schroedin bug

      Чонгук сидит в кресле, вцепившись пальцами в его кожаные подлокотники. Экран телефона с висящим на нём сообщением тихонечко начинает затухать и в итоге в своей темноте просто отражает растерянное лицо контрактора. Он даже предположить не может (и не хочет), какими такими путями его смог отыскать бывший хороший знакомый. Товарищ, если хотите. Свой прошлый телефон вместе с модулями идентификации абонента он разломал и выбросил, а купив новые, даже и не думал вносить старые данные. Слишком не безопасно. Но, как оказалось, такие осторожности не способны окончательно защитить, они не скрыли бывалого воина Организации от её же глаз. Получается, им потребовалось всего лишь несколько часов, чтобы обнаружить Чонгука и Тэхёна, которого он предпочёл спасти от смерти. Теперь же, кажется, всё было напрасным.       — Кто это? — разбивает тишину Тэхён. Он усаживается на краешек дивана и ожидающе смотрит на зависшего в потрясении Чонгука. По его изгрызанным губам становится ясно, что он в глубокой мысли — глубокой тревоге, — но мягким взглядом, направленным к кукле, пытается разрядить обстановку.       — Джин, — голос не ломается на имени, звучит как-то беззлобно.       — Джин?       — Хочет встречи.       — А ты? — незамедлительный вопрос. Тэхён, кажется, не понимает всей проблемы. Или вообще её не видит, раз интересуется таким, а не спрашивает, куда же им теперь бежать. В его спокойствии не видно страха и волнения. Тэ всё ещё верит человеку, который шесть лет подряд раздавал им задания и назло кукле выдыхал в её сторону сигаретный дым.       — Не знаю, — жмёт плечами и роняет лицо в ладони. Чонгук не понимает, что конкретно должен думать в возникшей ситуации. Он всё ещё контрактор, но человеческая жилка просит его дать ответ на неожиданное предложение. Положительный. — Возможно, всё это большая ловушка.       — Нет, — резко отрезает Тэхён. — Джин бы не стал, — и непоколебимость в собственном мнении как никогда заметна в твёрдом выражении его лица. Чонгук не знает, кому и во что верить, он просто вытягивает губы в бледную белую полосу и кивает. Кивает то ли словам Тэхёна, то ли сообщению Джина, то ли запутавшемуся самому себе.       — Хочу подумать об этом завтра, — только и отвечает он, а после выключает телефон, дабы больше не получать громких звонков в столь ранний час своей встревоженной души.       Тэхён не берётся отговаривать. Он лишь согласно кивает. Понимает, что возникающие вокруг них склоки огня очень опасны. Ни черта не узнаешь, какой из них тебя смертельно обожжёт, а какой обнимет и согреет. Предельно ясно лишь одно — торопиться и играть в русскую рулетку сейчас никак нельзя. Ведь шанс того, что повезёт, ничтожно мал.       И теперь вместо того, чтобы думать о завтрашнем дне, вариться в дикой мысли о том, что их уже успели найти, Чонгук и Тэхён собираются лечь спать. Возможно, оно выглядит как самый глупый поступок на данный момент, но держать глаза открытыми, увы, больше не получается. Тэхён, пока жил в Нижнем Городе, успел мощно пострадать от бессонницы и голода. Теперь у него заметны рёбра, под глазницами синие тучи, а голова просто раскалывается от вечного недосыпа. Чонгук не лучше. За все дни он крепко спал лишь раз, все остальные дремал, был сконцентрирован на окружающем шуме и даже лёгком шорохе, был готов в любой момент схватить нож и вонзить его в чужие любопытные глазёнки. Логично, что весь этот стресс, подвешенное состояние вымотали обоих.       И, конечно, отдельное спасибо Чимину, который так добродушно отдал парням в пользование собственную спальню. Ещё когда они подыскивали новые наряды, он оповестил, что спит здесь нечасто, ночует (откровенно) где попало, а потому разрешает потерянным контрактору и кукле находиться в этих блестяще серых стенах хоть круглые сутки. Только одежду с постели сбросьте. Ну да, все эти килограммы. Чимин оказался тем ещё разрушителем.       