Sorry, I'm not into short guys

1 декабря, ночь

«Я хочу, чтобы ты знала, На что я готов пойти ради тебя, как сильно бьётся моё сердце,  Бьётся моё сердце… И я хочу, чтобы ты знала,  Что когда ты рядом, я не могу вымолвить ни слова,  Вымолвить ни слова…»       Последнее, о чём ты думаешь в момент безумного возбуждения – это о том, что испытаешь дискомфорт. Ты не допускаешь и единой мысли о том, что что-то может пойти не так, правда? ­­       Вот он, «первый раз», который так красиво обыгрывают в фильмах, поэтично описывают в романах и мелодично исполняют на сцене.        Данная пиар-акция заставляет и меня ожидать от первого раза чего-то волшебного. Кажется, вселенная изящно закручивается лишь вокруг нас и вот-вот схлопнется, одарив разочарованием и конфузностью.        Забудь. Забудь и попытайся получить удовольствие. Расслабься. Не нужно сбивать то возбуждение, которое Аккерман возводит своими касаниями и мягкими поцелуями. Он старается изо всех сил. Он пытается сделать всё, чтобы я чувствовала себя так, как чувствуют героини художественных произведений.  — Л-леви, — всё, что удаётся прошептать прямо в губы перед тем, как я ощущаю сильное натяжение.        Аккерман прижимается ко мне, поддерживая одной рукой за бедро. Я утыкаюсь в его плечо, протяжно мыча. Кажется, ногти скоро пронзят спину коротышки.   — Я надеялась, что твой хуй пропорционален росту, — голос больше напоминает змеиное шипение. Кажется, ещё мгновение, и я расплачусь.  — Не забывай дышать, — шепчет он, судорожно покрывая шею и скулы поцелуями. Я сглатываю в попытке перестать щуриться. — Ханджи, послушай меня. Хочу заранее развеять все твои сомнения и переживания. Ты выглядишь роскошно. Я обожаю твоё тело, лицо, волосы, — давление снизу уменьшается. Аккерман вновь приникает губами к груди, — твой характер оставляет желать лучшего… — ровно, как и твой, — но интеллект восполняет это.  — Надеешься заговорить мне зубы? — я, наконец, открываю глаза и встречаюсь с проникновенным взглядом Леви. Радужку застелил зрачок. Никогда не видела его глаза столь тёмными.  — Они тоже прекрасны.        Лишь на мгновение улыбка скользит по лицу коротышки. Губы вновь сталкиваются друг с другом. Аккерман мягко орудует языком, внизу вновь чувствуется жутчайшее натяжение. Невозможно. Я не могу так долго выносить это. В попытке набрать немного воздуха я отстраняюсь, кусая и оттягивая нижнюю губу Леви.  — Аккерман, ты м-можешь вставить как следует, чтобы эта… плева больше не портила мне жизнь.  — Э-это, конечно, плёвое дело, но ничего инородного не ощущаешь?  — А? — вопрос застывает в моих глазах. В глазах Леви поблескивают огоньки азарта. Я хмурюсь, инстинктивно сжимаясь. Теперь всё становится понятно. — А, ой! О-о-ой, ой-ой-ой, т-ты… ты как это? Я…        Я чувствую, как стыд вперемешку со стеснением накрывают меня. Ладони сами накрывают лицо.  — Господи, Леви, прости-и-и, — протягиваю я. — Наверное, это должно было звучать как-то так: «Сэмпай, твой член такой большой! Войди в меня скорее и наполни своей спермой! Ах, сэмпай, как больно! Кажется, у меня кровь…» — Очкастая… — Аккерман кривится, то ли от облегчения, то ли от смеха. Да и, возможно, «кривится» – не самый подходящий глагол. — Всё же лучше, чем те истории, которыми запугивают в интернете? — коротышка оставляет невесомый поцелуй на каждой из ладоней. — Посмотри на меня.        Посмотреть на него…        Руки боязливо покидают лицо. Концентрация возвращается, и теперь я сполна ощущаю то «инородное». Э-это… я не совсем уверена в том, насколько это приятно, но точно необычно.        Всё так и должно быть? Почему он, ну, не начинает двигаться, например? Ждёт, пока я привыкну? А может, он уже двигается, и я просто ничего не чувствую? Может, моя вагина и все прилегающие приколы просто атрофировались? — Ханджи, я же вижу, что-то не так, — Леви касается большим пальцем щеки и плавно скользит последним к моим губам. — Ты теряешь настрой, верно? — шепчет он.        Не хочу признавать, но кажется, да. Я слишком много думала не о том. Точнее, о том, но не в том ключе, который необходим.        Остаётся лишь кивнуть Аккерману и собственным мыслям.  — Прости, — губы сжимаются в тонкую ниточку. Я делаю виноватое лицо и целую руку коротышки, — прости, мысли, они… Такая мешанина, понимаешь? Я не в силах высказать, что чувствую. Мне очень стыдно, прости ещё раз.  — Стыдно? Господи, Ханджи, это не то, чего ты должна стыдиться. И извинения. Они ни к чему, солнце, — Леви возвращает мои ноги в исходное положение и укладывается рядом, накрывая меня одеялом.  — Ты слишком хорош, коротышка, — всё с тем же виноватым взглядом шепчу я.        Он придвигается чуть ближе и с улыбкой Чеширского кота останавливается рядом с моим ухом.  — Тогда в попу?        В приступе смеха я рефлекторно приподнимаю колено и попадаю прямо в причинное место Аккермана.  — С-сука, — шипит он, утыкаясь лбом в моё плечо. — За что, милая, за что ты так с моим хуем?  — Чёрт, я точно могу испортить всё в этой жизни, — сочувственно рассмеявшись, отвечаю я. — Как я могу успокоить моего… а как тебя назвать?        Проходит несколько минут перед тем, как коротышка собирается с мыслями и тем, что ниже, много ниже.  — Давай кое-что попробуем, — поднимаясь с постели, говорит он.        Взору открывается вид на крепкое мужское тело. Я приподнимаюсь на локтях, возбуждённо сглатывая. Рука тянется к тумбочке в поисках очков.  — Так-то лучше… Бог ты мой, — язык и мысли немеют. — Укусить бы… шлёпнуть.        Обнажённый Леви Аккерман в разы сексуальнее того, что в одежде. Этот рельеф. То, как он сводит лопатки и разминает шею. Такая проработанная спина. Осанка и талия коротышки – предмет моей зависти и воздыхания. Подо мной точно нет лужи?  — Итак, чемоданчик для твоей экзекуции, — с ухмылкой на лице и прикрывая упомянутым ранее чемоданчиком член, Аккерман подходит к постели.  — Интригуешь, — я приподнимаюсь на колени и приближаюсь к заветному ридикюлю. Но тут же получаю по рукам в попытке приоткрыть завесу тайны. — Ауч! — Тц, ты не увидишь, но почувствуешь, обещаю, — ловким движением пальцев чемоданчик открывается. — Это, — стягивая с меня очки, — тебе не понадобится, — добавляет он.        Просьба присесть и закрыть глаза успешно выполнены. Я ощущаю, как Аккерман пристраивается сзади. Его грудь и торс плотно приникают к моему телу. Холодок моментально проходит по последнему. Я ёжусь и улыбаюсь в предвкушении дальнейших действий.  — Давно на тебе не было этой маски, — шепчет он, надевая поверх моих глаз плотную чёрную повязку.        Теперь я могу опираться лишь на осязание, обоняние и слух. Что ж, посмотрим… на что, собственно, посмотрим?       Первое, что доходит до ушей – звук открывающейся бутылочки. Кажется, Леви что-то разогревает в руках. От внезапности следующего касания я вздрагиваю, приподнимаясь буквально на сантиметр.        Его ладонь нежно сковывает мою шею, плавно массируя последнюю. Отчётливый аромат вишни в дуэте с мускусом. Я улыбаюсь уголком губ.        Мои руки не задействованы. Непорядок. Я аккуратно касаюсь пальцами жилистого предплечья Аккермана, двигаясь всё ближе к его кисти. Одна из них прямо сейчас спускается к груди.  — Опусти голову мне на плечо, — шепчет он. Я слушаюсь. — Как только будет неприятно, скажи.        Лёгкий поцелуй в щёку и краткий кивок. Мне тоже нужно занятие и шея коротышки подойдёт как нельзя лучше.        Губы мягко касаются указанного места. На них остается ощущение пульсирующей вены и аромат геля для душа. Я потихоньку начинаю посасывать кожу, оставляя покраснения, которые обещают в будущем потемнеть.        Он такой вкусный. Так приятно пахнет.        Голова идёт кругом только от его запаха и того, что вытворяют эти проворные пальчики с моими сосками. Скользящие движения, сжатие. Дышать становится чуточку тяжелее. Я рвано выдыхаю, попутно ахая.        Звяканье цепей заставляет насторожиться и рефлекторно приподнять голову. Секунда, вторая.  — Мгх, — касание холодного железа о разгорячённые и такие чувствительные соски заставляет меня поёрзать. Зажимы?.. Ни что иное.        И снова мурашки. Холод по всему телу вперемешку с его горячим телом и дыханием. Одно накладывается на другое, создавая желаемый эффект – возбуждение. Оно действительно продолжает нарастать.        Вновь звук открывающейся бутылочки. Одинокая капелька держит путь через солнечное сплетение, всё ниже и ниже, достигая половых губ и фиксируясь на выступающем бугорке. Чёрт…  — Если шелохнёшься, то она упадёт, — спокойно подаёт голос Леви.  — Трахнешь меня или удостоишь капельку этой чести?  — М-м, как мы заговорили. Мысли уже нужные? — шепчет он. В голосе ощущается злорадство. — Впрочем, после капельки нужно что-то более внушительное, правда?        Оставляя поцелуй на губах, Аккерман вжимается в меня. Небольшое количество разгорячённой влаги остаётся на спине. Пожалуй, поясница – моё слабое место. И сейчас в это место упирается член коротышки.        Словно точечный удар я чувствую протяжный импульс внизу.       Можно подставлять ведёрко. Шоу началось.  — Э-это? — внезапное и такое знакомое жужжание заставляет задать такой бесполезный вопрос.  — Приподнимись, — жужжание тут же утихает.        Аккерман настолько изворотливо и искусно вставляет в меня часть вибратора, что даже не касается пальцами половых губ. Как негуманно.  — Познакомься, кролик. Будет нашим помощником.  — Х-ха… хм-ф, Л-леви, — первая вибрация волной проходит по всему телу. Не выдерживая такого внезапного покушения на клитор, я отпрядаю от коротышки в надежде, что тем самым остановлю сладостные муки.        Выгибаясь в пояснице, я опираюсь прямо на предплечья. Долго в таком положении моя задница не задерживается. Сама того не осознавая я то прижимаюсь, то снова отпрядаю от простыней тазовой костью.  — Леви, пожалуйста, — сжимая одеяло и протяжно мыча, вопрошаю я. На мои мольбы остановится «кролик» начинает работать интенсивней.  «Чёрт-чёрт-чёрт, я ведь так и кончу скоро. Нельзя, только не от какого-то вибратора», — как-то так.        Моя заинтересованность сводится к языку, пальцам и члену Аккермана.  — Скоро?  — Д-да, — похоже, нужно смириться с ближайшим окончанием. Я продолжаю кусать и сжимать одеяло. — Как же, блять, хорошо.  — Хорошо? Тогда дадим кролику передохнуть, — вибрация затихает также быстро, как и возникает. Я возмущённо поднимаюсь на ладони, пытаясь наладить поступление воздуха. Жарко. — Возвращайся в прежнее положение.        Ощущение, что я настолько быстро вымоталась не отпускает ни одну частичку тела и разума. Голова касается плеча Аккермана. Ухватившись за его крепкое предплечье, я продолжаю рвано дышать.  — Что ж, продолжим? — ставлю все деньги, что прямо сейчас он улыбается, оголяя белоснежные зубки.  — Пожалуйста, — шёпотом отвечаю я.        Соски, наконец, высвобождаются из заточения. Как же приятно ощутить мимолётную свободу.  — Ложись на живот. По началу может быть немного… немного необычно, наверное. Может, неприятно, но я уверен, тебе понравится. Сожми ноги вместе, — сладкий трепет проникает в каждую клеточку ниже пояса.        Ладони коротышки оказываются на моих бёдрах, плавно передвигаясь к заднице и скользя к пояснице. Влажные и разгорячённые пальцы точечно изучают лопатки и позвоночник.  — Предлагаю для начала испытать твои познания в миологии, — в чём блять? — Три вопроса, — одна ладонь скользит к отправной точке, заставляя меня прогнуться в пояснице. Пальцы Аккермана останавливаются рядом с входом во влагалище. — Очень хорошо.        Один из пальцев потихоньку погружается внутрь. Неужели.  — Отвечаешь правильно на один вопрос – пальчик остаётся в тебе, на два – к первому присоединяется второй и так до трёх. Если ответ будет неверным, то я убираю один и так по нарастающей.  — Из тебя выйдет хороший тамада, Аккерман.  — Боюсь, что развлекать подобным образом я намерен только тебя, — несколько увлажнённых пальцев вновь скользят по спине, но фиксируются лишь на одном участке. — Первый вопрос: какая это мышца?  — Ч-чего? Что за?..  — Семь секунд на подумать, — приятные, будто заискивающие, движения пальца там, где его так не хватало.  — П-проведи ещё раз, — как же, блять, трудно, думать в такой ситуации. Какие вообще мышцы есть на этой вашей спине, Господи.  — Ха-а-анджи.  — Ш-широчайшая, — я выпаливаю первое, что приходит на ум, ведь ладонью коротышка охватывает приличный участок ближе к талии.  — Умница. Теперь второй вопрос, — чёртов любитель интеллектуальных игр. Ещё бы настолку мне предложил, — эта? — движения приходятся на плечо.  — Задняя д-дельта, — наверное.  — Неинтересно с тобой играть, очкастая. Правильно, — к первому пальцу присоединяется второй. Движения становятся чуть быстрее. — Это?       В моих интересах ответить правильно. Это издевательство должно прекратиться.  — Трапеция, верхняя, — ладонь Леви задерживается в районе шеи. Все три пальца начинают двигаться в унисон, заставляя перейти на стон и прогибаться сильнее. Как же хочется трахаться, мать вашу.        Я приподнимаюсь на локти, податливо двигаясь навстречу Аккерману. От боли не осталось и следа, на пальцы я насаживаюсь без особых проблем.  — Хочется кончить от моих пальцев, да, Зоэ? — в ответ я лишь протяжно скулю. — Не сегодня.        Следующие движения умещаются в несколько мгновений. И вот родной язычок там, где ему положено быть.  — Сукин сын, сейчас я так оседлаю твоё лицо, смотри не сверни шею, — маска с лица оказывается на полу, я филигранно подминаю голову коротышки под себя. Как жаль, что рукам не за что ухватиться, двигаться было бы легче.        Неразборчивое мычание раздаётся снизу, я улыбаюсь, поправляя причёску, если её можно назвать таковой. Аккерман вцепляется руками в мои бёдра и послушно орудует ротиком, словно он вакуумный вибратор. Язык следует от бугорка к входу и обратно.  — Хороший мальчик, — самое главное не придушить этого мальчика. Вид на него сверху такой забавный.        Я сижу на лице у Леви Аккермана, подумать только. Волшебно. Ощущения не сравнимые ни с чем.  — Я помню, как ты сказал, — прерываясь на стон начинаю я, — сказал, «для начала». Это и есть продолжение или ты приготовил что-то ещё?        В ответ доносится только хлюпанье. Я усмехаюсь и смотрю вниз. Аккерман во вопросе изгибает бровь. Может, хочет что-то сказать?  — Ещё, к-кое-что… Дай отдышаться, — роняя голову на постель, говорит он. Запыхался, раскраснелся. — Попробуем ещё раз?  — Это и есть продолжение?  — Нет. Мне уже не до него, — твёрдость его слов, проницательный взгляд, руки на моих бёдрах. Что из этого становится спусковым механизмом, Бог его знает, но лицо коротышки в тот же момент высвобождается.        Я опускаюсь на его лобок, сполна ощущая несгибаемое «желание» чуть ниже. Губы смыкаются в поцелуй. Этот поцелуй другой. Однозначно.        Он озабоченный, страстный, опьяняющий. Слюноотделение повышается. Лицо коротышки и до того было влажным, теперь же прилегающая ко рту территория вовсе становится мокрой.        Языки переплетаются. Воздух становится наэлектризованным. Напряжение разрастается с каждой секундой. Пора. Точно пора.        Мы отрываемся друг от друга. Снова эти тёмные глаза, напоминающие бездну. Страшно красиво. Я киваю мыслям Аккермана.        И вот мы там, с чего начинали. Коротышка не выжидает и сразу после резинки, входит в меня, как минимум, наполовину. Стон срывается прямо в его губы, ногти впиваются в спину, оставляя продольные полосы.  — Дальше будет чуть… — обрываю фразу, зная каким будет продолжение и зная, что дальше будет не так комфортно. Но желание обладать друг другом оказывается гораздо сильнее и сквозь ощутимый дискомфорт, который начинает возвращаться с каждой секундой протрезвления, я прошу Леви начать двигаться.        Первые, более глубокие движения отдают болью. Стоны мешаются с перманентным скулежом. Темп даже нельзя назвать темпом. Аккерман всё же выжидает, пока я привыкну.  — Как же, чёрт, как же узко, — Леви приподнимается, опираясь на ладонь рядом с моим лицом, — как ты?  — Лучше всех, — всхлипывая, отвечаю я.  — Слёзы счастья лишения девственности?  — Ага, — я усмехаюсь. — Продолжай.        Ладони притягивают его лицо для поцелуя. Такого же глубокого, но более нежного. Рука Аккермана продолжает мягко, моментами сжимая, поддерживать меня за талию. Воздуха становится всё меньше. Леви выдыхает мне в ухо. Движения становятся несколько быстрее, сохраняя плавность.        Желание становится сильнее. Казалось бы, куда ещё? Только эти мужские полу-стоны полу-рыки, возбуждают похлеще хентай-чтива.  — Л-леви, д-давай, — и он даёт, понимая меня с полуслова.        С каждым толчком боль, как ни странно, отходит на второй план. Хочется, чтобы Аккерман был ещё быстрее. Толчки, которые поначалу были такими безобидными и нежными, становятся более чувствительными и глубокими.        Стоны мешаются с шлепками. Я прошу коротышку не останавливаться. Он просит меня стонать ещё громче, делая для этого всё необходимое. Он просит меня не останавливаться, говоря о том, что мои стоны слаще и приятнее любой похвалы. Любой медали.        С очередным толчком я буквально впиваюсь зубами в шею Аккермана, оставляя засос. Леви шипит, продолжая сбивчиво дышать.  — Х-ханджи, тебе нужна дополнительная стимуляция? Я уже близок и после окончания не смогу порадовать тебя вставшим хуем, — коротышка сбавляет темп. Если скажу, что да, то не занижу его самооценку, правда? — Если нужно, то это нормально.        Я киваю. Вопрос о том, что будет использоваться для скорого окончания не озвучивается.  — Думаю, ты знаешь, как с этим управляться.        Принимая другую позу для удобства каждого, Леви продолжает двигаться. Я направляю вибратор туда, где он так необходим.       Движения становятся более интенсивными, я чувствую, как судорога сковывает меня ниже пояса. С вибратором ощущения довольно яркие. Болезненность ещё присутствует, но желание трахаться пересиливает.        Я выгибаюсь всем телом, чувствуя, что скоро достигну кульминации. Аккерман не упускает момент и притягивает меня к себе, отрезая возможность использования дополнительной стимуляции. Угол меняется. Недовольное шипение с моей стороны мгновенно перерастает в стоны. Ведомая лишь животным желанием, я буквально насаживаюсь на член, двигая бёдрами всё быстрее.  — Моя девочка вошла во вкус, да? — коротышка усмехается, сжимая мою грудь. Далее следует старательная и такая деликатная работа языком с соском.  — Л-леви, Леви меня не хватит надолго, — я прижимаюсь к нему всем телом, обнимая настолько крепко, насколько позволяют поступательные движения.  — Не нужно ждать меня.        Не нужно, значит, не нужно. Я позволяю себе не сдерживаться и, изрекая всевозможные ругательства, которые только знаю, стону так, как не стонала до этого. Шлепки бёдер друга о друга и хрипотца, с которой Аккерман шепчет мне на ухо всякие непристойности, добивают.        На этот раз судорога проходит по всему организму, концентрируясь внизу. Я застываю в немом стоне. Невероятно. Меня трахнули. Трахнули так, что я смогла кончить.        К сожалению, приятные ощущения длятся не так долго, как хотелось бы.  — Леви, п-пожалуйста, мне становится больно.  — Ещ-щё… ещё чуть-чуть, солнце, — Аккерман прерывисто дышит мне в шею. Финальный толчок сопровождается парочкой матов и рыком, перерастающим в стон. Коротышка лихорадочно шепчет моё имя. — Надеюсь, ты всегда будешь такой узкой, Ханджи. К-как... как себя чувствуешь?       Наконец Леви выходит и ложится рядом со мной, поправляя чуть подпорченную причёску. Капелька пота скатывается по его виску. Впервые вижу, как он настолько тяжело дышит. Раскраснелся на славу. Сексуально… — Наверное, сносно, — зажимая одеяло между ног, отвечаю я. — Т-ты можешь проверить, есть ли, ну, — как же стыдно то, блять, — а-а-а, ты понял, о чём я. Только можешь не смотреть туда, хорошо?        Леви притягивает меня за талию и мягко целует в губы. Вторая ладонь ложится на живот.  — Ханджи, ноги придётся раздвинуть, — с улыбкой на лице, шепчет он. — Или тебе настолько больно? Если так, то скажи.  — А, н-нет. Нет, просто есть небольшой дискомфорт. Как-то странно ноет, — я послушно развожу колени в разные стороны.  — Вроде ничего критичного, — с этими словами с плеч падают горы. Всё обошлось без крови и с оргазмом. Да, было больновато, но более чем уверена, что вскоре секс будет доставлять мне больше положительных эмоций.        Я улыбаюсь собственным мыслям и перевожу взгляд на коротышку. — Леви Аккерман украл мою девственность, вот негодяй, — пальцами я убираю выбившуюся прядку его волос.  — Уверен, что она была предназначена для меня. Иначе чего, а скорее, кого ты ждала до своих девятнадцати? 

