Sorry, I'm not into short guys

Утро 22 декабря

— Хан, ты уверена, что накуриться сейчас – хорошая идея? — рассевшись на бочке унитаза, Изабель забивает косяк. — Школа тебя когда-то останавливала? На, пивни сладенького, — передавая баночку с лимонадом, в пол голоса говорю я. — Ничего страшного… э-э-э, бля, мы ведь не участвуем в рождении Христа сегодня на сцене, поэтому бояться нечего. — Как же, нечего. Тебе укуренной палец покажи, от смеха обоссышься на месте. Да и на трезвую поди также.  — Да-а-амы!  — А! — мы с Магнолией синхронно поднимаем головы. Довольная физиономия красуется поверх перегородки. — Кыш! Кыш-кыш-кыш! Пиздуй отсюда, засранец, это женское пространство. Берешь пример со своего дружка? Давай, дуй отсюда.  — Я за угощением.  — Он че, копрофил или вы золотой дождь практикуете? — аккуратно укладывая готовые косяки в металлический футляр для прокладок, я хихикаю на пару с Магнолией. А она то чего хихикает?.. — Ребята, если это так…  — Да хорош, я за косяком, — не успеваю сказать и слова о деньгах, — держи. Тут за Магнолию и двух белобрысых. Ну и за меня, конечно.  — Приятно иметь с Вами дело, — отдаю один «портсигар» Чёрчу. Думаю, как бы нам остаться наедине и прояснить ситуацию. Ничего лучше, чем отправить смс, не вижу.  «Можем поговорить наедине? Буквально пять минуток», – пока Фарлан остаётся в зоне досягаемости, я быстро набираю сообщение.              Не выдавая ни единой эмоции, парень кивает телефону, более никак не показывая себя.  — Вы начнёте сейчас?  — Как-нибудь выудим ключ от лестничной клетки, ведущей на крышу и пойдём туда.  — Пф, как-нибудь? — усмехаясь, уточняет Чёрч. — Проучились здесь столько лет и до сих пор не сделали дубликаты ключей? Ну даёте, дамы. Держите. С Рождеством!  — Блять, Рождество… крест! — сначала на лице подруги открывается третий глаз. Затем, словно ошпаренная волшебным просветлением, Магнолия чуть ли не сносит повидавшую виды дверь и уносится в никуда. За крестом, должно быть.              Проблема выудить время и место для разговора решена. Только локацию всё же лучше сменить. Фарлан соглашается, и мы, продолжая прогуливать превесёлые рассказы школьного евангелиста о рождении Христа, любви к зайкам-лужайкам, продвигаемся к упомянутой ранее лестнице.  — Помнишь, мы с тобой пили на прошлой неделе?  — Если ты запомнила сам факт похода в бар, то это уже успех, — прыская от смеха, но тут же успокаиваясь, отвечает Чёрч. Его позитив внушает надежду. — Леви, наверное, ничего тебе не рассказал, да? Хочет приберечь такой козырь в кармане.        Какую эмоцию, простите, использовать?  — Помни, мой ученик, одна ошибка и ты ошибся, — ещё и лицо такое скукурузил, как будто связь с космосом и Буддой установил, ей Богу. — Не понижай градус, не кури много, помни о том, что даже на улицах Нью-Йорка есть остатки свежего воздуха и будет тебе счастье, а остальное… — очередной смешок, — об остальном тебе сможет поведать мой коллега Аккерман.  — Но ничего такого странного не было, правда?  — Смотря, что ты считаешь странным, — пробираясь к лестнице ведущей на крышу, отвечает русоволосый. — Долго мучить не буду. Вижу, за последнюю неделю ты довольно обеспокоена – то ли предстоящим Днём рождения Леви, то ли чем-то другим. Так вот, ничего, о чём стоит волноваться, не произошло. 

«Я не шлюха! Я не предательница!»

            Уж никогда бы не подумала, что буду радостно восклицать подобное. Кажется, учитель Чёрч прав. В будущем стоит последовать таким очевидным, и знакомым мне ранее, советам. И всё же. В моменты эмоциональной переполненности, злости и отчаяния не только водку пивом будешь запивать.  — Раскурим одну сейчас или подождём Изабель? — светя ящичком Пандоры, спрашивает он. — М, я как-то не подумал. Вы ведь хотели покурить с ней вдвоём?  — Да, а потом пойти на представление. Поэтому… не принимай близко к сердцу – просто в зале, где будут сидеть родители выступающих на сцене деток, нам с Магнолией нужны два парня, отчаянно сдерживающие наш хохот и шуточки.  — Может, всё же лучше оставить косячок на потом? Дружно пустим трубку мира в машине Аккермана.  — Ага, так и вижу, как Леви сам предлагает покурить в его тачке. Кстати, о белобрысых. Армин до сих пор не взял трубку?   — Не-а. В сети был в шестом часу утра, но что-то подсказывает, что это не из-за будильника.  «Энни, работа над проектом «демография» кипит? Мы вас потеряли… хоть какой-нибудь намёк на то, что вы оба живы, молю. Тут косяки простаивают…..», — сообщение улетает в групповой чат. 