И как бы он ни любил дорогие шмотки и настоящий стиль, а искренне берёг лишь одни пиджаки. Остальное складировал на любой попавшейся пустой поверхности. Первой от натиска одежды пала спальня. Тут даже наступить негде — одни рубашки, топы да брюки. Чонгук с удовольствием взял бы это всё да вышвырнул в коридор. Ну нет сейчас сил на уборку. Извиняй, Чимин. Правда, Тэхён, в отличие от своего напарника, был иного мнения. Всю малину испортил.       Перед тем как улечься, он заставил — без шуток заставил! — помочь ему с уборкой и примерно спустя час довольно кивал в сторону идеально разобранного шкафа. Оказывается, Тэхён тот ещё идеалист. Чонгук и сам славился своей привязанностью к чистоте, но, кажется, до этой куклы ему ещё очень далеко. Тэ не просто разобрал всё по своим местам, но и набросал примерный план стирки на неделю, чем нихерово так напугал Чонгука, который не енот-полоскун вообще-то, а ещё безумно хочет лечь и спрятаться под веками. Что он, собственно, и сделал после того, как кукла грациозно махнула рукой, мол, отбой.       Ну спасибо!       И вот они опять спят на одной кровати, делят простынь, одеяло и пространство. Только обстановка далеко не как в Нижнем Городе. Там вечно воняло сыростью, пыль спутывала волосы, пружины матраса постоянно впивались в бока, крысы так и норовили укусить за пятки, а утренний колокольный звон стал раздражать уже на второй день. Теперь парни лежат на комфортной кровати, укрываются приятным на ощупь и чистым пледом, наслаждаются еле слышимым шумом цивилизации и понимают, что им совсем не обязательно жаться друг к другу, как они это делали в прошлые дни. Тут больше места — если честно, то ещё один человек с лихвой поместился бы, — а потому они укладываются по разным сторонам кровати, поворачиваются спинами и в молчании закрывают глаза. Уже как-то и непривычна эта отстранённость. Даже холодно становится без прижатой тесноты и случайных ночных объятий.       Но ни Чонгук, ни Тэхён в этом, конечно, не признаются. Последний вообще засыпает чуть ли не за секунды и очень заманчиво сопит. Чонгук ходит где-то на грани реальности и бессознания. В голове полный кавардак. Последние сутки были слишком насыщены на события, они привнесли кучу того, над чем необходимо серьёзно подумать. Но на это сил никаких нет. Гук бы с удовольствием попытался пораскинуть мозгами и надумать примерный план того, как можно ответить Организации в случае нападения. Теперь — после звонков и сообщения от Джина — вероятность вмешательства бывшего начальства стоит перед парнями огромным острым вопросом. Надо бы что-то делать. Да только ни черта не думается. Мир не прогружается до конца, он отрезает все куски, оставляя в насущной реальности лишь спальню Чимина и безумно мягкую кровать, на которой пытается наконец-то отключить мысли Чонгук и буднично ворочается Тэхён.       Его привычка спать на левом боку вновь побеждает, и вот он уже оборачивается к контрактору лицом, даже не подозревая, насколько сильно в этот раз у него съехала повязка. Её часть уже лежит на носу, отчего один глаз оказывается полностью открыт. Картина, конечно, всё ещё не цельная, но Чонгук находит в себе последние силы присмотреться — ладно-ладно, засмотреться на куклу. Черты схожести (абсолютной идентичности) этого Тэхёна с Тэхёном из сна прослеживаются катастрофично. Всё те же веки, те же угольные ресницы, что трепещут то ли от плохого сна, то ли по приказу реакции организма. Чонгук не душит в себе желание, не порицает — вообще не понимает, что творит! — и кончиками пальцев практически неощутимо касается чужой щеки, проводит по крыльям носа и уходит на тёмную бровь, которая любит изламываться в момент непонимания. Тэхён тёплый и никак не реагирует, лишь двигается чуть ближе, прячет лицо в складках подушки и глубоко вздыхает. Устал. Чонгук тоже очень устал. Оттого устраивается подле куклы, чуть выше накрывает её одеялом и засыпает в этом приятном пространстве, которое им удалось замечательно разделить на двоих.