***

      Утро следующего дня начинается… кажется, в двенадцать, если верить часам.        Я приподнимаюсь на локтях. Головная боль заставляет плюхнуться обратно. К ней присоединяется своеобразная боль внизу. Я морщусь в попытке повернуть голову в сторону вступившего в свои права Аккермана.  — Доброе утро. — М-м-м, — сладко-сладко потягиваясь, начинаю я, — доброе. У тебя над головой ачивка «Есть пробитие!»  — Хм, скорее у тебя, — отвечает коротышка. — Выспалась?  — Да, но жалею об этом. Голова раскалывается и то ли живот, то ли… э-э-э, п-пизда? — сконфуженно говорю я.  — Ха-а-анджи, — Леви усмехается, откладывая телефон в сторону, — слишком грубо звучит. Нужно придумать название твоей…  — Пизде? — заливаясь смехом, я прерываю коротышку.  — Киске?  — Дырке?  — Щёлке?  — Манде?        Перебрав ещё парочку нелепых и довольно странных названий влагалища, мы сдаёмся, так и не найдя чего-то в меру адекватного.  — Что по поводу твоего детородного органа?  — Вот так и зови его, — притягивая меня к себе, отвечает Аккерман. — Что будешь на обед?  — Всё и слушай, — я устраиваюсь предплечьями на грудине Леви, — тебе понравилось то… ну, то, что было? — голос вовсе сходит на нет к концу фразы. Румянец подступает к щекам.        Возможно, ответ очевиден. Для первого раза всё прошло очень даже хорошо.  — Сначала даже мне было больновато, но в целом было прекрасно, как по мне. Для первого раза точно.  — Тогда-а-а, — заискивающе начинаю я. Одной интонации должно хватить, чтобы коротышка понял, о чём пойдёт речь, — мы можем повторить?  — Голова уже не болит? — нотка издёвки точно присутствует в его голосе.        Дальше поставленного вопроса Аккерман не углубляется и переходит к делу. Рациональная сторона хочет, чтобы и он, и я перед сексом приняли душ, но… пора рациональной стороне отдохнуть.  — Хочешь быть сверху? — шепчет Леви. Я замечаю, как он шарит рукой по прикроватной тумбочке в поисках резинки. Безрезультатно.  — На твоём лице? — проверяя наличие упаковки на полу, уточняю я. Прекрасно понимаю, что речь идёт явно не о сидении, но вдруг мне свезёт, и угроза, сказанная когда-то давно, будет приведена в действие.        Собственно, она же была приведена в жизнь этой ночью…  — Тогда предлагаю задействовать и твой ротик, — Аккерман проводит пальцем по моей нижней губе. Я впадаю в ступор лишь на мгновение. Затем оно сменяется волнением. Кажется, речь идёт о позе «шестьдесят девять».        В голове проносится лишь одно: «Он увидит твоё очко».  «— Он видел его и ночью. — Это другое. Ночью мыслишь иначе.  — …» — Ханджи?  — А?.. Ну, мы можем попробовать, — замявшись, отвечаю я.  «— Он увидит твоё очко», — слышится со всех сторон. Меня окружают воображаемые Ханджи, твердящие одно и то же.  «— Очко! Очко! Очко!»       Восклицание сопровождается резкой и пульсирующей болью в висках. Я морщусь и глубоко выдыхаю. Очень вовремя.        Лучшим выбором Аккерман считает таблетку и отдых в ванной. Мне сейчас не до принятия решений. Ненавижу пересыпать. Просыпаешься без сил и с желанием провести под одеялом ещё несколько часов. 

***

      По традиции я набрал нам ванну и отнёс туда очкастую, успевшую уснуть за моё десятиминутное отсутствие. Она продолжила спать и на руках, пока её ножка не коснулась воды.        Не завопила, не дёрнулась, просто посмотрела на меня, словно ребёнок, которого разбудили для похода в школу. Осоловевший взгляд таких чистых глазок. На мгновение даже я потерял дар речи от того, насколько она красива. — Декабрь, — наблюдая в окно, тихо произносит Зоэ. Подбородок касается бортика ванны.        Если бы я умел рисовать, то обязательно нарисовал её в таком виде. Покрытая местами пеной и золотистым сиянием. Лучи солнца сегодня щедры как никогда. Рука тянется за телефоном.  — Скинешь потом?        Я сконфужено убираю телефон, чувствуя себя ребёнком, которого застали за чем-то постыдным. Зато какая награда – фото четырёхглазой в подобном антураже многого стоит.  — Иди ко мне.        Ханджи, улыбаясь и лениво рассекая воду, подбирается ко мне. Сегодня она выглядит уставшей, как никогда.        Я же после того, как мы переспали в первый раз, очень терпеливо жду второй. Проснуться со стояком – вариант нормы. Но быть большую часть дня в боевой готовности – не совсем. И сейчас, когда Ханджи усаживается на меня, склоняя голову на плечо, я сдерживаюсь из последних сил.        Просто ванна – отвратительное место для занятия сексом. Весь секрет воздержания.  — Всегда хотела узнать… почему ты ушёл из парного катания?  — М? — я отвлекаюсь. — Парное… Был слишком требователен к партнёршам. Подходящей не нашлось. Над своими ошибками я ещё могу работать, но каждый раз тыкать в это партнёршу просто надоело. Для них это было сродни унижению.  — Ты спал со своими партнёршами?  — Нет. Невзаимная влюблённость была ещё одним фактором оставить парное.  — Не привлекали?  — Не хотел мешать личное с профессиональным. Я не хочу публичного человека рядом. Мне нужно хоть где-то находить покой.  — Н-да… — Зоэ тяжело выдыхает. — Покажу тебе кое-что.        Ханджи тянется за полотенцем. Тщательно вытирает руки. Затем берёт телефон и, произведя пару манипуляций, передаёт мне.        Глаза пробегаются по сообщениям адресованным очкастой в социальной сети. Брови в недовольстве сводятся к переносице. То решение о поцелуе на национальных явно было не кстати.  — Мне жаль.  — Обратная сторона медали, верно? — грусть ощущается в голосе. — Не думаю, что публичное заявление в виде просьбы не заниматься подобным вряд ли возымеет успех, но я попробую.  — Зато сколько сердечек и подписчиков ко мне прилетело! — уже с озорством произносит четырёхглазая. — Я закрыла профиль и стараюсь не читать комментарии. За меня это делает Изабель, попутно всё вычищая. Странно, что ты не знаешь.  — Я практически не захожу в социальные сети.  — Мне бы хотелось публиковать совместные фотографии, но, кажется, не судьба.  — Всегда можешь закрыть ещё и комментарии, — да, я своего рода гений. Протяжное «бля» и смех. — Да, Ханджи, так можно было. 