***

            Назойливая вибрация не между ног заставляет недовольно кряхтя протянуть руку к тумбочке.  — Те-ле-фон, — с закрытыми глазами бурчу я. Кажется, с тумбочки на пол улетело всё, что только могло. О, а вот и телефон, десантирующийся на пол. Я отчаянно вздыхаю. — М-м, иди сюда, — сонное мурчание над ухом. Армин притягивает меня к себе и целует в макушку. — Думаю, пора вставать.              Даже член, упирающийся мне в бедро, думает также, а вот я нет.  — Мне так лень куда-либо идти, — на выдохе я таки открываю глаза и моментально встречаюсь с противоположным заспанным взглядом. Из освещения лишь солевая лампа, расположенная на рабочем столе Арлерта.              Должно быть, за окном уже добрый день, раз телефон никак не уймётся. Всё человечество благословляет гения, создавшего блэкаут портьеры.              Я неспешно потягиваюсь в объятиях блондина. Судя по лёгкому хрусту, лежала целую вечность. И пролежала бы ещё столько же, но жажда воды и дневного света выходит на первый план.  — Что моя принцесса желает на завтрак? — Армин поправляет мои волосы. От чего я смущаюсь ещё больше, а если смущаюсь, значит краснею.  — Побольше овощей и креветок. Можно заказать гранолу, только без сладкого йогурта, — а так хотелось сказать «косяк и что-нибудь жирненькое». Отъесться я успею и на праздничных каникулах, да и косяк, наверняка, ждет нас уже сегодня.  — Звучит так, будто ты хочешь уменьшиться в размерах, — я чувствую это недовольство в голосе. Н-да, во взгляде аналогичная ситуация. — Просто беспокоюсь.  — Хм-ф, не нужно. Сам понимаешь почему так происходит…  — И поэтому хочу, чтобы твой первый приём пищи не был похож на ужин, — парень перебивает меня, продолжая гладить по голове. — И без крайностей.              Ох уж эта злая, иначе не назовешь, моська Армина Арлерта. Я беру её в свои ладони и целую. Целую до тех пор, пока парень не начнёт смеяться, прося меня остановиться. Это так забавно… мы буквально поменялись местами.              До отношений с Армином я была довольно скупой на эмоции, флегматичной, апатичной. Интересовалась только тем, что было внутри меня и чуть-чуть за пределами. Тогда на горизонте моей зоны комфорта нарисовалась Хан с бесконечными планами, мечтами и шилом в жопе. Пожалуй, она стала первой, кто растормошил меня. Она потянула Изабель и меня с палаткой на другой конец штата, чтобы переночевать в заповеднике, сплошь утыканном табличками о присутствии медведей.              Она стала моей энциклопедией жизни. Девушка, казалось бы, знающая всё об окружающем мире, но понятия не имея о любви.             Я прекрасно помню тот день, когда поняла, что ей нравится Аккерман. И нет. Она не поносила нашего Леви на чём свет стоит. Она ничего не говорила. Просто смотрела его программу по телевизору. Время от времени я поглядывала за её реакцией. Довольно удачно маска показной незаинтересованности дала трещину. Наши взгляды пересеклись и всё стало понятно.              Я видела как у неё перехватило дыхание и помню как обеспокоенно она посмотрела в ответ. Виновато опустила взгляд. Затем вновь непонимающе посмотрела на меня. «Я запуталась», – это то, что читалось в ней.  — Солнце, — раздвигая шторы, начинает Армин, — теперь точно пора вставать. Ближайшее кафе и курьер пообещали уложиться в час.  — М-м, угу.  — Сегодня необычайно хорошая погода. Конечно, хотелось бы хоть немного снега в преддверии Рождества и Нового года.              Рождество и Новый год. Кажется, время скользит так мимолётно и быстро, словно песок в руках. По личному наблюдению, каждый из нас изменился. На первый взгляд лидером в номинации «Открытие года» точно занимает Аккерман. Кажется, не претерпел изменений лишь Леви. Он был таким, какой есть сейчас. Мы по сей день продолжаем поддерживать довольно близкие и доверительные отношения. Из них я прекрасно понимаю, Аккерман ждал «подходящего» человека и времени, чтобы показать истинного себя.              Почему не искал «подходящего»? Потому что понял – она рядом. Ходить далеко не нужно. Лишь сделать пару шагов и протянуть руку.              Что до изменений Ханджи… ничего однозначного.              Армин. Изменился внешне. Стал выше и крепче. Сексуальнее, раскрепощённее, и, конечно, умнее. Не знаю, где эта ходячая энциклопедия будет использовать полученные знания, но уверена в том, что Арлерт найдёт им должное применение.             Изабель и Фарлан. Их рассматриваю только в тандеме. Самом накуренном тандеме из всех, что выпало повидать. Я правда не знаю, что сказать об этих двух сейчас. Но думаю, что их ждёт великолепное будущее               Неизменно лишь одно: Хан помогла мне отбросить благоразумие и скромность. За это я буду бесконечно благодарна ей.              В ответ на прочие реплики блондина я мычу, попутно выбираясь из тёплой постели. Три часа дня… Довольно занятный завтрак выходит. 