***

      Пускай Чимин и заявился в любимый клуб под утро, а уже успел хорошенько выпить и убить рецепторы носа чистым порошком. Блять, как же он скучал по этому ощущению слегка вздрагивающих мышц, прошибающему загривок току и головокружению, которое расслабляет, делит мысли на сектора, на ключ запирает самые сложные, тяжёлые (ненужные сейчас) и топит в пике наслаждения. До заядлого наркомана ему ещё пока ой как далеко, но навык «уверенного пользователя» приобретён давно, потому в Нижнем Городе последние дни проходили совсем тяжко. Ломка штука невыносимая. Она похожа на момент, когда машина переезжает тебя, ломает позвонки и конечности, дробит черепушку, давит глазные яблоки. И так раз за разом, на протяжении всех часов, суток. В конце концов это оказывается настолько невыносимо, что очень хочется убить себя или ещё кого-то.       Чимин держался из последних сил. Ещё пара дней, и он бы сам начал нападать на людей в попытке их обезглавить. И всё ради собственного успокоения, конечно. Но людям повезло: глава приехал как раз вовремя. За это отдельное спасибо можно сказать Юнги. На славу живодёр постарался. Чимин даже не ожидал от него такой прыти. Правда, в конце концов опять сдох. Иногда такое ощущение складывается, что ему это по приколу. Ну, постоянно умирать. И хотя Юнги числится в ранге сильных, а всё равно частенько попадает впросак. Причина всегда одна — Пак Чимин. Тут без вариантов вообще. Но винить его в каждой смерти бессмертного всё-таки никак нельзя. Потому что потери человека возникают всегда лишь из-за собственной слабости. Юнги как раз мастак в этом смысле. Но без его помощи уже не обойтись.       Откровенно: Чимин не фанат кровопролитий от своего лица. Не то чтобы ему было жалко людей. Неа. Просто это не так интересно, как картина разъярённого Юнги, готового за свою зависимость убивать пачками, сотнями. Потому Чимин и отдаёт предпочтение манипуляциям, а свою силу контрактора до последнего бережёт. Хотя плата за неё слишком хороша, она без шуток приходится парню по вкусу. Над ними с Юнги всё ещё шутит небо — или сам Бог, — их паре с самого начала была уготована роль «неразлучной».       По началу оно угнетало. Чимин чувствовал сильную зависимость и не понимал, как ему правильнее двигаться на этой новой шахматной доске. Но стоило хорошо вжиться в роль, понять, что к чему, и наконец узнать, что плата за твои великолепные возможности состоит в ненависти к тому, кто тебя возводит в ранг святых — и это стало главным фейерверком жизни. Оно настолько успокаивало побитую душу Чимина, что он перестал бегать от предназначений. И теперь он там, где действительно должен быть.       У них даже появились хорошие союзники. Чимин и предположить не мог, что настанет день, когда он сможет с кем-то разделить свои цели, поделиться силой и взять в пользование чужую. Конечно, пока не совсем ясно, в каком направлении собираются двигаться беженцы Организации. Чонгук что-то упоминал между делом про небо, мол, нужно им больше информации на этот счёт. Ну а Чимин сейчас движим той же задачей. Хотя сразу понятно, что стремления у них абсолютно разные. Одни хотят стать целым миром, новым небом, если хотите. Другие же рвутся до разоблачений самого мироздания, цепей Вселенных. И, на самом деле, в какой-то мере оно похоже. Просто коэффициент смертности при этом отличен. То есть: Чимин готов хоть всё человечество уничтожить ради собственных интересов, а Чонгук и Тэхён, видно, уже успели на кровь сполна налюбоваться, оттого больше приближены к желанию ограничить бесполезные потери. Но опять же, если понадобится голову оторвать — оторвут. Потому что первостепенны лишь собственные хотелки. И за это не стоит осуждать. Контракторы вообще иначе, чем обычный люд, мыслят.       Наверное, поэтому Чимин первым делом сорвался в клуб, предпочёл осмысленности состояние кайфа и чувство чужого члена в заднице. Всё это слишком родное, понимаете? Да и желание подхватить какое-нибудь дерьмо по типу сифилиса сейчас как никогда свежо. Чимин не думает о собственных последствиях, кстати. Он слишком занят воображением о том, как было бы здорово заразить этой болячкой и Юнги, а потом пожимать плечами, мол, а я не понимаю, откуда у тебя тест на ВИЧ положительный; вообще, меньше нужно по всяким закоулкам ходить; а я… А я тут ни при чём, милый.       