2 декабря

— Только прошу, группируйся, когда будешь падать.  — А вдруг я ни разу не упаду! — восклицая, я противоречу самой себе. Одна нога запинается за другую. Благодарности удостаивается локер, не позволяющий мне упасть.  — Ты ещё не вышла на лёд… — тяжелый вздох. Аккерман подзывает меня к себе. — Давай я проверю шнуровку. Садись.        Я плюхаюсь на указанное место в ожидании, пока коротышка склонит передо мной колено.        Аккерман одет во всё чёрное. Чёрные облегающие брюки для фигурного катания и аналогичная водолазка. Даже коньки соответствующего цвета. Чёрный подчёркивает все прелести коротышки.        Какая же у него всё-таки отменная жопа. Так и хочется сделать «жмяк-жмяк». А ноги?.. Ноги такие рельефные. Аристократическая, без намёка на любой изъян, осанка. В коньках он становится примерно моего роста, даже чуть выше.  — Как неприлично, очкастая.  — Неприлично то, как ты одет, — я фыркаю, смущённо отворачиваясь, дабы не выдать себя с концами. Румянец, переходящий на уши, думает по-другому. Необходимо перевести тему. — Леви, не знаю, как правильно поставить вопрос. Вот когда-нибудь в истории фигурного катания или на твоём опыте были самородки? Люди, которые уже в таком, скажем, не молодом по меркам спорта возрасте врывались и всех уделывали.  — Хм-м, не припомню таких. Те, кто добиваются каких-либо успехов, варятся в катании с малолетства.  — Ясненько… и со скольки лет ты на коньках.  — С четырёх, — развязывая шнурки на втором коньке, отвечает Леви.  — В четыре года я, наверное, вскрывала брюхо лягухам подручными материалами. Иной раз поражаюсь тому, насколько разными бывают люди. Кто-то к своим двадцати претендует на золотую медаль Олимпийских игр, а кто-то не знает, кем хочет стать, — озвученная мысль потухает ближе к концу. Грустная улыбка сменяет поток слов.        Я до сих пор не знаю, кем хочу стать. Хочется открыть себя во всём, но по итогу я лишь растрачиваю самые драгоценные ресурсы.        Можно стать хорошей женой и матерью. Быть примерной домохозяйкой. И кто-то ставит это своей целью. Я не вправе осуждать таких людей. Могу лишь в сотый раз убедиться в том, насколько все мы разные.        Не то, чтобы я не хотела в будущем стать хорошей женой и матерью, но от одной мысли, что я когда-то стану мамой, становится не по себе. Замужество ещё куда ни шло, но маленький человечек, гадящий под себя и просящий каждые два часа сиську… Возможно, с годами я приду к тому, чтобы умиляться над подобным.  — Ханджи? — я открываю глаза. Ладони Аккермана покоятся на моих икрах. — Всему своё время. Возьми наши отношения в качестве примера. Сколько мы жили, не зная о существовании друг друга, и сколько потом бодались? Нам понадобилось девятнадцать лет, чтобы прийти к тому, где мы сейчас.        Как обычно глаголит истину.        Всему своё время… В таком случае, обращаясь в пустоту, я спрошу: «Действительно ли стоило забирать у меня сестру? Неужели ей было отведено столь мало времени? Неужели без той утраты я бы не стала той, кем являюсь сейчас?» — Снова не здесь, — похлопывая, шепчет Леви. Я перевожу взгляд на него.  — Ты скучаешь по отцу?  — Нет, — на лице Аккермана не проскальзывает ни одной эмоции. Либо тщательно скрывает своё отношение к отцу, либо последний действительно ничего не значит. — Я не могу скучать по человеку, с которым не провёл и дня.  — Правда?        В ответ он усмехается, поправляя причёску. Поднимается и протягивает мне ладонь.        Все те пять шагов, которые я сделала от трибуны до выхода на лёд, были наполнены уверенностью, что «я щас как встану и такое покажу!» Но стоило лезвию конька коснуться льда, как ноги стали ходить ходуном, а колени вовсе объявили Дрожь Земли. — Руку! — неуклюже топчась на месте, начинаю верещать я.  — Ханджи, я держу тебя за обе руки. Всё хорошо, — ну, как тебе сказать.  — Д-дай, дай мне какого-нибудь чмоню, с которыми обычно дети учатся кататься, — я озираюсь по сторонам в поиске упомянутого предмета.  — Сегодня я побуду твоим, как ты выражаешься, чмоней. Да и на твой рост подходящих не найдётся.  — Всем бы такого, хе-хе, — сжимая ладони Леви крепче прежнего, отвечаю я. — Хотя… Нет! То-о-олько у меня будет такой.        Коротышка усмехается, соглашаясь со мной.  — Ка-а-ак ты едешь задницей назад? Я тоже хочу!  — Давай сначала научим тебя ехать вперёд, — Аккерман пристраивается сбоку, высвобождая горизонт. — Постарайся отталкиваться ребром, а не зубцом.  — О-о-окей, зу-у-убцом… Ой! Этим, ребром, — неумело переставляя ноги, я пытаюсь оттолкнуться. — У меня уже так болят ступни. Кажется, должно напрягаться что-то другое.  — По началу будут болеть ступни. У тебя новые коньки. Не разношенные и только заточенные.        Я угукаю и, кажется, начинаю отталкиваться ребром. Вот только получается отталкиваться ребром правой ноги. Задействовать левую пока страшновато.  — К слову, сколько стоят коньки Леви Аккермана? — коротышка показывает мне два пальца. Его коньки точно не стоят две сотни. — Две тысячи?! — положительный кивок.        Несмотря на не бедственное материальное положение моей семьи, я всё равно удивляюсь тем суммам, которые может позволить себе тратить коротышка.       Машина, обслуживание машины, аренда недавно появившейся квартиры. Какие деньги идут на спортивного тренера… Прочие расходы. С недавнего времени – на меня.  — Как только освоишься на льду, покручу тебя на руках, — продолжая крепко сжимать мою руку, моментами предотвращая падения, говорит Леви. — У тебя с вестибулярным аппаратом порядок?  — Э-э, не знаю. Не было ситуаций, в которых я могла оценить это.        Слова коротышки про «покручу на руках» воодушевляют. Вот только левая нога всё также без участливо продолжает лишь скользить по льду. Попробую оттолкнуться зубцом.        Маленький толчок. Буквально на мгновение я чувствую, как теряю равновесие. Благо, крепкая хватка Аккермана и минимальное чувство пространства помогают мне удержаться на ногах.  — Слушай, Леви, а как тебя учили кататься на коньках? Просто вытолкали на лёд и сказали ехать? — между делом спрашиваю я.  — Грубо говоря.  — Подробности будут? — оторвав взгляд ото льда, я замечаю, как коротышка вздыхает. Не хочет во время отдыха думать о том, что является повседневной рутиной? — Если ты не хочешь сейчас говорить об этом, то я пойму.  — История, как по мне, слишком длинная.  — И ты рассказывал её миллион раз, правильно понимаю?  — Не поверишь, но мало кто интересовался путём моего становления, — сама по себе фраза грустная, но из уст Аккермана она таковой не кажется.        За столь небольшим разговором я совсем не замечаю, как успешно передвигаюсь по льду и сполна ощущаю боль в ступнях. Прошло от силы пять минут, но передохнуть было бы как нельзя кстати.  — Пфю-у-у, я устала. Давай присядем? А вообще, я бы хотела посмотреть, как ты исполняешь всякие элементы, — ладони касаются коленей. Я замираю в скрюченном положении.  — Только не визжи и не дёргайся.  — Х-ха, только попробуй, — приподнимая голову, я исподлобья смотрю на коротышку и усмехаюсь.        В следующий момент становится не до смеха. Лёд уходит из-под ног. Тут вам и визги, о которых никто не просил, и железное обвитие шеи Аккермана. Я зажмуриваю глаза.  — Доверься, — всё, что звучит рядом с моим ухом.        Довериться, то доверюсь, но если я открою глаза, то вестибулярка скажет: «Сайонара!»        Поток воздуха становится не таким сильным. Я чувствую, как Аккерман замедляется и потихоньку открываю глаза. Голова пытается выйти на нужную орбиту. Глупая улыбка расплывается на лице. Я усмехаюсь в попытке сфокусировать взгляд на Леви. — В космонавты и фигуристы тебе дорога закрыта, — на лице коротышки тоже что-то вроде улыбки.  — Д-довезёшь меня до трибуны, негодяй, или мне придётся ползти на четвереньках.  — Я бы посмотрел, — отталкиваясь ребром, хмыкает он.  — Кто бы сомневался.        Донеся меня до трибуны на руках и, как истинный джентльмен, опустив на последнюю, коротышка возвращается на лёд. Леви начинает раскручиваться на месте, вместе с тем притягивая одну ногу к голове и прогибаясь в спине. Ладони касаются лезвия конька.  — Ого… — всё, что удаётся изречь. — Он действительно потрясающе катается.        Действие воистину завораживает. Такое красивое тело, осанка. Каждое движение в исполнении Аккермана слишком пленительное. Магия воплоти.        Он выглядит таким счастливым и одновременно сосредоточенным.  «— Я счастлив рядом с тобой», — мужской голос эхом раздаётся в голове.  — А? — я встревоженно распахиваю глаза, расправляя плечи. — Он так считает.       Я в испуге поворачиваюсь влево, затем вправо. Никого. Этот голосок можно узнать из тысячи. — Вы справитесь со всеми испытаниями.  — П-почему я не вижу тебя? — Потому что меня нет.        На лице застывает ужас вперемешку с тревогой. Каждое сказанное слово полосует сердце. Неужели… неужели я больше не увижу её?  — Я присматриваю за тобой, Ханджи. Не нужно больше плакать обо мне. Иди вперёд, — лёгкое, практически невесомое касание ладонью щеки.  — Э-это реально?.. — с силой поборов ком в горле, шепчу я. — Позволь мне увидеть тебя, Петра.  — Ханджи? — всё тот же мужской голос раздаётся где-то рядом. — Хорошо себя чувствуешь? Ты сильно побледнела.        Я продолжаю смотреть вправо в ожидании увидеть её образ. «— Ханджи, её нет…»       Ладонь Аккермана касается моей щеки. Я чувствую, как горячая влага большим пальцем распространяется по щеке.  «— Он поможет тебе стать свободной. Наверное, ты никогда не сможешь отпустить меня, но обязательно обретёшь покой, Мы ещё увидимся, сестрёнка-Ханджи. На другой стороне мы обязательно встретимся,  Моё время пришло давно. Тебя ждёт долгая и счастливая жизнь, я ручаюсь за это,  Люблю тебя».       Осознание происходящего потихоньку охватывает меня. Брови сводятся к переносице, я сжимаю челюсть. Держусь из последних сил. Лёгкие судороги в зоне щёк. Глаза наполняются слезами. Горечь скапливается в горле. Я не в силах больше бороться.  — Обещай, обещай, что не оставишь меня, — голос стёрся до хрипоты. Я срываюсь в объятия Аккермана. — Л-леви… — боле язык не поворачивается. Коротышка оглаживает мой затылок, оставляя поцелуи на макушке.        Дыхание сбивается. Я чувствую, как задыхаюсь и с трудом начинаю ловить воздух ртом. Громкие всхлипы, наполненные отчаяньем, разносятся по трибунам.  — Я, — молчание длится буквально несколько секунд, — я обещаю.        Главное, чтобы это обещание не стало для него патовым.