*** 

            Всё же раскурив косяк с Фарланом, но в последствии оставшись в одиночестве, я готовлюсь к саморефлексии. Разделять мои мысли готовы хлопья снега, накрывшие город буквально пару минут назад. Красиво.              Я подпираю косяк открытой двери. Чуть ёжусь от холода и затягиваюсь. От полного замерзания спасает объёмный бежевый свитер с высоким воротом, подаренный Аккерманом.              Невольно поднимаю взгляд к небу, выпуская дым.  — Придёшь?.. — обращаюсь в пустоту. — Можешь и просто послушать. На терапии нам в мягкой форме объяснили, что не нужно самостоятельно провоцировать галлюцинации. Как видишь, — салютуя самокруткой, продолжаю я, — немного не придерживаюсь.              Молчание и тихо падающий снег. Она не придёт.  — Не рановато? — крепкие ладони на талии. Я вытягиваюсь и вздрагиваю, попутно матерясь от внезапности касания. — Тише, это всего лишь я.  — Всего лишь ты – редкость. И я не жалуюсь. Будешь? — отдаваясь объятиям парня, я запрокидываю голову на его плечо.  — Конечно, можем потом пустить что-нибудь по вене для пущего эффекта, — усмехаясь, отвечает Аккерман. Я улыбаюсь, блаженно затягиваясь и буквально тая в его руках. Кажется, трава начинает действовать. — Ближайший годик без этого добра.  — Леви, — он мычит в ответ, — почему ты стал таким… сладким и милым парнем, а?  — Звучит ужасно, — прижимаясь своей щекой к моей, шепчет он. — Подразумеваешь под сладким и милым уважительное отношение к девушке? Оно должно быть таким априори.  — Ну да, ну да. До того, как всё это завязалось не было особых намёков на то, о чём ты говоришь, — в ответ слышу лишь недовольный вздох. Не удалось переобуться, да? — Я аж чувствую, как у тебя глаза закатываются.  — Ничего подобного, — бурчит Аккерман. — Парное катание внесло сильные коррективы по отношению к девушкам.  — Ладно-ладно, всё это я уже слышала. Давай о чём-нибудь другом.  — Давай. Юбка у тебя сегодня довольно короткая, — нагло задирая последнюю, шепчет он. Ладони скользят по бёдрам. — Пытаешься кого-то соблазнить?  — Кого-то даже не нужно соблазнять, достаточно парочки грязных предложений. Ты сам любишь, когда я показываю ноги.  — Угу, показываешь мне, а не…  — Коротышка, не нуди, Бога ради, — заканчивая фразу поцелуем, перебиваю я.              Под шестидесятикилограммовым натиском Аккерман оказывается на ближайшей горизонтальной поверхности. То ли парта, держащаяся на честном слове, то ли стол из художественного класса, чьё положение является аналогично шатким.             Рядом с проходом на крышу валяется много ветхого добра. — Очень по-христиански.  — Знаешь что?  — Что?  — Про Камино-де-Сантьяго слышал? — О-о, Господи…  — Не упоминай Господа в суе! — я затягиваюсь и грожу коротышке пальцем. — Давай пройдём! Я хочу. Очень-очень-очень хочу. Пойдём всем составом. Как только выпустимся. Огонь идея, правда?              Тушу косяк о стену и седлаю Аккермана, умостив ладони на грудь последнего. На лице Леви грустная улыбка, руки касаются талии. Очевидное доходит до меня.  — Иногда я думаю о том, как славно было… быть обычным? Не связанным по рукам и ногам контрактом. Не искать новый контракт в другой стране. Не тренироваться часы напролёт, а проводить время с девушкой и друзьями. Жизнь без ограничений, какая она?  — Ты выбрал не самого психически уравновешенного человека для поиска ответа, — дублируя эмоцию парня, тихо говорю я. — Ты хочешь уйти, да?  — Я не знаю и не видел другой жизни. Недельные отпуска кажутся единственной радостью. Конечно, какие мои годы, но школьная пора… запомнилась хоть как-то благодаря тебе. Я хочу проводить больше времени со всеми вами, Ханджи. Хочу чаще видеть тебя. — Ты говорил кому-нибудь ещё?  — Для тренера и мамы я – открытая книга.  — И эта книга потихоньку выгорает?  — Ну, — вздыхая и приподнимаясь, продолжает Аккерман, — у меня есть мотивация продолжать прикладывать усилия до Олимпийских включительно. Правда?  — Всё то он помнит, — смущённо улыбаясь, я опускаю голову. — Тебе стало легче?  — Немного. Проблема в следующем: сейчас катание заставляет чувствовать себя… — на мгновение он задумывается.  — Потерянным?  — Потерянным, — прижимая меня к себе, шепчет Леви. — Поедем домой? Побудем только вдвоём.              