Чимин всегда ни при чём — какая проблема, а он обязательно мимопроходящий. Удобно устроился. А Юнги это жрёт. И даже не закашливается сухостью. Оттого с каждым днём всё интереснее становится узнать, когда же сроки его терпения иссякнут, когда же пёс начнёт кусать своего хозяина? Или до конца так и останется терпеливым другом? От первого, конечно, Чимин в бо́льшем выигрыше. Но ему ой как сильно хочется наконец-то увидеть настоящую агрессию Юнги, поток его давно бьющей боли, отчаяния, чей главный источник есть фанат леопарда. Он бы после обнародования искалеченного сердца Юнги и его непомерной злости обернул бы всё это против него самого же. Это стало бы настолько легендарно, настолько замечательно, что Чимин наверняка окончательно бы сошёл с ума.       Но это всё в возможном будущем, а пока он просто самозабвенно трахается с первыми встречными, набивает карманы дурью и от рваных толчков льёт виски мимо рта, оттого кожа, словно лимонный чизкейк, заправляется сиропом градуса. Вкусно. Чужие губы слишком уж властно целуют его шею и ключичные ямки, собирая языком алкоголь. Чимин от этих манипуляций стонет, обильно изливается спермой, но просит не останавливаться, продолжать фрикции, не жалея не оправившееся после выброса гормона тело. Посмотрим, сколько оно ещё выдержит. Это такая своеобразная игра, в которой победителем всегда оставался Чимин.       Но ведь в любой момент может всё измениться, верно?       Хотя это, наверное, уже заоблачное желание. Желание больной головы совершенно нездорового человека. Чимину бы к доктору какому провериться сходить, спросить рецептик на лечение мозговой простуды. Да только он уверен, что будет достаточно лишь одного взгляда на него, чтобы упрятать в домик, над котором кукушка строит своё гнездо. В таких местах выдают одинаковые пижамы, а на обед приносят тарелочку с таблетками, обзывая их «витаминами». Чимин, если честно, не хочет таких терапий. Ему сполна хватило небесной катастрофы. Больше таких болезненных ураганов судьбы он не перенесёт. Его крышу давно унесло, остался один каркас, но и тот уже держится на банальной надежде.       Надежде на что?       Чимин хмурится. Уже и забывает о том, что находится под кайфом, принимает в задницу хороших обхватов член. Думает. Застывает в паузе и перестаёт стонать. Да, блять, не знает он, на что там наивно пытается надеяться! Не знает! Возможно, на самого себя покалеченного, который так сильно хочет найти покой. А возможно, на раздражающее человечество, что если бы одномоментно сдохло, то принесло Чимину самый мощный оргазм. Тогда бы его тело точно не выдержало!       Вот тогда…       Он тихо затухает. Достаточно веселья. Трясёт за плечо парня, который усердно светит над ним своим выстраданным долгими тренировками торсом. Эй, милый, мы на сегодня закончили. Тот не сразу понимает, что к чему, и, видимо, ждёт разрядки, даже толчки, наоборот, увеличивает, делает их более размашистыми. Что, конечно же, не нравится Чимину. Он не разводит церемоний, лишь пропускает руку через ткани живота, залазит в собственные органы и под чужой испуганный взгляд достаёт оттуда револьвер. Заряженный. Целится прямиком в лобешник любовника-обольстителя, а тот от страха и пошевелиться не может.       — Нахуй пошёл, — на чистом русском.       Паренёк явно не знает, в чём смысл приказа, но по тону голоса улавливает, что пора сваливать. Он быстро вынимает успевший упасть член из чужой задницы, хватает одежду и выбегает из комнатушки притона. Чимин же ещё недолго лежит обнажённым в позе звезды, крутит на пальце оружие, подумывая, как бы было забавно, если бы оно сейчас вдруг внезапно выстрелило, а потом, оставив на столешнице щедрых купюр, одевается и уходит.       Больше здесь делать нечего. Настроение под плинтусом, задница драная, дёсны зудят от грязи и порошка, а голова просто раскалывается после насыщенного на события дня. Странное дело, но именно сейчас Чимин слегка завидует Чонгуку и Тэхёну, которые решили остаться дома. Они-то наверняка уже и помыться успели, и хорошенько набить животы действительно вкусной (не песочной) едой, а теперь сопят себе на пару в кроватке под тёплым одеялом и относительной тишиной. Здорово им, конечно, здорово.       Чимин смеётся: да когда он в последний раз хоть кому-то завидовал? Сколько же лет назад оно было? И вот снова. Чувство невнятное. Но явно не раздражающее, неа, не в этот раз. Два этих беженца Организации, кажется, априори не могут бесить. Почему? Да кто бы знал!       Или Вы ненавидите бездомных котят, которых кто-то наконец подобрал?