***

— Ханджи, как ты? — вспухшие веки, красные глаза. Я прижимаю кулак к губам, всматриваясь в окружающий пейзаж, вспоминая её. Аккерман не выпускает мою ладонь из своей ни на секунду. — Если ты… если ты не хочешь говорить о том, что было, можешь не делать этого. Я не настаиваю.  — Я не в порядке и не хочу об этом говорить, — возможно, фраза прозвучала довольно грубо. Я пытаюсь смягчить это, как бы противоречиво не звучало, сжимая руку Аккермана.        Эмоциональное опустошение. Всё шло так хорошо и вот я перегорела, словно та лампочка на террасе.  — Мой биологический отец, — он делает это в попытке отвлечь меня?.. — я не могу многого рассказать про него, потому что он ушёл от нас, когда я только родился. Продолжает жить в Лионе. Обзавёлся новой семьёй. Считай, у меня есть сводные брат и сестра.        Смешок Аккермана больше напоминает истерический. Я поглаживаю тыльную сторону его ладони большим пальцем и, наконец, поворачиваюсь. Ловлю мимолётный взгляд на себе.  «О, чёртов папа́ Скажи мне, где ты спрятался? Где ты, папа, где ты?» — Ты, наверное, никогда не видела фотографий моего отца. Я убедительно просил Изабель никому их не показывать. Могу лишь сказать, что внешне мы не похожи.  — Ты буквально мужское воплощение внешности Кушель, — искренне улыбаясь уголком губ, отвечаю я.  — Да. Это приятно слышать. Я рад, что матери не приходится каждый день сталкиваться с отражением бывшего.  — Он пытался или пытается с тобой связаться или хоть как-то наладить общение?  — Начал пытаться, когда фамилия Аккерман стала появляться на Чемпионате четырёх континентов и Олимпийских играх. Понял, что фигурное катание приносит семье приличные деньги, и решил объявиться.  — Меркантильно…  — Наверное, другого и не стоило ожидать. Уже второй год подряд он хочет прилететь на Рождество в штаты, прихватив семью, естественно. Возможно, сейчас он хочет сблизиться не из корыстных побуждений, но… — Леви тяжело вздыхает. — Я так не считаю. То ли гордость, то ли обида говорит во мне. Второго шанса не будет.  «Однажды все мы станем папами, Которые однажды исчезнут…» — Что насчёт Эндрю?  — Если я назову его мужчиной-гувернёром, то это будет довольно жестоко.  — Но будет правдой, верно?  — Да. Мы с ним близки настолько, насколько я позволяю. Он не пытается внушить свой авторитет отчима а-ля отца и я не веду себя как обиженный подросток, бунтующий в отношении нового ухажёра матери. В этом нет смысла. Нет, потому что я не знал своего отца и первым мужчиной, которого я увидел с Кушель, был Эндрю.  «Все знают, откуда берутся дети,  Но никто не знает, откуда берутся папы».       Непродолжительное молчание сохраняется на несколько мгновений. Я смотрю на коротышку и, как ни странно, вижу на его лице улыбку.  — Надеюсь, мне удалось отвлечь тебя публичной исповедью.        Так и знала.  — Нужно практиковать такое почаще, — я тоже оголяю зубы в улыбке, обращая внимание на песню, что всё это время играет на фоне. — Спасибо, что поделился со мной.        Подобное откровение заставляет почувствовать себя особенной. С большой вероятностью разговоры об отце не выходили дальше дома Аккерманов.  «Где же ты, где ты, папа, где ты?» — гласит завершающая строчка произведения.  — Гениально… — шепчу я.  — М?        Аккерман не понимает на языке любви ни черта, зато во французском смыслю я. Может, он и знает, как переводятся некоторые строки, но, скорее всего, не уделяет этому особого внимания.        И всё же, как интересно подстраивает судьба подобные моменты.  — Задумалась о твоих кофточках для выступлений, — дабы сменить тему, отвечаю я. — Они все такие волшебные. Ты продумываешь дизайн вместе с командой или этим от и до занимается дизайнер? — Тренер, я и дизайнер.  — М-м-м, мне очень понравился костюм, в котором ты выступал на национальных, — увы, но в голове мелькают не самые приятные воспоминания, сопровождающие ту поездку, — и на Олимпийских.  — Зря ты не поехала в Корею в прошлом году, не увидела тот костюм вживую. Следующие Олимпийские будут только в двадцать втором.  — Ха, с какой стати? Я была обижена на тебя. Сильно! Поэтому и не поехала, — надувая губы, восклицаю я. 