Поедем. Поедем домой и я спою тебе песню о потерянном парне. Теперь ты не один, коротышка. Образ знающего, чего он хочет, мужчины, рассыпался на моих глазах. Ты не уверен в завтрашнем дне, в выбранном деле, увлечении, профессии. Но можешь быть уверен во мне. Станем же оплотами надежды и веры друг для друга. «— Мы оба слишком юны, чтобы быть вместе вечность. Я говорю о том, что хочу остепениться, Я строю твои мечты словно башню, Я не ограничиваю твою свободу, Я просто потерянный мальчик, Который не готов к тому, чтобы его нашли»              Снег хлопьями опускается на город, сквозь облака пробиваются солнечные лучи. Мы стоим в предрождественской пробке. Аккерман в наглую задрал мою юбку и с лицом победителя чередует поглаживания и щипки моих ляжек. В ответ я то шиплю, то хихикаю, хлопая коротышку ладонью по руке.  — Планы на День рождения?  — Не выходить дальше спальни и нажраться.  — Ну-у-у, и давно тебе шестьдесят?  — Уже да. — Аккерман, двадцатилетие случается раз в жизни, нельзя же его проспать! — Случается единожды, как и прочие годы в жизни.  — Но тебе больше не будет девятнадцать, никогда. Нужно проводить этот год жизни и встретить новый так, чтобы не пожалеть об упущенном. Я понимаю, что тебе абсолютно не до организации пиршества, но ты можешь положиться на нас. И забудь про домашние посиделки, окей? Успеешь ещё дома насидеться. — Ладно. Сопротивляться бесполезно. Единственная просьба – не устраивать из дома "Проект Икс" и не звать всякую шваль.  — Как грубо ты о своих бывших, — прыская от смеха шепчу я.  — Ха-анджи, — ну смешно же, да? Чего он тогда так лыбится? А "Проект Икс" значит… звучит как вызов. — Заедем кое-куда, пока совсем не стемнело.              Просто киваю. Просто и без расспросов. Не понимаю почему на душе так тепло, бесконечно тепло. Он держит мою руку, солнце стремится за горизонт. Снегопад прекращается, стоит нам преодолеть очередной поворот. Местность становится знакомой. Я прижимаюсь к окну, поправив перед этим шапку.              Улыбка закрепляется на лице. Та смотровая, на которой коротышка впервые поцеловал меня в уголок губ. Она так изменилась… Прошло не так много времени с того момента, но зима вносит свои снежные коррективы.              Мы молча выходим из машины и подходим к небольшой ограде, опираясь на последнюю. Ощущение, что сейчас Аккерман скажет…  — Ханджи, прошу, не принимай на свой счёт, — скажет что-то сродни «нам нужно расстаться» укрепляется. Логика с таким ощущением не согласна, — практически сразу после Нового года нам нужно будет пожить порознь. Примерно месяц. Если хочешь, можешь остаться в апартаментах, можешь поехать к родителям. Я не знаю, улечу ли на это время тренироваться в другую страну, но вероятность велика.              Сродни расставания, если быть честной. Не в романтическом плане.              Понимала ли я с кем начинаю отношения? С человеком, у которого есть адекватные и не особо фанатки. С человеком, что вынужден посвящать львиную долю времени спорту.              Расстроена ли я? Да, но уверена, что одним из секретов крепких отношений является разлука, выстроенная на доверии и любви. — Чемпионат четырёх континентов?.. — Леви точно уловит грусть в моём голосе. — Я ведь смогу приехать на него? — Да. Не волнуйся по поводу оплаты билетов и отеля…  — Леви, что-то не так, — я вынуждена прервать коротышку.              Комок запутанных чувств Аккерман передаётся и мне. Я ощущаю напряжённость, скованность и удрученность. Дрожащий голос.  — Я не хочу. Я не хочу никуда уезжать. Я хочу бросить всё это и остаться здесь. Я-я… — голос надламывает и, кажется, ломается владелец. Он сжимает челюсть, готовый разрыдаться прямо сейчас. Передо мной. — Я не олимпийский чемпион, Ханджи. Это не моя мечта. Я должен был отказаться от этого раньше. Должен был. Но сейчас я чувствую, что обратного пути уже нет. На меня надеются слишком многие.  — Надежды других не твои проблемы. Тебе вот-вот стукнет двадцатник, для тебя открыты все пути, Леви… Большая часть молодёжи находит своё место и ремесло к тридцати. Почему ты должен быть исключением? Почему должен заставлять себя делать что-то лишь потому, что есть «надеющиеся». Поставь себя на первое место, коротышка. Не живи надеждами других людей. Посвяти своё золотое время себе и тем, кто не осудит твой выбор. Пожалуйста.              Спич выходит как очередь из автомата. Дыхание сбивается. Пар окутывает город перед глазами. В последних застывают слёзы.  — Я-я, — нос своим шмыганьем выдаёт меня, — не хочу, чтобы Леви Аккерман, которого я люблю, изъедал себя надеждами других, — оставшаяся часть звучит довольно тихо.  — И я люблю тебя, Ханджи Зоэ. Спасибо… — он притягивает меня к себе. Глаза на мокром месте. Коротышка целует меня в уголок губ, ровно как в тот день. Обнимает, крепко-крепко. Я утыкаюсь носом в его пальто. Тело начинает подрагивать.              Подрагивать от слёз, что наконец пролились. Не из-за жалости. Из-за любви и сопереживания.              Я никогда не полюблю настолько сильно, как сейчас. 