***

      До дома Чимин добирается к ночи. По пути из притона ему пришлось заехать в какую-то второсортную лапшичную (ибо желудок уже начинал жрать сам себя от голода) и понять, что самой приятной глазу выпивкой всё-таки является виски со льдом. Берешь большой стакан с широким донышком, бросаешь туда три-четыре кубика льда и наливаешь янтарного виски. Лёд подтаивает, и за миг до того, как смешаться с алкоголем, вода в стакане вспыхивает прозрачными сполохами. Красивое зрелище, что ни говори. А плакат с рекламой виски — со льдом, конечно! — висящий в лапшичной, только это подтверждал. Чимин уже хотел было его заказать, но владелец и по совместительству повар местного заведения смог разочаровать. Говорит: «У нас только пиво». Чимин лишь хмыкнул. Что-то ему показалось не такое в чужом голосе. Видимо, из-за его бегающих глаз с широким значком подобное отношение. А иначе зачем здесь висит плакат с виски, если никакого виски и в помине нет!       Наевшись, Чимин кое-как — используя свои навыки супер-водителя — добирается до квартиры. В коридорах подъезда ни человечка. Ещё и лифт едет надоедливо медленно. Чимин почти протрезвел, но доза дури пока крепко держит. Хоть бы какого дерьма не успеть натворить… На нужном этаже тихо. Но Чимин портит всю идиллию шорканьем подошвы обуви, ленится поднимать ноги, из-за чего вновь и вновь привносит хаос. Хихикает с чего-то неясного и опять долго-долго вспоминает пароль от двери.       Знакомая рука помогает ему вновь допустить ошибку. Чимин ведёт плечом и всматривается в царство тьмы перед собой. Глаз еле различает очертания седых волос и блеск кончика катаны за спиной. Вау, а ты уже здесь, мой дорогой друг!       — Юнги, мой милый Юнги, — ласково шепчет он и на ощупь лезет с объятиями, нежно трётся носом о чужие скулы и в них же целует. — Я так соскучился… А где же ты был? — косить под дурачка — это буквально привилегия Чимина. Он, конечно, и без того в курсе, отчего у появления Юнги были такие задержки, но просто не может вовремя заткнуться и продолжает давить на чужое плохое настроение. Ему ужасно интересно, чем же эмоциональный бунт Юнги, в конце концов, закончится.       — В Нижнем Городе, — отрешённо, и даже не отвечает на объятия. Злится, сильно-сильно злится. Аж грудь ходуном ходит, а зубы тихонечко скрипят. Видимо, на них до сих пор подземный песок спит.       — Так долго?       — Возникли проблемы.       — Решил?       — Как видишь, — ну грубо же, грубо. Чимин слегка отстраняется, окончательно привыкает к коридорной темноте.       И пускай он лишь догадками разбирает очертания лица напротив, но по наитию и чуйке понимает, что Юнги ходит по краю. У него лоб в поту, мышцы напряжены, дыхание тяжёлое, а глаза, вероятно, смотрят вперёд очень цепко. Пёс вот-вот сорвётся с цепи. Чимин же бывалый хозяин, но не из тех, кто привык хвалить за каждое достижение. Он, наоборот, предпочитает не замечать накала атмосферы и заводит песню о том, как они с Тэхёном и Чонгуком сегодня ездили к Китайцу Джеку. Несёт, кстати, не самую важную чушь между делом. Вспоминает про свою первую самостоятельную поездку, про родной тёплый душ и мягкое мыло, про лапшичную, где ему отказались продавать виски, ну и про кракера, конечно, пару слов вбрасывает. Мол, ничего такого важного он так и не смог сказать, зато нёс пургу про какую-то матрицу. Юнги очень стоически выносил весь этот ураган слов, но рука его всё-таки сжалась на талии Чимина. Сжалась до синяков и хруста ткани любимого пиджака.       — А эти контрактор с куклой явно не простые, — продолжает, стараясь игнорировать боль в боку. — Они нам пригодятся. Убить-то всегда успеем, понимаешь?       — Плата, — всё-таки обрывает чужой монолог Юнги своим скрипучим и железным голосом. И даже без света ясен его безумный настрой.       — Чего? — театрально непонимающе переспрашивает Чимин. Собирается ломать комедию до конца, до той точки, пока не начнут ломать его самого.       — Мне нужна плата за способности.       — Я уже сказал, что скучал.       — Этого мало, — рыкает и, схватив Чимина за волосы, прибивает щекой к стене. Леопардовые пятна мнутся от такого сильного напора, в чужой руке остаётся осветлённый клок. Небольшой, но всё же. Чимин шикает от этой потери, а спиной уже ощущает, как своим весом Юнги пытается его обездвижить, пока твёрдым стояком трётся об уже пострадавшую за сегодня задницу.       — Я только что ужинал, — в тесноте протестует Чимин. Он как бы не самостиральная машинка, не вечно чистый Ангел. А любой секс требует хотя бы маломальской, но всё-таки подготовки. На данный момент она нулевая. И Юнги, по всей видимости, это устраивает. «Похуй», — только и цедит он злостно, принимаясь резкими движениями стаскивать с Чимина штаны.       А тому, кстати, совсем не похуй.       Игры играми, а место знать своё нужно. Поэтому он, пользуясь мгновением, вынимает из кармана — не собственного тела, заметьте — небольшой, но острый нож-бабочку. С собой нужно и такие штучки носить, ведь невозможно на сто процентов знать, сможешь ли ты воспользоваться контрактом неба. Сейчас как раз не та ситуация, и Чимин, блеснув ножом в полутьме, приставляет его к… собственной глотке. Юнги, который уже успел зажать в зубах футболку для удобства, стынет.       Попался, который кусался.       Это вообще очень интересный трюк. Наблюдайте. Чимин, конечно, мог уже давно пробить своему больному (будто бы гоном) псу живот и раскрутить кишки, как новогоднюю гирлянду. Мог, да не стал. Потому что после Юнги понадобится плата за регенерацию с ещё бо́льшей силой. И тут либо Чимина отымеют против его воли — извините, но на полный желудок совсем не хочется член в зад, — либо с хорошим (очень нужным сейчас) пёсиком что-то случится. Отсутствие платы равносильно бунту перед небесами. Пока никто не знает, чем оно чревато, а кто и узнал, то уже сдох. Страшной смертью. Чимину не выгодны оба варианта. А значит, мы возвращаемся к старым-добрым манипулятивным трюкам.       — Я же просто могу убить себя, понимаешь? — риторически спрашивает, а телом чувствует, как Юнги напрягается пуще прежнего. Не сильно, но в панику ударился. Боится потерять того, кто держит позвонки, хребет, не позволяет горбиться и вечно просит биться дальше. Если Чимин умрёт, то кто же теперь будет его толкать вперёд?       Юнги поднимает руки. Сдаётся. Плата за контракт бросает его в горячий пот, она хочет найтись, заставляет конечности двигаться сами по себе, а язык ворочать никогда бы не сказанные слова. Но он брыкается: сжимает губы в плотную полосу, ногами врастает в бетон, а все импульсы мозга, которыми уже шестой год владеет лишь небо (и, конечно, Чимин), изрезает, не даёт пробраться ещё глубже. Потому что любой неверный шаг или грубый тон может уничтожить единственную для Юнги святость. А он понимает, что Чимин ведь ни черта не шутит.       Чтобы Вы знали — Чимин вообще не умеет шутить.       И теперь, видимо, была достигнута некая точка его собственного кипения. Если раньше он многое Юнги позволял — буквально всё, — то теперь полосует остриём ножа горло, не боясь за последствия. Ещё чуть-чуть сильнее надавит — и покойник. От этого осознания у Юнги заметно начинают трястись руки. Была бы возможность, то рванул к Чимину да выбил нож из рук. Потому что оружие, как и спички, детям не игрушка. Чревато летальностью. Главный манипулятор этого банкета в курсе правил. А ещё он в курсе, что сработает быстрее, чем рефлексы Юнги. Тот просто не успеет ничего предпринять, если попытается. Они знают это оба.       