Двумя часами позже

— Ле-е-еви? — укутавшись в плед вместе с головой, я уже вторую минуту пытаюсь отыскать в этом доме Аккермана. — Мне искать тебя среди утвари для сада, да?! Среди садовых гномов?       Молчание в ответ. Лишь музыка даёт о себе знать.  — ЛЕВИ! — из носа и ушей, должно быть, уже идёт пар. — Наверное, на улице. Смена караула у гномов.        С этой мыслью я выхожу на террасу, с которой открывается вид на лес и гористую местность. На части террасы, что находится под открытым небом, красуется разведённый, в отведённом для этого месте, костёр. Два плетёных кресла, небольшой столик и никого более…        Я тяжело вздыхаю, поднимая взгляд чуть выше.        Время близится к закату. Право, солнце продолжит радовать нас своим присутствием ещё с час, пробиваясь сквозь скромные облака. В последние дни ясная погода была редкостью.  — Ты любила снег… — я шепчу эти слова в пустоту. На лице проскальзывает мимолётная и такая слабая улыбка. — В этом году его снова обещают не раньше января.        Я кутаюсь в плед, чуть сильнее сжимая последний. Опускаю взгляд в пол, рассматривая вязаные носки и попутно шмыгая носом.  — Ты больше не ответишь, так?  — Да, — я вздрагиваю, услышав положительный ответ, и тут же выдыхаю. Это Аккерман. Я оборачиваюсь. — Тц, снова в одних носках на улице.  — Не в одном, а в двух! — усмехаясь, отвечаю я. Слёзы вновь собираются в глазах.        Леви обнимает меня, затем чуть отстраняется, продолжая гладить плечи.  — Ханджи, прости, но не нужно волноваться за мёртвых. Петра давно обрела покой. Прошло двенадцать лет. Я уверен, узнай она о том, как ты продолжаешь терзать себя… — Каждый переживает горе утраты, как может, Леви.  — Знаешь, в наших жизнях это не последняя потеря. Нам придётся проводить в последний путь родителей. Это неизбежно, — я отгоняю слёзы, сверля взглядом небосвод. — Не сдерживайся. Плачь, если хочешь.        И я плачу. Снова. С горечью и скорбью. Я не верю в то, что когда-то придётся похоронить и родителей, но Аккерман прав. Прав во всём. Это действительно неизбежно.  — Наши друзья рано или поздно покинут нас. Мы с тобой тоже умрём. И умрём явно не в один день. Нужно смириться с этим, Ханджи. Человек смертен и знаешь, что может быть хуже этого?  — К сожалению, знаю… — прекрасно понимая, о чём говорит Леви, я продолжаю плакать на его плече, не имея возможности сказать ничего более.  — Нужно сказать это, Ханджи, — горячее дыхание покрывает ухо. Ладонь Аккермана, снимая импровизированный капюшон с моей головы, начинает поглаживать последнюю. — Нужно сказать, что человек смертен внезапно. На долю вашей семьи пало второе, к сожалению. Никто не был готов.        Поцелуй за поцелуем приводит меня в себя. Я, наконец, могу взглянуть в глаза коротышки. Губы застывают в немом вопросе. Застывают потому, что Леви прикладывает к ним палец.  — Чш-ш, лучше посмотри, — в оголённой улыбке он кивает в сторону леса, лучи солнца судорожно бегают по его лицу. Аккерман разворачивает меня.        Снег… Первый снег. На мгновение мне становится легче. Должно быть, она действительно присматривает за мной. Конечно, наука объяснит нам, почему выпадает снег, и я безоговорочно соглашусь, но всегда буду помнить о том, как она любила его.       Вот и мгновение подходит к концу. Горячие слёзы асимметрично покидают глаза. Я плачу. Снова и снова, не зная, как остановиться. — Если бы мы родились с крыльями, как птицы, мы бы смогли воссоединиться с теми, кого безвозвратно потеряли? — дрожащим голосом начинаю я.       Руки Леви останавливаются на моей талии. Его подбородок оказывается на плече.  — Боюсь, что путь воссоединения только один, — пар выглядывает со стороны. Температура действительно опустилась до той, что необходима для снега. — Там нас ещё никто не ждёт. Нас ждёт лишь долгая жизнь, Ханджи.  «Могла ли она стать этим снегом?» — Так зачем ты меня искала?        Я с удивлением поворачиваюсь к коротышке, смахивая последние слезинки с лица. Понимание приходит спустя несколько секунд. Я действительно искала его, чтобы сделать небольшой подарок.  — Перед тем, как ответишь, зайдём в дом, а то ты вся продрогла. Ещё и в одних носках.  — В двух! — усмехаясь и шмыгая носом, уточняю я.  — Всё та же четырёхглазая. Вселяет надежду.          Усевшись на диван в гостиной, я вновь обращаю внимание на снег, что мирно идёт за окном, покрывая макушки зелёных елей и сосен, редко застилающих горизонт.  — Возможно, это покажется тебе незначительным, но у меня есть кое-что для тебя, — рука шарит по карману толстовки в поисках необходимого. Наконец, пальцы касаются холодного бисера. — Протяни руку и оголи запястье.        Без лишних вопросов коротышка выполняет просьбу с улыбкой на лице, закрывая глаза. Я достаю самодельный браслет и, поддевая ногтем застёжку, приступаю к делу.  — Открывай. Не Гарри Уинстон, но Ханджи Зоэ.  — Незначительным? — Аккерман с еле уловимым удивлением смотрит на браслет. — Подарок, сделанный руками любимой очкастой, не может быть таковым. Возможно, я покажусь скупым на благодарность, но кроме «спасибо, Ханджи» сложно сказать что-то ещё.  — Ну так! Ты знал, что активный словарный запас человека, получившего высшее образование, всего лишь двадцать тысяч? А вот – пассивный уже семьдесят плюс… — в приступе задумчивости и волнения я подношу палец к губам, направляя взгляд в потолок.  — Спасибо, Ханджи.       Леви берёт мою ладонь в свою и притягивает для поцелуя.        Кажется, только сейчас я осознаю всю… всю осязаемость и реальность ситуации? Напротив меня действительно сидит Леви Аккерман ­– человек, получивший от меня по яйцам. Человек, ставший жертвой стольких жевательных резинок… Каждый раз, оставаясь на ночёвке у Изабель, я считала необходимостью оставить «подарок» ему в волосах. Однажды коротышка был побрит налысо. Весело было. По крайней мере, всем, кроме Леви. Осталась даже памятная фотография с того дня!       Скажи мне тогда Магнолия, что через пару лет мы с коротышкой будем вместе, я бы рассмеялась так звонко, что прибежал бы Аккерман и заткнул мне рот.        И где мы сейчас? Где-то рядом с Аппалачской тропой, это с точки зрения географии. Но где же мы сейчас как люди, казалось бы, знакомые долгое время, но познавшие друг друга совсем недавно?        Я не знала, даже представить не могла, что в лексиконе коротышки есть сентиментальные словечки. Не знала, что его улыбка может быть не нахальной и вымученной. Что он может быть счастливым рядом со мной.        Наверное, все те препирания и взаимные обиды были обязательной частью программы судьбы или Бога.        Я рада, что мы там, где мы есть именно в этот период. В девятнадцать лет. В последний школьный год.  — Не знаю, что подарить человеку, у которого есть всё… — смущенно утыкаясь лбом в лоб коротышки, шепчу я.  — Свою любовь.  — Гос-по-ди! Ты где таких фразочек набрался, а?! Отвали! — я говорю это в шутку и откидываюсь на спину, попутно влепляя ступню в лицо Аккермана. — Я вправду скоро умур-мур-мур.  — Ханджи, блять, — недовольно бубнит коротышка, убирая мою ногу себе на плечо. — Тебе не нравится?  — Н-нет, просто слышать это от тебя, Леви, очень необычно. Я смущаюсь. Мне такого не говорили. Для меня всё, что происходит в новинку.  — И для меня.  — Но ты говоришь всё это с такой уверенностью…  — Потому что знаю, сейчас ты не рассмеёшься мне в лицо. Всего лишь дашь ногой по последнему, — я усмехаюсь. — Я понял, что могу тебе доверять. Ты ведь тоже доверяешь мне? — А чего ты такую моську состроил, будто щас выдашь хуйню какую-нибудь. Конечно, дове…        Не успев закончить фразу, я разношу по дому смех и визг. Несанкционированное проникновение пальцами на территорию моей ступни. Жестоко и бесчеловечно.  — Я, — в приступе смеха я не могу продолжить фразу так скоро, — т-тебе заеду по лицу, чилипиздря!