***

«Я просто потерянный мальчик,  Который не готов к тому, чтобы его нашли Который не готов к тому, чтобы его нашли Я просто потерянный мальчик» — Видимо, уже легла спать… — рассматривая непросмотренные сообщения, заключаю я. Сомнения, конечно, имеются. Одиннадцать вечера не то время, когда очкастая отходит ко сну.              Встречает темнота. Только одинокая полоса розового неона и… — Закрой ебало, горный житель! — и красноречие. — Пародия на человека, блять. Убирай этот тандем человека и обезьяны, пока я не начала говорить о его матери.              Причина молчания становится вполне понятна. Играет. В моменты такого словесного отчаяния лучше обходить Зоэ стороной или закинуть денег на какой-то невероятно фан-сервисный скин. Усталость берёт вверх, заставляя игнорировать все меры предосторожности.              Я открываю дверь в спальню. Чистота, приятный аромат, свечение нескольких мониторов и бардак на рабочем месте очкастой. Что-то в этой жизни остаётся стабильным. Тарелка из-под еды, парочка опустошённых пластиковых стаканов из-под протеина. В ногах валяется бутылка колы. Зона комфорта Зоэ. Моя отчасти тоже. Я люблю прибираться на этом оплоте бесконечных игр и работы.              Слишком много внимания для стола, неправда ли?  — Приве-е-ет, — она протягивает это настолько нежно и мило, снимая наушники, что и не скажешь будто минуту назад… — как ты?              Ханджи поднимается с кресла. Прелестные ножки и футболка, на удивление, не моя.              И чего я так застыл? То ли усталость настолько окутала, то ли любовь к этой растрёпе. Иначе ситуацию на голове не назовёшь.  — Выглядишь пиздец каким уставшим, — обнимая, шепчет она. — Не была уверена, что ты будешь ужинать так поздно, поэтому ничего не готовила. Сегодня аж на полтора часа дольше положенного. Что-то случилось?  — Хочу лечь.              Кровать… я бы нарёк это восьмым чудом света. Тело понемногу разгружается. Голова, кажется, тоже. Теперь я могу сказать больше двух слов.  — Помочь? — приподнимая мою кофту, уточняет девушка. Я кротко киваю и пытаюсь найти силы для похода в душ. — Чёт ты прям распизделся, Аккерман. Давненько такого не было.              Я вымучено усмехаюсь. Удачная попытка приподнять настроение.              Очкастой не до смеха. Она замечает проявившиеся синяки, посвященные четверному сальхову. В ход идут все уменьшительно-ласкательные, которые только можно придумать. Это вызывает улыбку. Оттаиваю.  — Не, ну, серьёзно, скажи хоть что-нибудь, коротышка.  — Ещё раз ты…  — Вот и отлично, я потопала за мазью, — перебивая, щебечет она. Несносная девчонка. — Я прям вижу в твоём взгляде мольбу набрать ванну. Кивни, если это так.              Киваю.              Говорят, что девушки хотят встретить такого человека, с которым смогут почувствовать себя слабыми. Я нашёл девушку, с которой проявить слабость могу и я. Да, для меня забота со стороны Ханджи, когда в наличии две руки и ноги, соображающая голова – проявление слабости. Я привык заботиться о себе без помощи других. Когда-то это делала мама и Изабель, но со временем я старался свести тенденцию к минимуму.  — Как же хочется прибраться на этом столе.  — Ты слишком устал для подобных подвигов, и я ещё не закончила. Нужно чуть-чуть поработать, — Зоэ забирается на постель, держа в руках несколько пакетов со льдом. — Приложи холодное. Туда, где синяки ещё не проявились.  — Я весь день прикладывался о холодное, — сдержанный хохоток и улыбка.  — Я как-то не обращала внимания на твои ноги, — а я на твои обращал, — ты ведь знаешь, что накладывать один ушиб на другой так себе… — грусть определённо проскальзывает в её голосе. — Хотя, кому я это говорю.  — Чем сегодня занималась? — притягивая очкастую к себе, спрашиваю я. В последнее время её дни богаты на события. Моментов для самокопания практически нет. Конечно, каждому нужно время наедине с собой, но Ханджи нуждается в людях рядом.  — Готовила с Чёрчем кофе для его фан-клуба, потом была в школе. Изабель пересдавала химию. Съездили к вам и к нам загород. Затем у меня была терапия. Про неё мне много не рассказать. Была и была. Сходила потом в зал, забежала за едой и попёрлась домой.              Вот она, вполне обычная жизнь, не обременённого человека. Со своими трудностями, беспрепятственными встречами с друзьями и развлечениями. Мне о таком остаётся только мечтать.              Та закатная исповедь засела глубоко во мне. Можно ли прийти к обычной жизни? Можно. Откатав Четыре континента, пройдя отбор на Олимпийские и выступив на последних. При лучшем раскладе. Тогда мой контракт с Федерацией закончится. Если я стану инициатором расторжения сделки с дьяволом, то обреку семью на полное банкротство.  — Я не уверена в том, что после охлаждения можно вот так лезть в горячую воду.  — Не особо волнует. Лучше присоединяйся.              И она присоединяется. Одежды на Ханджи не так много. Лишь футболка и нижнее бельё.              Сейчас только бельё. Теперь и вовсе без него. Она усаживается в ванну, прижимаясь спиной ко мне.  — Рассказывай, — откидываясь на плечо и оставляя поцелуй на шее, шепчет она.  — Сложно заявлять о подобном, — тяжело вздыхая и настраиваясь на повторную исповедь, начинаю я.  — Ты гей? — хихикая, прерывает очкастая. В условиях ванны я не вижу возможности для отмщения такой шутки. По крайней мере, Зоэ умеет снизить градус тягости.  — Уверена? — укладывая руку на её живот и притягивая чуть ближе, шепчу я. У члена, в отличие от меня, сил предостаточно.              Вновь хохоток и поцелуй. Кажется, быстрее мы дойдём до позы наездница, чем до серьёзного разговора.  — Я уже говорил тебе о том, что хочу обычной жизни. Без ежедневных и изнуряющих тренировок. Хочу простого и элементарного. Я держусь из последних сил, ты знаешь, — утыкаюсь в шею любимой и, кажется, могу вздохнуть с облегчением. — Не похоже на будущего олимпийского чемпиона, правда? Эти мысли укрепляются всё больше. Я на грани. — Ты знаешь, я поддержу любое твоё решение, и для меня ты давно чемпион, коротышка.  — Знаешь, что самое грустное?  — Спортивный дух не тот, что был раньше?  — Отчасти. Грустно и одновременно логично, что Федерации я нужен, пока окупаюсь. Стоит на горизонте показаться другому, смазливому и талантливому парню, как я сразу отойду на второй план. И с каждыми соревнованиями этот план будет всё дальше. «Случайное» занижение оценок, подкупаемые судьи. Есть и принципиальные, но таких не любят и выживают. Я никогда не думал о том, что в спорте всё может покупаться, Ханджи, никогда. Я искренне верил, что большой спорт будет для меня оплотом прозрачности, честности, профессионализма и здорового духа соперничества.  — Ого, — последующее молчание длиться от силы несколько секунд. — Могу я предположить, когда… когда ты узнал о продажности в спорте?              Головоломка из моих чувств начинает складываться в голове очкастой. Теперь она может увидеть картину и понять, почему практически сразу после её дня рождения я решил замкнуться и не думать о развитии наших отношений. Словно маленький наивный ребёнок я был обижен на весь мир.