Но так же оба знают, что Чимин Юнги не бросит, он его на кару небесную не оставит. И оно не акт заботы. Просто парни видят в друг друге чистую нужность, необходимость — зависимость в самом плохом её обличии. Чимин точно придерживается этих реалий. Юнги же…       Юнги глотает густую слюну, когда к нему приближаются очертания чужой тени. В их близости пахнет потом, алкоголем, еловым ароматизатором тачки и наточенным острием ножа. Совсем не милые сочетания, до серости реалистичные. Чимин эту серость хочет довести до абсолютной черноты, потому делает на горле надрез, добавляет в общую тесноту ещё и запах крови. Юнги пятится. Он воротит нос и врезается в стену — из охотника в один миг становится маленькой жертвой. Чимин его нагоняет тихой поступью и, всё ещё удерживая самого себя на острие ножа, левой рукой касается чужого потерянного лица.       Кожа у Юнги мягкая, хоть и иссечена редкой картой маленьких шрамов. Это он всё заработал в боях, нацепил на самое видное место, словно награды, и иногда тешит самолюбие, взглянув в зеркало. Сейчас он смотрит прямиком в густоту глаз напротив. Там мазут и черви, там давно раздробленный мир и дула пистолетов со струящимся дымком. Чимин есть хаос и разруха, есть отражение боли человечества, которое, задрав головы, хочет лишь выть от обессиленности и складываться на середине улицы в чёртову груду костей.       Вот такой есть настоящий Чимин. И от него Юнги никогда не откажется.       Он кусает нижнюю губу, когда Чимин вдруг жмётся к его рту так настойчиво и лихорадочно, обводит прицелом безумных зрачков, но обязательно не целует. Это так, шутки шутит. Свободной от ножа рукой он медленно — специально тянет время — скользит по напряжённой груди Юнги, нащупывает через одежду каморку сердца и секундно прислушивается. Есть кто дома? Кажется, это Вы несколько часов назад за меня умирали. Сердечная мышца ему отвечает бурным приветствием. Чимин улыбается. Но без искренности, да ещё с каким-то специфическим смешком, после которого резко кладёт руку на пах Юнги и несильно сжимает сквозь ткань джинсы. В ответ слышится тихий выдох. Судорожный, отдалённо напоминающий стон.       — Ты же этого хотел, верно? — шёпотом спрашивает, пока умело разбирается с ширинкой и прохладными пальцами тянет за резинку белья. Юнги молчит. Но, сам того не понимая, немного подаётся вперёд, хочет толкнуться в чужую руку. Чимин принимает это за одобрение, согласие и под собственный смешок сжимает член. Не сильно и не слабо — как надо.       Юнги от таких, казалось бы, обычных манипуляций начинает потихонечку задыхаться. Видимо, давно ждал. Хороший пёс. Верный. Предэякулята выделяется в достатке, поэтому Чимину легко удаётся скользить по стволу. Он размазывает липкость, совершает лёгкие движения, массирует яички и выдыхает в чужой рот алкогольно-неясные слова. Юнги вместо того, чтобы переспросить, ударяется затылком об стену, хрипит, позволяет опытным (правда ведь опытным) рукам чуть резко надрачивать и ласково застывать на головке, очерчивать контуры, чуть давить ногтем. От подобного прошибает током мошонку, пальцы на ногах мнутся о подошву, а загривок набирается влаги.       Чимин знает, что хорош, знает себе цену, оттого лишь набирает обороты, позволяет коридору многоэтажки наполняться хлюпающими звуками, вводить соседей в заблуждение, пока принимается с ещё большим напором скользить по стволу члена. Губами тем временем он удобно устроился на кадыке Юнги. Всего обмазал поцелуями, а когда заметил движения-наклоны к своему же лицу, то цыкнул и пустил ещё немного собственной крови. Юнги не испугался. От этого у него лишь дрогнул член. Вот и думай теперь: действительно ли он переживал или всё-таки ломал комедию, раз на порезы так воодушевлённо реагирует.       