это, по меркам тысячелетнего проклятия, должно быть довольно стыдно. А еще должно злить до желания сознание Фушигуро все же удушить… Но пусть кто попробует сказать Сукуне, что он стыдиться чего-либо должен – или в принципе что-либо должен – Сукуна поржет. И порубит за такие высказывания на салат, который потом Фушигуро на блюдечке предоставит – чтобы посмотреть на его кислую рожу и поржать еще больше. Где-то позади остался сопляк – вполне себе живой, так что у них с Фушигуро один-один. На счету Сукуны – подбитый ангел. На счету Фушигуро – спасенный сопляк. Забавно же, ну. Куда веселее, чем в голове сопляка – Сукуна по веселью скучал. Это их занудное шаманское дерьмо и вечный бубнеж сопляка изрядно утомили. Фушигуро хотя бы вещает уверенно. С апломбом. Зная, чего хочет. Или, как минимум, в это веря. Даже если остается при этом нудным шаманом – но шаманом с огоньком в виде прорывающейся временами тьмы глубоко внутри. Правда, эта их сделка как-то пока не слишком работать хочет – по крайней мере, особой выгоды никто из них еще не получил. Но, с другой стороны, когда все идет по плану и все правилам следуют, не включая хитрость и не ища никаких лазеек – то какое же в этом веселье? – За то, что недооцениваешь своих противников, – отзывается тем временем Фушигуро, и Сукуна не удерживается – закатывает глаза, сходу понимая, о чем речь. – Ты опять о сопляке, что ли? – скучающе отзывается он – пожалуй, следовало такого ожидать. – Это не я его недооцениваю – а ты переоцениваешь. Никогда не понимал, с чего ты так к нему прицепился. – И не поймешь. – Да-да, опять эти ваши скучные человеческие парадигмы. Что-то там про человечность, про преданность, ну и дальше по списку, можно не продолжать, – откровенно говоря, такая ерунда уже начинает раздражать – и Сукуна не может сдержать это раздражение, в голос пробивающееся. Что за нахуй с Фушигуро не так? У него может быть буквально все – сила, власть – а он зацикливается на других людях, которые его только на дно тянут. Еще и за таких, как сопляк. Ладно там Годжо, как бы Сукуна к нему ни относился – объективно он должен признать, что тот силен. Но сопляк? Он же только что наглядно продемонстрировал, что ни черта из себя не представляет. Даже с помощью Фушигуро, который дал ему изрядную фору, ослабив Сукуну – он ничего сделать не смог. Ничего. Зато… – К слову, о преданности. Все еще продолжаешь за него цепляться даже после того, как сопляк всерьез вещал здесь о твоем убийстве? О том, что не убивает меня в твоем теле – и твое тело заодно – только потому, что не может, а не потому, что не хочет? – принимается провоцировать Сукуна, заискивающе нашептывая Фушигуро то, что, потенциально, может по нему ударить – исключительно из желания проверить, а ударит ли и впрямь. Из желания проверить его реакцию. И Фушигуро определенно разочаровывает – но в то же время вызывает толику уважения за идиотское упрямство, за желание стоять на своем до последнего, когда он вполне предсказуемо, без сомнений отвечает: – Убить тебя, как только представится возможность – его долг. И если ты будешь в моем теле, это не должно его остановить. – И, тем не менее, сам ты просил Годжо спасти сопляку жизнь, когда вы были знакомы лишь сутки. И факт наличия меня в его голове тебя не остановил, – чуть нараспев отвечает Сукуна, насмехаясь – и может с некоторым удовлетворением ощутить, как Фушигуро прошибает удивлением. – Откуда ты… – начинает он, но тут же сам себя обрывает; поправляет. – Блядь. Точно. Это Юджи был без сознания. Не ты. Все-таки, Фушигуро быстро соображает – Сукуне определенно это импонирует. Но – в данном случае все же недостаточно быстро. Впрочем, Фушигуро явно еще не закончил. Он отмахивается: – Это неважно, – и, ну да, теперь-то уже и впрямь неважно – поздновато сообразил, ага; но Фушигуро также шипит: – Тогда я еще не понимал, что ты из себя представляешь и какая ты мразь. И Сукуне на это остается разве что рассмеяться. – Хочешь