Часом позднее

            Не сказать, что мы пришли к решению проблемы, вставшей передо мной, но после разговора стало легче.  — Ещё не спишь, — забираясь под одеяло, мурлычет Ханджи.              Мурлычет прямо на ухо. До неприличия нежно и, кажется, возбуждающе. Целует в ухо и укладывает голову на плечо. Нога по привычке оказывается на мне, словно я подушка для сна. Не самая мягкая только.              Рука мягко касается её поясницы, спускаясь к бёдрам. Кажется, сон подождёт.  — Чего удумал? — с закрытыми глазами и улыбкой на лице, шепчет она.  — Вспомнил об одном чудесном средстве для крепкого сна, — также тихо отвечаю я.               Первый мимолётный поцелуй. Второй, третий. Она обхватывает моё лицо ладонями и поцелуй становится более продолжительным и глубоким. Я обхватываю её за талию и подминаю под себя. Густые волосы рассыпаются по подушке, обнажённое юное тело покрывает неон.             Силы и возбуждение насыщают организм. Кажется, я бесконечно рад тому, что мы отважились на эти отношения. Я рад, что Ханджи Зоэ рядом только со мной. Я не скрываю, обладать ею первым ощущалось как нечто нереальное и несказанно тешило самолюбие.              Эти мысли сопровождают каждый поцелуй, оставленный на её теле. Девушка выгибается, чтобы окончательно избавиться от футболки. Теперь доступ открыт практически ко всему.              Не знаю, что движет мной, но каждый раз, когда она оголяет грудь мне хочется целовать, облизывать, покусывать и сжимать этот прелестный элемент женского тела. Я знаю, грудь у очкастой не представляется эрогенной зоной, но оставить её без внимания не выходит. Томный вздох, хохоток и улыбка. Ханджи всегда забавляло то, с каким трепетом я отношусь к её около двоечке.  — Аккерман, отлипни от моих сисек или я сейчас начну анекдоты травить, — хихикая, произносит она. Мое эго подобные фразы не трогают.  — Как ты хочешь?  — Есть у меня одна идея, — нездоровый блеск в глазах сулит нечто… — камера. Помнишь, я рассказывала о том, что купила ретро камеру?              Волнение задерживается в наших взглядах. Возбуждение дополняет авантюра. Любительское я ещё ни с кем не практиковал.              Всё начинается довольно мило и даже забавно. Зоэ застенчиво прикрывает грудь и закусывает губу. Щёки розовеют на несколько тонов. Признаться, с очками она выглядит очень невинно и непорочно. Особенно, в такой позе. Конечно, всю непорочность рушит отсутствие одежды, но опустим…             Опускается и Ханджи. На колени передо мной. Ставил бы её так за каждую провинность.  — Домашнее без разговоров? — подшучиваю я, наматывая волосы Зоэ на кулак. — Так приятно видеть тебя молчащей.  — Не забудь, что у меня есть зубы, — освобождая рот лишь на мгновение, отвечает она.              Резонно.              Сотый раз ловлю себя на мысли «рот очкастой был предназначен для меня». Искусство качественного отсоса она поглощала на лету, буквально.              С недавних пор Ханджи стала использовать приличное количество смазки извне, чтобы хлюпанье, от которого, признаться, не хило так сносит крышу было ещё звонче и смачнее.              Собравшаяся на губах смазка и слюна. Возбуждает. Теперь всё это начинает стекать по подбородку и рукам. Влажная шея, ключицы. Раскрасневшееся лицо и зрительный контакт. Я чувствую, как член упирается в глотку Зоэ. Этот умоляющий взгляд, что просит быть жёстче.              Меня долго уговаривать не нужно.              Я стягиваю её волосы сильнее, движения становятся грубее. Теперь головка перманентно упирается в горло очкастой. Я чувствую, как она задыхается. Вижу скопившуюся в её глазах влагу. Страшно представить, насколько влажное её бельё. Всё это переплетается и заставляет насаживать голову этой бесстыдницы ещё жёстче.  — Не забывай… не забывай дышать носом, — перебивчиво шепчу я.               Кажется, окончание близко. И чёрт… надеюсь, что меня хватит на ещё один заход. Если из нас двоих удовлетворённым останусь только я, будет несправедливо.              Вот так совесть просыпается во время минета. Кто бы мог подумать.              Мысли выводят из строя и Ханджи, пользуясь моментом, сводит интенсивность движений к минимуму.  — Куда хочешь? — не прерывая работу руками, уточняет она.  — В тебя, без резинки.  — Шутник, — улыбаясь, шепчет она. — Эту фантазию отложи лет, этак, на семь.              Грустно, однако, но понимаемо.  — У тебя будут пожелания?  — Не в рот, ладно? Нет настроения глотать, я сегодня добрала белок.  — В сперме не так много белка, как ты думаешь, — Зоэ улыбается в ответ. — Давай на грудь. 

