Весьма занятно

– Я все еще не могу понять. – Что именно, Фушигуро? – мурлычет Сукуна в ответ, вполне довольный тем, что после затянувшегося молчания Фушигуро наконец вновь подал голос; да еще и сделал это первым. – У тебя, вроде как, есть кое-какие зачатки извилин в голове. Озвучивай свои вопросы – посмотрим, достаточно ли этих извилин, чтобы обработать мои ответы. – Если ты пытаешься меня оскорбить – то попытка даже на тройку не тянет. По стобалльной шкале, – ворчит Фушигуро как-то совсем беззлобно, будто и не с тысячелетним проклятием разговаривает – вроде как злейшим врагом, вроде как тем, кто захватил его тело, ну и дальше по списку. И в то же время смех, в ответ вырывающийся из Сукуны – тоже звучит незнакомо для него самого; слишком уж искренне и легко. Что ж. Он подумает об этом как-нибудь потом; кажется, эта свалка «подумать потом» становится какой-то слишком уж масштабной. Ну да и похер, в общем-то. – О, так ведь это был комплимент, Фушигуро! Думал, ты уже научился их распознавать. Или я все же переоценил количество и качество твоих извилин? – дразнит Сукуна, и когда Фушигуро в ответ фыркает – он вдруг осознает… что и сам на секунду забыл, где они и кто они. Забыл, что его собственной целью должно быть – уничтожить сознание Фушигуро и использовать это тело, чтобы пролить реки крови, чтобы захватить власть над миром. Ну и дальше по списку, да. Вместо этого Сукуна страдает тем, что по крышам лениво прогуливается, избегая прямых столкновений с кем-либо и каких-либо активных действий – и вполне наслаждается разговорами с Фушигуро. Ебануться, блядь. Как он до этого докатился? Когда же Фушигуро опять отзывается – выясняется, что мысли его, кажется, текут где-то в том же направлении. – Сейчас проверим, что там у меня с извилинами, – многотонно проговаривает он – а затем вдруг вот это, слишком уж прицельно попадающее. – Почему ты вообще решил заключить со мной сделку, Сукуна? – Кажется, мы уже выяснили, что это выгодно для нас обоих, – предельно равнодушно отвечает Сукуна – но ощущает, как где-то там, дальше, глубже, просыпается что-то сродни их бессмысленному человеческому предчувствию – и неприятно царапает, заставляя моментально помрачнеть. Это что-то подсказывает Сукуне – ему не понравится то, куда Фушигуро ведет. Это что-то подсказывает Сукуне – Фушигуро бы сейчас заткнуть. Сукуна его не затыкает. Фушигуро вновь говорит. – А еще мы оба понимаем, что, хоть я и смог ненадолго перехватить контроль над телом, а позже ослабить тебя для Юджи – я все еще мало на что способен. Особенно, если сравнивать с тысячелетним демоном, этим телом управляющим, – ага, ну, Сукуна-то точно это понимает – но теперь он знает, что это также понимает и Фушигуро. Что, в общем-то, нихрена ничего не упрощает. – Так почему, Сукуна? – продолжает тем временем напирать Фушигуро, и от недавней до странного легкой, почти веселой атмосферы между ними не остается и единого следа – вместо нее появляется тяжесть и духота. Появляется немного сгустившегося мрака. – Ты не умеешь просто наслаждаться редкой выпавшей тебе удачей, а? – спрашивает Сукуна все еще настолько максимально равнодушно, насколько может – но уже ощущает, как раздражение начинает подниматься, вскипать в глотке. – Я не верю в удачу, – отрезает Фушигуро. – Я верю в усилия и в результат. И мои усилия в данном случае не соответствуют результату, – продолжает он предельно холодно, расчетливо, рационально – в другой ситуации Сукуна, может, даже немного зауважал бы Фушигуро за такое сочетание, но сейчас его все сильнее хочется придушить. – Ты знал, что случившееся с… – короткая пауза, судорожный вдох – Фушигуро продолжает все так же ровно, будто заминки и не было: – с Цумики ударило по мне, воспользовался ситуацией и захватил мое тело тогда, когда я был уязвимым и с наименьшей вероятностью оказал бы сопротивление. Это – вписывается в общую картину. И во все, что я о тебе знаю – вписывается тоже. Сукуна не может вспомнить, когда бы Фушигуро говорил так много; до сих пор их разговоры состояли преимущественно из его собственных монологов и редких, зачастую едких реплик Фушигуро. На самом деле, даже за время своего пребывания в голове сопляка – Сукуна не может вспомнить таких пространных речей от Фушигуро. А сейчас – вот. Ну просто в ударе. Но, конечно же, именно по тому поводу, по которому хочется меньше всего – потому что