***

— Леви, помнишь, ты предлагал поехать куда-нибудь на Рождество?  — Придумала куда хочешь? — я аккуратно перевожу взгляд на Аккермана. Его ладонь ложится на мою щеку.  — Никуда, пока сама не заработаю денег хотя бы на билет!  — Билеты, говоришь… — заговорщически произносит он. — Зна-а-ачит, уже выбрала место.        Аккерман начинает накручивать мою чёлку на свои пальцы будто это бигуди.  — Хорошо. Я уважаю твой выбор. Надеюсь, что накопишь не к следующему Рождеству.  — Эй! — коротышка получает локтем под дых. — Ещё меня волнует, что первое Рождество Майка я проведу не с ним… Я, в принципе, хочу проводить с ним больше времени. Поэтому я ещё не совсем уверена в переезде.  — Я поддержу любое твоё решение. Мы можем перенести поездку на неделю или больше, — теперь я ощущаю, как Аккерман копается у меня в волосах. Взгляд в вопросе поднимается. Бровь прилипает к веку. — Что до переезда, я не настаиваю. Мы просто можем проводить в квартире свободное время и иногда оставаться на ночь. Всё же хорошо иметь укромное местечко для… выполнения домашней работы.  — Ты чё там пытаешься найти? Клад? — с должным возмущением я перевожу тему.  — Хочу прилепить жвачку, — коротышка добавляет шёпоту нотку хитрецы. — Ещё я бы хотел…        Леви специально выдерживает паузу и оставляет фразу незаконченной. Его ладони плавно опускаются на мою шею, затем плечи. Скользят вниз по рукам и мягко ложатся на низ живота.        Мурашки, выделяющаяся смазка и учащённое сердцебиение. Я прижимаюсь спиной к Аккерману и наблюдаю за тем, как его ладони мирно покоятся рядом с нижним бельём.  — Чего бы ты хотел?        Он молчит. Я чувствую поцелуй на макушке. Наконец один из пальцев на его ладони приподнимает ткань трусиков. Лишь на мгновение. Я чертыхаюсь. Поймав мою реакцию, коротышка проникает одной рукой под ткань белья, второй под футболку, стремясь к груди.  — Лежишь в таком виде меж моих ног. Я не могу оставить подобное без последствий, очкастая. Раздвинь шире.        Голова опускается на плечо Аккермана. Я на мгновение ловлю его блуждающий взгляд, наполненный лукавством.  — Ох-хо, как быстро ты намокаешь. К тому же настолько обильно, — поглаживая промежность, шепчет он. — Хочется попробовать.  — У тебя какой-то фетиш на… женскую смазку?  — Скорее, фетиш на Ханджи Зоэ.  — Льстишь.        Кажется, мне не нужен больший разогрев и достаточно одних лишь касаний и поцелуев в шею. Следуя этому, я убираю руку коротышки и разворачиваюсь лицом к последнему, оперативно стаскивая с него домашние штаны и боксеры. Аккерману для возбуждения тоже много не нужно.        Я приникаю языком к головке его члена, устремляя взгляд на владельца. В моменте ловлю себя на мысли: «Я могу держать зрительный контакт, когда отсасываю? Что-то новенькое». Похоже, Леви это по вкусу.        Совершив несколько продольных «лизь» по основанию члена, я приступаю к смачному «сось» головки.         Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Фиксируемся наверху, создавая вакуум… Ох уж эти инструкции в голове. Так скучно. Хочется простого человеческого траха в рот.  — Можешь насаживать меня, — я отрываюсь, — погрубее.        Аккерман кивает и просит сменить позу. В горизонтальном положении он слишком расслаблен, да и насаживать кого-то, схватив за волосы, явно лучше в другом положении.  — Погрубее, значит, — Леви поддевает мой подбородок и большим пальцем проводит по нижней губе. — Оближи.        Звучит довольно строго. Я чуть удобнее устраиваюсь на коленях и послушно беру палец в рот. Медленно облизывая и посасывая. Аккерман чуть закидывает голову назад, явно наслаждаясь столь простыми манипуляциями.        Наконец мы переходим к чему покрупнее. Коротышка запрещает касаться члена руками и самостоятельно орудует им, водя по моим губам. Словно синхронизируясь и понимая, что нужно сделать дальше, я приоткрываю рот. Язык слегка касается головки.        Никогда бы не подумала, что мне понравится держать эту штуковину во рту. Понравится настолько, что на нижнем белье можно заметить приличных размеров пятно. Раз руки не задействованы, то я могу немного отвлечься и занять их собой.  — М-м, на это у тебя тоже запрет, очкастая. Верни ручки в исходное положение, — Аккерман полностью погружает головку в мой рот. — Не забывай, что только я могу позволить себе ласкать тебя.        Рывком он входит во всю длину, упираясь членом в стенку горла. Я подаюсь вперёд в попытке прокашляться. Безуспешно. Рот занят.  — Что-ж, не забывай дышать через нос, — с улыбкой наматывая волосы на кулак, добавляет он. Оценивающий взгляд – последнее, что я наблюдаю. Глаза закрываются, как только движения становятся более резкими.        Как же… как же хорошо. Нос то и дело утыкается в лобок Аккермана. Член всё так же пытается пробить дыру в моей глотке. На мгновение я и правда забываю, что дышать нужно через нос. Руки рефлекторно вцепляются в бёдра коротышки.        Я чувствую, как нездоровый румянец покрывает лицо. Слюноотделение становится более обильным, выходя наружу через рот. Бесконечное хлюпанье, грязные словечки со стороны Леви – единственные звуки, наполняющие комнату.        С каждым толчком возбуждение становится всё больше, трусики намокают хлеще прежнего. Из глаз проступают первые слёзы.  — Ох-х, родная, даже так? — на секунду Аккерман замирает с ехидной улыбкой на лице. — Не представляешь, как это заводит. Можешь плакать сколько угодно, я не вытащу, пока не спущу тебе в горло всё до последней капли.        Рваные толчки. На лице Леви то и дело проявляются желваки.  — Знаешь, что будет потом? — в ответ я могу лишь моргнуть. Капельки слёз расходятся в разные стороны, прокладывая дорожку вдоль щёк и шеи. — Сядешь мне на лицо и как следует отыграешься.        Я не уверена, что можно кончить без любой стимуляции, но внизу всё ноет и пульсирует так, будто я испытала оргазм от одного лишь отсоса и слов Аккермана.        Пара жесточайших, на мой взгляд, толчков. Слюна перемешивается со спермой. Во рту слишком мало место для всего это. Несколько раз я даю понять об этом Леви. Мой подбородок и шея давно покрылись слюной, к ним потихоньку добавляется сперма. Кажется, я задохнусь, если он сейчас же не вытащит свой член изо рта.  — Ч-чёрт. Будем практиковать такое почаще, — с этими словами мою кабину, после такой долбёжки я не могу по-другому назвать рот, освобождают.       Я откашливаюсь, в судороге ловя ртом воздух. Нездоровое и слишком учащённое дыхание. Я утыкаюсь лбом в ногу коротышки.  — С-стой, стой-стой, милая, вернись-ка, — резко мою голову запрокидывают обратно благодаря хвосту. — Глазки закрой.        Послушно закрыв глаза, я чувствую, как на лицо брызгает горячая жидкость. Губы, нос и щёки. Откуда столько семени, чёрт возьми. Просто бык-осеменитель. Или телёнок…  — Спасибо, что не обоссал.  — Ещё не вечер, — поглаживая меня по голове, шепчет он. — В сотый раз убеждаюсь, что моя девочка самая лучшая. Ты умница, Ханджи. 

3 декабря, утро

— Нахрена твои бывшие решили ходить на продвинутую физику?  — Из-за меня, — равнодушно произносит Аккерман, но тут же сменяет эту эмоцию улыбкой и прикрывает рот.  — Что такое?  — Посмотри на Изабель, — пододвигаясь ближе к моему уху, шепчет он.        Найдя любимую прошмандовку на экране, я округляю глаза. Нижняя челюсть как-то сама по себе выдвигается вперёд, губы сжимаются в тонкую линию.  «С Днём лишения девственности!  Резинка, спираль и таблетки – твои друзья Отныне и навсегда!»        Гласит надпись на футболке Магнолии. Заметив мою реакцию, она решает подкинуть ещё дровишек и изобразить работу ртом, уткнув язык в щёку и приставив кулачок к губам.  — Сука, Изабель!  — Тц, Ханджи, — я получаю лёгкий удар по ляжке.  — Ебучий микрофон. Вот хули мы всегда сидим с включённым микрофоном?! Выключи его, — снова шлепок, но уже от меня, ко мне. По лбу. — Всё, у меня стресс. Пойду за кофе.  — Дра-а-ама, — доносится из динамика ноутбука. Фарлан.        Аккерман усмехается, продолжая изучать содержимое телефона.  «Как хорошо, что занятие не началось, и мы ждём преподавателя», — прессуя кофе, думаю я. Думаю до тех пор, пока руки коротышки не находят пристанище на моей талии.  — Будешь кофе? — чуть поворачивая голову в сторону Леви, уточняю я. Уточнение звучит как-то деревянно и сурово.  — Чай, — утыкаясь лбом в плечо, шепчет он. — Я всё приготовлю. Можешь подождать в гостиной или здесь.  — Хмф, — я тяжело выдыхаю и собираюсь с мыслями в попытке объяснить столь резкую реакцию. — Наличие твоих вот этих вот. Я даже не могу назвать их этим, понимаешь, каким словом. И Изабель в этом антидевственном антураже. Это, конечно, довольно забавно, но я не хочу, чтобы первые знали о втором и впоследствии совали нос в наши отношения.  — Знали о том, что мы спим? Это же вполне логично.  — Девушки до последнего не верят. Поверят лишь тогда, когда увидят собственными глазами, либо получат иное подтверждение. Вот тогда у них сносит крышу.  — С каких по Ханджи Зоэ стала беспокоиться о подобных вещах?  — Кекс творожный хочу, — дуто прислоняясь к кухонному гарнитуру, бубню я. — Добавь в кофе кокосовый сироп и сливки.        Умаслив меня и кексом, и кофеёчком, Аккерман приносит в гостиную чай. Преподаватель задержится ещё на несколько минут. Я убираю телефон с запросом «Что подарить человеку, у которого есть всё?» в сторону.  — Держи, — коротышка протягивает мне наушник, пока я делаю глоток чая.        Спустя пятнадцать минут занятия чувство непреодолимого сна затягивает всё больше. Сил нет даже на то, чтобы взять с дивана подушку. Её заменой послужит плечо Аккермана.  — Пипец, — отираясь носом о щёку Леви, шепчу я, — усну… Прямо сейчас. Разбуди, когда будет что-нибудь важное.        Глаза смыкаются. Я почавкиваю пару раз, перед тем, как удобнее устроиться. Мысль о том, что камера до сих пор включена, осталась где-то далеко.  — Я такими темпами усну быстрее тебя, — шепчет он. 