сказать, убил бы сопляка сейчас, если бы это убило меня? Ты меня обманываешь – или себя, Фушигуро? Тот молчит. И молчит. Сукуна смеется громче, улавливая в этом молчании оттенок поражения – и тут же добавляет снисходительно: – Ладно тебе, Фушигуро. Расслабься. Мы оба с тобой знаем, что сопляк только пиздеть способен – и на практике он тебя убить не смог бы. Еще пара секунд молчания – а затем Фушигуро наконец отзывается повторным: – Ты опять его недооцениваешь. Что ж. Стоит признать – упрямства в нем явно с лихвой. И раз уж Фушигуро настолько настаивает – Сукуна, так уж и быть, всерьез задумывается, прикидывая вариации событий, проворачивая ситуацию с разных сторон. Рассматривая ее с разных углов. – Ладно, допустим, – все же уступает он, кивнув; лениво оглядывает местность – вокруг никого, заслуживающего внимания – и возвращает это внимание Фушигуро. – Предположим, сопляк действительно мог бы дойти до такой точки отчаяния, когда и впрямь ради моей смерти решился бы на твое убийство. Но как думаешь, что было бы с ним после? Всерьез считаешь, что такого, как сопляк, это бы не сломало? Желание Фушигуро тут же начать спорить отчетливо ощутимо – и Сукуна только недовольно щелкает языком, опережая его. – Если ты сейчас опять скажешь, что я его недооцениваю – то это будет уже третий раз минут за пятнадцать. Ты побьешь собственные рекорды занудства, Фушигуро, – показательно весело – но с оттенком раздражения провозглашает он. Когда Фушигуро вполне предсказуемо ничего на это не отвечает – Сукуна насмешливо фыркает, продолжая: – Он не ты, Фушигуро. Это ты умеешь балансировать на грани – и не заваливаться за ее тенистый край. Но сопляк? Я видел таких. Много таких за долгое время моего существования. Такие не умеют на грани балансировать – не смогут к ней даже подобраться, не упав при этом. Они живут контрастами и полюсами. Либо черное – либо белое. Либо добро – либо зло. Полное отсутствие умения различать полутона, а любые попытки этому научиться приводят к слому. Именно вот такие, каким ты считаешь сопляка – все из себя светлые и хорошие, верящие в этот мир и желающие его спасти – падают быстрее всех и быстрее всех становятся тем воплощением зла, против которого сами же и боролись, стоит им только увидеть гнилую изнанку мира. Когда их вера в мир за один миг переламывается – то желание этот мир спасти тут же превращается в жажду его уничтожить вместе со всей этой гнилью. Можешь ли ты доказать, что сопляк какой-то другой? Что он не сломается вот так, если ему придется убить лучшего друга, чтобы убить зло – потому что именно настолько мир гнилой и серый, что самое прекрасное и самое ужасное в жизни сопляка воплотилось в одном? Крохотную персональную тираду Сукуны встречает тишина – но он не против. Пусть Фушигуро обмозгует – благо, есть, чем. На самом деле, он ведь действительно далеко не тупой, и, хоть мальчишка еще совсем мелкий – видел уже достаточно, так что, вполне возможно, в глубине души осознает все то, о чем Сукуна сейчас сказал. Тем не менее, когда Фушигуро наконец подает голос… – Иногда мне кажется, что некоторые вещи ты проговариваешь только потому, что тебе нравится слушать звук собственного голоса, – произносит он ровно и сухо, но при этом до странного беззлобно – и Сукуна с абсолютно искренним весельем фыркает. Все-таки, в этом колючем чувстве юмора Фушигуро тоже что-то есть. Например, доля истины. Хах. Сукуна уже хочет что-нибудь в том же духе выдать – на языке даже вертится парочка подходящих реплик, – но не успевает, когда Фушигуро вновь отзывается. И при этом вдруг съезжает на совсем другую колею. – У тебя когда-нибудь были друзья? И все веселье Сукуны тут же испаряется – ну надо же, от колючего юмора вновь к занудным сентенциям; от разочарования ему хочется размозжить чей-нибудь череп о стену – но поблизости все еще ни одного подходящего кандидата. Что за скука. Вопрос звучит до приторного наивно, едва не по-детски – и, ну правда, серьезно? Разве