он не может же по-простому, черт возьми. Чтоб тебя, Фушигуро. – Ну и что же ты обо мне знаешь? – скептично хмыкает Сукуна – частично ради того, чтобы перевести внимание Фушигуро на что-то другое. А частично – потому что Сукуне все же, на какую-то тысячную долю, но любопытен ответ. Даже если он почти уверен, что уже его знает. – Ты – жадный до власти и крови садист, – ничего не выражающим тоном отвечает Фушигуро. И Сукуна опять хмыкает. Да, именно чего-то такого он и ожидал. И, ну, что ж – вполне справедливо. Вот только Фушигуро еще не закончил. – Но в первую очередь ты – хитрый, расчетливый ублюдок, который пойдет на все ради достижения своей цели. Если перед тобой будет выбор: либо убить сто человек, чтобы повеселиться – но стать на шаг от своей цели дальше. Либо же пройти мимо такого веселья – но стать на шаг к своей цели ближе. Я думаю, ты выберешь второе. Это… Уже не то, чего Сукуна ожидал. И это, в общем-то, весьма к цели близко. Кровавое веселье – это всегда хорошо, всегда в радость. Но если оно идет в разрез с планами, а тем более этим планам вредит – то отменяется. Или откладывается – там уже как пойдет. Память Сукуны в ответ могла бы подбросить ему множество подходящих под это случаев за его долгую тысячелетнюю жизнь – но вместо этого подбрасывает она почему-то Сибуя. Сопляк тогда, конечно, был в ужасе от того, что сотворили его руки, даже если не его разум – и Сукуна знал, что так будет. Оглушительный ужас на лице сопляка, колоссальная смесь ужаса и вины внутри него – как крайне приятный бонус. Но. Сукуна все же не убил тогда ни на одного человека больше, чем должен был, чтобы спасти то тело, в котором наконец пребывает сейчас. И он был уверен, что в этом Фушигуро окажется таким же, как и сопляк; был уверен – ужас и вина от вида убитых накроют его настолько, что станет не до анализа. И, о да, ужас есть, ровно как и мощное чувство вины – мощнее, чем у сопляка, но и куда лучше замаскированное, в глубь от самого себя спрятанное. Но даже так – Сукуне все еще не нужно копать глубже в сознание Фушигуро, чтобы ощутить отголоски этого. И, тем не менее – кажется, Фушигуро все же сумел увидеть дальше, сумел увидеть больше. Сумел разглядеть что-то за пеленой ужаса и вины. Любопытно. Кажется, Сукуна все же его недооценивал. – Уверен, что хочешь добавить это «но»? – хмыкает Сукуна, совсем помрачневшее настроение которого вдруг отчего-то скакнуло на пару градусов вверх – и Фушигуро колеблется всего какую-то долю секунды прежде, чем твердо ответить: – Уверен. Хах. Если бы Сукуна не был настолько внимателен, если бы настолько тщательно его реакции не отслеживал – он эту долю секунды даже не заметил бы и правда в абсолют уверенности поверил бы. Ну, если бы в Фушигуро не было совсем никаких сомнений – Сукуна бы разочаровался. Безоговорочно верить даже собственным глазам – занятие до крайности наивное. – Но это только делает тебя куда более опасным ублюдком, чем если бы ты был просто бессмысленным садистом, – добавляет Фушигуро, и – ха – более, чем справедливо. Хорошо, что он это понимает – хотя, вообще-то, должно быть плохо, потому что это совершенно не на руку Сукуне. Но, тем не менее. – И именно поэтому я не понимаю, – продолжает тем временем Фушигуро. – Как раз в «но» не вписывается то, что ты делаешь сейчас. В то, что до сих пор позволяешь мне говорить. В то, что ты… – опять судорожный вдох – и опять ровное, будто заминки не было: – Собираешься помочь мне спасти Цумики. Сукуна опять мрачнеет. Блядь. Он не может просто успокоиться, а?! Все-таки, тот факт, что у Фушигуро извилины имеются – иногда работает против Сукуны. Вот как сейчас. – Что ж. Я тебе подыграю, – максимально насмешливо бросает Сукуна, игнорируя желание зарычать сквозь стиснутые зубы. – И что же, по-твоему, я должен был бы делать? Секунда. Другая. Третья. Фушигуро молчит. Сукуна не мешает ему. Что ж, отлично, раз он сам этот разговор начал – то пусть сам это и озвучивает, Сукуна его ни к чему не принуждал. Сукуна, блядь, был настолько снисходителен, что до сих пор позволял Фушигуро творить, что ему только вздумается – но если тот настолько мазохист, что сам нарывается? Да всегда пожалуйста. Кто Сукуна такой, чтобы мешать ему добровольно напарываться грудиной на ржавые штыри? – Ты должен был бы убить Цумики, – голосом тише и глуше – но все еще твердо говорит Фушигуро. – Чтобы окончательно