Десятью минутами позже

      Очкастая посапывает прямо мне в шею. Мурашки уже давно успокоились, но приятные ощущения до сих пор теплятся во всём теле. Наушник Зоэ покоится на полу добрых десять минут.        Я в одиночестве краснею за нас двоих перед «клубом юных техников». Так было бы у совестливого человека. Я же сижу с невозмутимым лицом, готовый в моменте уснуть. Сначала глаза смыкаются на две секунды, затем на три и так по нарастающей.  — О-ой! — внезапный шлепок мне на ноги, потом со стула на пол. Я чертыхаюсь, чуть не подпрыгивая на месте. — Бля… — Ханджи осоловелым взглядом смотрит на меня, потом приподнимается на колени, чтобы заглянуть в ноутбук, — до сих пор не закончили.  — До сих пор не закончили, мисс Зоэ, — гласит серьёзный тон из динамика.        Протяжное и немое «сука» доносится изо рта очкастой. Я усмехаюсь, помогая ей вернуться обратно на стул.        Растрёпанные волосы, помятое лицо, слюна, стекающая на подбородок. Прелесть.  — У тебя… — не говоря прямо, но изображая жестом, я указываю на ту самую прелесть. Это даже не сарказм. Вид Зоэ очарователен и так мил. Милее только слюнявое пятно на моём плече.  — Чёрт, — она моментально скорее размазывает, а не вытирает влагу. Затем, используя пальцы вместо расчёски, переплетает хвост. Передние пряди не приходится выделять, они обрамляют чуть смуглое лицо очкастой, как и очки. — Нормально?        Несколько секунд я молчу, продолжая наблюдать за четырёхглазой, чью щёку украшает отпечаток моего свитера. Снисходительная улыбка и кивок с моей стороны. По-детски серьёзное «угу» с её.        Остаток занятия в виде двадцати минут проходит без происшествий. Без рук, пальцев и языка. Без пунцовых щёк с моей стороны и персиковых с её.        Все остались при нижнем белье…        Сейчас Ханджи спит рядом со мной на животе и обнимает подушку. Что до меня – не спится. Не спится и всё тут. Мысли тревожит тезис любимой о человеке, у которого есть всё. У меня не было ничего до твоего прихода в мою жизнь. Я был бедняком. Был скуп на эмоции и жесты. Открывался лишь матери и льду.        Знаешь, Ханджи, однажды, когда нам было лет по четырнадцать, я услышал, как ты восхищаешься моим катанием. В пятнадцать я услышал, что ты хотела бы быть той девушкой, с которой я выступаю на льду.        Тогда я лишь самодовольно хмыкнул, добавив ещё одно очко в свою пользу. Это было тем, что на поверхности. Думаю, если бы я являлся тем Леви, который не боится посмотреть внутрь себя, всё обошлось бы иначе.        Отвлёкся. «Что подарить человеку, у которого есть всё?» Я не задумывался ни на секунду, когда ответил «любовь».  — Л-леви? — голова Зоэ приподнимается на мгновение, с вопросом обращаясь ко мне. — Хм-ф, снова не спишь. Что такое?  — Ханджи, спать, — оставляя поцелуй на её лобике, шепчу я.        Никаких препираний. Она вымоталась за сегодня. Лазить по Аппалачской тропе до изнеможения и ныть по пути к дому у Зоэ получилось прекрасно.        Секунда – и на её обнажённой спине проскальзывает белое свечение Луны, только высвободившейся из владения облаков. Я отрываю взгляд и устремляю его на ночной пейзаж.        Изредка падающие снежинки сменяет безоблачная погода. Высокая полная Луна. Иссиня-чёрные ели, припорошённые снегом. Ты и я в одной постели. Большего не нужно. — Снег… как ты и хотела. Спи крепко, солнце.

***

— Побольше снега и с возможностью посетить несколько европейских городов?  — Угу.  — И детей с родителями с собой взять?  — Семейный отдых! — болтая поочерёдно ножками, воодушевлённо припевает Ханджи.        Я продолжаю клацать по клавиатуре в поисках варианта, который придётся ей по душе. Цена вряд ли понравится, но я же могу немного приврать?..  — Австрийский горнолыжный курорт Хинтерукс. Из Нью-Йорка можно долететь с одной пересадкой до Зальцбурга. Дальше арендуем машину.  — Та-а-ак, билеты?  — Тысяча с каждого туда-обратно, — лучше бы сказал две.  — Пиздёж, — Зоэ ловко встаёт на четвереньки и пытается заглянуть в ноутбук. — Не-не-не, давай, показывай.        Препираться нет особого ценза. Я не очень любезно даю посмотреть на содержимое очкастой. Распущенные волосы моментально приземляются на клавиатуру.  — ЧЕТЫРЕ ТЫСЯЧИ! — думай, четырёхглазая, думай. Здесь перелёт общей продолжительностью десять часов для нашего же комфорта. Помимо этого… — Вот зачем нам бизнес, ты скажи, а? Нахрена?  — Двухметровый отец Магнолии и два ребёнка, один из которых недавно появился на свет. Вот мои аргументы.  — Вот мои аргументы, — передразнивает Ханджи, — как не прискорбно, но засчитываю. Ладно, четыре, так четыре. Сколько стоит аренда дома на… — очкастая начинает загибать пальцы, — на девять человек получается. Два ребёнка и семь взрослых. Пивной мальчик ведь ещё считается ребёнком.  — Пивной мальчик? — по началу я усмехаюсь, затем, снисходительно смотря на Зоэ, изгибаю бровь в вопросе. — Господи, ты Ханнеса пивным мальчиком называешь?  — Хе, девяносто дней безвизового нахождения, — переводя тему, шепчет она.  — Н-да, тебя точно смогут развлечь в моё отсутствие. Родители, Изабель и два ребёнка, — теперь нужно слегка разочаровать очкастую. Она с недоумением ложиться мне на ноги, теребя браслет. — Тренировки. Я не могу брать долгих перерывов. Этот еле выбить удалось. Так что на отдыхе буду тренироваться также, как и в Нью-Йорке.  — Сводишь нас с Изабель покататься? — Зоэ начинает тыкать мне в лицо пальцем. Щека, нос, затем носопырка.  — Сейчас как высморкаюсь, и тебе мало не покажется, — на самом деле я еле сдерживаюсь, чтобы не обматерить милую за такое вторжение.        Милая лишь усмехается, доставая палец из моего носа.  — Слушай, а ты ел козявки в детстве?  — Отвратительно, Ханджи, отвратительно, — лицо на мгновение становится серьёзным. — Конечно, ел.        Заливистый смех, восклицания «Фу, ты противный!» и признания в поедании сопель моей ненаглядной. 

***

«Только любовь и заставляет нас почувствовать себя живыми. И мы храним эту любовь на фотографии,  Мы оставили эти воспоминания для самих себя,  Те моменты, когда наши глаза широко распахнуты,  Наши сердца ещё не разбиты И время словно навсегда застыло»       Звук гитары и мелодичный голос британца разливаются по первому этажу, пробираясь на террасу. Ханджи пытается разжечь огонь, отметая любые попытки помощи. Я перебираю сделанные полароиды, сидя в кресле.        Взгляд задерживается практически на каждом снимке. «Невдуплёныши», как выразилась очкастая, пожалуй, самый милый кадр. Ханджи даже успела подписать сзади каждую фотографию.  «3 декабря, 2019  Я и костерок. Фотографирует ваш папа. Для потомков»  «Ваш папа и костерок. Фотографирую я. Для потомков», — я провожу пальцем по надписи, увековечившей тот момент. Улыбка непроизвольно появляется на лице. Даже не знаю, что думать.  — Будет грустно расстаться после таких фотографий и надписей, — шепчу я, не прекращая улыбаться уголком губ.  — Кому расстаться? Нам, что ли? — четырёхглазая бесцеремонно присаживается мне на колени, шмыгнув пару раз носом и поправив очки. — Сам костёр разжигай. Ничего у меня не вышло. А подписи, да. Вот так.        Убрав полароиды в сторону, я обнимаю Зоэ, прижимая к себе.  — Ты такой сладенький! Честное слово, я не мо-гу. Ущипни меня, чтобы я убедилась в том, что всё это не сон, — конкретное место не указано, соответственно, щипать нужно за задницу. — Ауч!  — Сладенький… какой ужас. Может, я ещё и миленький?  — Ты не представляешь на сколько! — Ханджи моментально запускает пальцы мне в волосы и приподнимает лицо. — Я же не могла полюбить тебя только за твой скверный характер.        Зоэ вновь усмехается, оголяя зубы. Я заворожённо смотрю на неё. Она никогда не произносила это слово. Всегда искала какие-то лазейки, пыталась завуалировать. И вот сейчас, в столь неформальной обстановке, говорит: «Я… полюбить тебя». Так легко.  — Скажи ещё раз.  — Что сказать? — недоумение быстро сменяется смущением и осознанием.  — Ты никогда не говоришь об этом напрямую. Тебя что-то смущает?  — Ты придурок, Аккерман! Что меня ещё может смущать? Я же девушка, в конце концов. Смущаюсь, стесняюсь, — терроризируя молнию, отвечает Зоэ. — Сказать про «красивую Луну» уже было подвигом. Дай мне время.  — Слишком дорогой ресурс.