ты не выше этого, а, Фушигуро? – У меня были верные слуги, – с уже совсем отчетливым раздражением выплевывает Сукуна – они ходят по чертову кругу. – Поверь, это гораздо ценнее. – Верю, что ты в это веришь, – просто отзывается Фушигуро – вот вроде бы, соглашается, но делает это так, что у Сукуны зубы скрипят; талант, определенно! – И как долго ты сам был бы этим слугам верен? Как долго их защищал бы? Ровно до тех пор, пока выгода от их защиты не начнет уступать ущербу, этой защитой наносимому? – Вот видишь, Фушигуро. Мозги, вроде, есть – а так нравится притворяться тупым, – фыркает Сукуна, потому что, да, в целом концепцию он высказал верную. Это рационально. Взвешенно. Расчетливо. Все то, что в Фушигуро есть – но чему он не позволяет в себе раскрыться и укорениться. Сукуна может услышать, как в молчании Фушигуро крутятся его шестеренки – а затем он наконец задумчиво, размеренно говорит, будто взвешивая каждое слово. – Возможно, кое в чем ты был прав. Ох, ну надо же. Какая же ебучая честь, – думает едко Сукуна, потому что, ну, это Фушигуро. Здесь явно должно быть «но» – и вновь должен выстрелить этот его талант соглашаться так, чтобы подъебнуть того, с кем согласился. Но вслух Сукуна лишь произносит самодовольно: – Я всегда прав. Тебе опять придется уточнить, Фушигуро. – Прав в том, что Юджи, вероятно, не сможет меня убить, – все так же вдумчиво произносит Фушигуро. – Но кое в чем мы были неправы оба. Возможно, он и не должен. Возможно, его сила не в том, чтобы суметь убить меня – а в том, чтобы сохранить свою человечность и найти другой способ тебя уничтожить. Мгновение-другое Сукуна молчит, немного оторопело переваривая услышанное – Фушигуро что, действительно это сказал? А затем изо рта вновь сам собой вырывается гогот. – Все-таки, иногда ты даже наивнее сопляка бываешь, Фушигуро. Но, нужно отдать должное – веселишь ты меня куда лучше, чем он. – Рад, что хотя бы кому-то из нас весело, – саркастично огрызается Фушигуро – и Сукуна гогочет громче. Ему кажется, что на этом их разговор окончен – потому что Фушигуро затыкается и ни на какие провокации больше не реагирует. Вероятно, Фушигуро теперь опять начнет его игнорировать – пока еще какой сопляк на горизонте не замаячит, ага, – хмыкает Сукуна мысленно. И, нет, он ни капли не разочарован. С чего бы? А затем, чуть позже, когда никакой реакции от Фушигуро он уже не ждет – тот вдруг зовет тихо, с какими-то странными интонациями в голосе. – Сукуна. – Покорно слушаю, – с насмешливой едкостью отзывается Сукуна – но все же немного напрягается; слишком уж нетипично для себя Фушигуро звучит. Да и тот факт, что он Сукуну добровольно позвал, без яда, без сопротивления, без обороны… Напрягает, да. А тем временем, Фушигуро все еще странным голосом продолжает. – Ты когда-нибудь кем-нибудь по-настоящему дорожил? Настолько, что смог бы убедиться, будет ли выгода всегда для тебя перевешивать ущерб? Будешь ли ты всегда выбирать рациональный, взвешенный путь – даже если ценой станет смерть такого человека? Ха, так вот оно что. Оказывается, Сукуна зря напрягался. Фушигуро просто ведет себя как… Фушигуро. И выдает типичные для себя вещи. – Думаю, ты знаешь ответ, Фушигуро, – насмешливо хмыкает Сукуна, рассчитывая, что этого будет достаточно. Смахивая этот вопрос в ту же стопку, куда улетели все остальные бессмысленно-идеалистичные вопросы и реплики, которые Фушигуро озвучил раньше. Тот молчит пару секунд – а затем… – Думаю, знаю, – все так же тихо и с все теми же странными интонациями эхом отзывается Фушигуро – и больше не говорит ничего. Ну, вот и чудно. Сукуна считает – теперь нелепый обмен репликами завершен. И абсолютно ничего выдающегося, заслуживающего внимания ни в вопросе Фушигуро, ни в его реакции на ответ не видит. Абсолютно. Вот только где-то там, на задворках сознания Сукуны, вдруг против воли царапается мысль о том, что раз такого человека никогда не было. …то, значит, и шанса убедиться не было тоже.