***

— Слушай, ты не могла бы… — коротышка предпочитает не закончить фразу.              Чистоплюй на всю голову вынуждает меня обрабатывать рот после каждого отсоса. Поцелуи после лизания никого не смущают, а вот хуёвый рот отпугнёт, наверное, каждого мужика в мире, за понятным исключением.              Не выказывая особого недовольства, я повинуюсь указаниям Аккермана. — Не сердишься? — виновато уточняет он. Договорённость «на грудь» не была воплощена. — Привыкла.  — Привыкла сердиться?              Я оголяю зубы в улыбке и притягиваю парня к себе. Мы возвращаемся к поцелую. Где-то сбоку пишет камера. Волнительно было лишь на первых порах. Тем временем, губы коротышки исследуют шею. Влажный язык зализывает оставленные засосы. Как хорошо, что зима – пора водолазок и джемперов с высоким воротом.              Его рука скользит по животу всё ниже, оказывается под нижним бельём. Выжидание последующих действий заставляет изнемогать, мычать и отираться о его пальцы. А Леви всё медлит. Этот подлец ещё и улыбается. Любит помучить.  — Пожалуйста… — продолжая двигать бёдрам навстречу его ладони, шепчу я. — Или мне придётся трахнуть твою руку самостоятельно.              Коротышка лишь хмыкает. Доволен собой, я чувствую. Доволен как никогда.  — Неужто я попал в филиал Ниагарского водопада?  — Вот и заткни этот водопад хоть чем-нибудь, Аккерман, — истеричность сквозит с каждым словом всё больше и больше.  — И насколько глубоко нужно будет войти?..              Изнурённое сознание отдаёт команду «ебать» и вот, что из этого выходит: главные герои меняются местами. Теперь коротышка подо мной. Хохочет. Я кусаю его за сосок, чтобы не расслаблялся. Кусаю за губы, шею. Оставляю болезненные, судя по мычанию, засосы.              Кажется, это оно. Аккерман охвачен моим возбуждением. Его руки на моих бёдрах, давление становится сильнее, затяжной поцелуй агрессивнее. Приходится оторваться.  — Резинка, — я выдыхаю прямо в губы, поцелуй продолжается. Леви не противиться и кое-как нащупывает необходимое.              Животное желание и накал понемногу сходит на нет и обрастает нежностью, заботой и невинностью. Медленные движения не отменяют сильнейшего давления внутри. Мягкие и такие влажные поцелуи не понижают чувства возбуждения. Переплетённые пальцы сближают больше любого проникновения. Нежные касания и признания заставляют улыбаться и верить в будущее, наполненное любовью друг к другу.              Любовью навсегда.  — Поклянись, что это навсегда.  — Так по-детски, — выдыхая в мои губы, хрипит он. — Я люблю тебя, Ханджи, и это навсегда. Клянусь.              Камера вновь оказывается в его руках. Камера, направленная на меня. Смущаюсь, прикрываю грудь и на первых порах закрываю ладонью объектив. Леви каждые пять секунд говорит о том, насколько я красива и прекрасна. Говорит о прекрасной картинке. Я краснею.  — Очень мило, — мурча, тихо говорит он.  — Может, поснимаем и тебя?  — Ты видела хоть одну порнушку, где акцент сделан на парне? — я не успеваю ответить, — Пидарасы не в счёт.  — Это будет первая порнушка, в которой главным героем будет парень.  — Ты краше.             С тихим «хорошо» я сдаюсь. Сдаюсь в его объятия и оставляю поцелуй на губах.              Ласки и более активные движения под замёрзших мартышек приводят нас к скорому окончанию. Силы на нуле. Я поправляю волосы, убирая влагу с лица. Сон будет крепким. Не иначе. — Это было не просто смело… Это было пиздец как смело, — выдыхая, сбивчиво шепчу я. Разгорячённое тело Аккерман приземляется рядом, продолжая обжигать кожу.              Он заканчивает запись. 

The look of love – the rush of blood The “She’s with me” – the Gallic shrug The shutterbugs – the Camera Plus The black and white – the color dodge 

Утро следующего дня

— С-слушай, — отрываясь от сладкого сна, протягиваю я.  — Слушаю, — ого! Коротышка здесь, рядом со мной, а не со льдом. Что-то недовольно бурчит и притягивает меня к себе, укладывая голову на грудь и оставляя ленивый поцелуй на зоне декольте.  — А когда и с кем ты лишился девственности? — хохоток приходится сдержать, закусив губу.  — С тобой. Весьма занимательная тема для разговора после пробуждения.  — Ха-ха-ха, — уныло отвечаю я, — давай серьёзно.  — Это слишком… бля, это было не хорошо и не плохо, правда, — чувствую его улыбку. У Аккермана получается что-то средне? — Спортивный лагерь, мне было пятнадцать.  — ПЯТНАДЦАТЬ?! — даже рупор не нужен. — Ты – похотливый и реально сперматоксикозник! Боже мой, Аккерман, как ты додумался присунуть в пятнадцать? А ей то сколько было?  — Давай громкость четыре, хорошо? Ей было шестнадцать. Тебе хватит таких исходных данных. Больше ничего не скажу.              Кажется, у меня внутри что-то перевернулось. Не ревность так точно. Я смирилась с тем, что когда-то Леви трахал и тех двух. Но факт средненького первого раза в спортивном лагере с шестнадцатилетней девчонкой… средненького…  — Ну я хочу подро-о-обностей, — забираясь на задремавшего парня, стаскиваю с него одеяло.  — Ты хочешь приготовить мне кофе.  — Ещё отсосать, всё верно. Ты подсмотрел распорядок дня в моём ежедневнике?  — У тебя нет распорядка дня, очкастая, — сонные глаза, сонная улыбка. Какой же он… милый? Сладкий? Слишком нереальный для этого мира. Я готова говорить Аккерману о любви при любой представившейся возможности.  — Котик. Вот, кто ты. Ты котик. Черненький котёнок с белыми лапками и суровым взглядом. Ещё у котика розовый носик.  — Да? — прижимая меня к себе, мурчит он. — А ты… — запускает пальцы мне в волосы, массируя кожу головы, — … трехцветная кошечка. Самая любопытная из тех, что я встречал.  — Спасибо, что не киска. Хотела сказать, что сегодня тебе предоставится замечательная возможность побыть наедине с собой. Нужно… нужно кое-что обмозговать с ребятами. — Как же она пыталась завуалировать подготовку ко Дню рождения, как же…  — Тс! — усмехаясь, затыкаю коротышку ладонью.              Время воплощать «Проект Икс».