меня сломать и утопить мое сознание поглубже. – Не был уверен, хватит ли тебе яиц озвучить это. Я впечатлен, Фушигуро, – с едким сарказмом отзывается Сукуна. Потому что – да, это входило в его изначальные планы, которые начали формироваться в голове, как только он в этом теле оказался – наконец оказался; ну, или гораздо раньше, если уж честно – когда только обдумывал провернуть происходящее сейчас. Не в первых рядах, на самом деле – потому что Сукуна не думал, что Фушигуро в принципе признаки жизни подаст. Но, как буфер, как запасной план, чтобы перестраховаться на всякий случай и не получить пинок позже, в самый неподходящий момент; чтобы быть полноправным и единственным хозяином этого тела – да, конечно. Это было рационально. Взвешенно. Было – и все еще остается. Но… Блядь. И Сукуна продолжает мрачно, с угрозой. – И что же? Хочешь, чтобы я именно это и сделал? Едва не умоляешь меня об этом всеми своими попытками хер знает до чего докопаться, а, Фушигуро? В конце концов, наша сделка ведь ничем не закреплена… – Вот именно! – и вдруг Фушигуро, до этого максимально спокойный и равнодушный – срывается в нетипичный для него глухой рык. И эту глыбу довести можно – хмыкает Сукуна мысленно, что, в общем-то, он уже наглядно и увидел, когда Фушигуро решил, что потерял сестру; а вместе Сукуна – увидел и свой шанс. А Фушигуро уже продолжает, все еще рычаще и с тем оттенком отчаяния, которое должно бы Сукуну порадовать. Всегда, со всеми же радовало. Всегда. Со всеми. Черт возьми. – У меня нет никаких гарантий. И я не могу знать, что ты не пытаешься отвлечь меня своими разговорами, обещаниями, сделками – а сам не планируешь убить ее, как только сможешь! Это… Рационально. Логично. Взвешенно. Верно? Фушигуро всего лишь трезво мыслит головой – или пытается. Так и должно быть. Иначе бы он нихрена не стоил. Иначе ничем бы не отличался от сопляка и всех, подобных ему. Вот только почему-то, когда Сукуна бросает ядовито и насмешливо: – Что, не доверяешь мне, Фушигуро? – он и сам может уловить крохотную, абсолютно иррациональную, ему самому непонятную каплю горечи, скользнувшую в голос. Секундная пауза. И затем Фушигуро в ответ швыряет собственным вопросом: – А у меня есть причины для обратного? – и голос его вновь звучит тише, уравновешенней, без скользнувшего в него недавно рыка. Справедливо? Более чем. Тогда какого ж внутри так незнакомо саднит там, где у тысячелетнего проклятия по определению саднить не должно, а? – Ты прав, – холодно и отстраненно отзывается Сукуна. – Я изначально планировал убить твою сестру. – Тогда почему передумал? – спрашивает Фушигуро еще тише и, если бы Сукуна знал его хуже – решил бы, что где-то в твердости его голоса появился разлом, в который пробилась уязвимость. Правда в том, что Сукуна не знает ответа на этот вопрос. Правда в том, что, если бы Фушигуро не отозвался в его голове – Сукуна сделал бы все, чтобы этого никогда и не произошло; все, чтобы сознание Фушигуро никогда больше не побеспокоило его, чтобы не имело ни малейшего шанса как-либо нарушить его планы. Но Фушигуро отозвался. Но Фушигуро провернул этот свой самоубийственный трюк, приведший Сукуну во что-то, слишком похожее на восторг; восторг, какого он не испытывал очень, очень давно – а может, никогда. Это же что-то человеческое? Или не только? Или Сукуна попросту забывается, начинает терять ориентиры, которые веками выстраивались – а теперь вдруг рушатся? И из-за кого, блядь, рушатся? Потому что суть в том, что Фушигуро – вот он. Здесь и сейчас. А Сукуна… Сукуна ведь и впрямь больше не планировал его сестру убивать. Хотя это противоречит всем возможным гребаным планам – но тут в принципе любые гребаные планы рушатся к чертям. И Сукуна вообще сам хер знает, что творит. Фушигуро – отозвался. И что-то пошло пиздецки не так. И Сукуна мог бы выбрать для ответа любой из этих пунктов. Мог бы все это Фушигуро высказать. Мог бы даже рассказать о том, кто в теле его сестры сидит – не только за Фушигуро тут таскаются утомляющие поклонницы, ха. Сукуна мог бы. Но он и так слишком многое Фушигуро позволял, не так ли? Даже сам Фушигуро, черт возьми, это заметил. И не мог, конечно же, замеченное просто оставить, блядь, в покое. Теперь же в покое это оставить не может и Сукуна. Так что вслух он произносит лишь безразличное: – Может, я и не передумывал. А ответом ему – обмораживающая тишина.