Ласки Чимина подвижные и твёрдые в своём наступлении: он не боится внезапных остановок, любит наблюдать за чужой реакцией с хитрым прищуром, давить большим пальцем на уретру и ждать над самым ухом скулежа. Он обладает над Юнги и его способностями к бессмертию, его платой за каждое «пока-пока» с жизнью. Оттого голова кругом. Чувствительность выходит на иные уровни, через пороги ощущений Юнги уже не переходит, а просто летит, спотыкаясь на моменте, когда Чимин шепчет ему всякую вкусную ерунду. «Было бы так здорово, если бы ты сейчас меня трахнул. Но знаешь, смотреть на тебя такого мне нравится ещё больше». И облизывает с розоватой щеки чужую капельку пота. На вкус солоно. Как и наше с тобой настоящее. Будущее, в котором кровь Чимина уже вовсю пачкает грудь Юнги, оставляет свои отпечатки, клеймит и завораживает.       Удержать руки на месте с каждой минутой становится всё сложнее. Хочется дать ответ на все касания, на мокрые поцелуи куда угодно, лишь бы не в губы. Но Юнги видит по чужим глазам, насколько опасны такие фокусы. Сколько бы ему ни хотелось зацепиться за тёмные волосы Чимина, сколько бы ни просили ладони обнять его покатые плечи, а всё оно может закончиться плачевно. Тем более нож от глотки пока ещё никто не убирал. Вот и приходится томиться в одиночку, сглатывать стоны вместе со слюной и чуть подаваться вперёд на резких движениях ладони Чимина. А та будто бы специально становится всё грубее и грубее. Юнги знает, что уже ходит по краю, он близко. Его член слишком напряжён, в мыслях сплошная туманность, а сердечный ритм бьёт по вискам. Контрактор поджимает губы и лбом утыкается в чужой лоб. Осторожно, чтобы не позволить ножу резать кожу дальше. Чимин лишь хмыкает и чуть приоткрывает рот. Видимо, хочет опять язвить, да никак слов подходящих найти не может. Поэтому…       Поэтому секундно стынет и быстро бросает нож в сторону.       Одна из дверей этажа со щелчком открывается.       Из-за неё показывается тёмная макушка и заспанный знакомый глаз. Чонгука, видимо, разбудили шорохи да вздохи. Вот это слух, вот это слух! Он щурится, никаких фонариков не зажигает, но даже так по силуэтам и какой-то подсказке от чуйки понимает, что перед ним новые товарищи по несчастью. Чимин закрывает обзор на Юнги, обе руки завёл за спину и стоит улыбается, пока бессмертный со своим обычным лицом безразличия смотрит вперёд. Выглядит это слегка подозрительно, но Чонгук не нанимался детективом, поэтому стоит на пороге молча и укладывает руки на груди, прижимает ближе. Видимо, мёрзнет со сна.       — О, не спишь?! — восклицает Чимин, шумит на весь подъезд больше прежнего. — Только… — сверяет время на несуществующих часах, — сейчас только шесть утра, верно? — и как он это смог узнать, всё ещё неясно. — Чонгу-ук, да кто вообще встаёт в такую рань? — ноет, но продолжает улыбаться. Гук же ещё раз молча бросает на них взгляд, подмечает, что это всё пиздец, как странно, и кивает в сторону квартиры, мол, я пошёл, а вы как хотите.       Чимин не спускает уголков счастливых губ пока вновь не остаётся без любопытной публики. Когда шаги Чонгука слышатся ближе к гостиной — а значит, опасность миновала, — он поворачивается к Юнги лицом и смеётся, поднимая перепачканные в сперме руки. Больной идиот. Пока Чонгук стоял на пороге, Чимин не переставал надрачивать Юнги, чуть заметно двигал ладонями за спиной и, в конце концов, поймал остатки чужого оргазма кожей. Её липкость Чимин вытирает о футболку Юнги, заранее не спросив разрешения. Тот же за этим молчаливо наблюдает и всё-таки находит в себе силы застегнуть ширинку.       — А я и не знал, что ты фанат такого, — комментирует Чимин шёпотом, а после разворачивается на пятках и спешит попасть в квартиру, пока на них не вышел поглазеть очередной сосед. Юнги недолго смотрит ему вслед, думает о чём-то — возможно, о произошедшем — и жуёт щёку изнутри. Плата за контракт медленно его отпускает. Он прямо чувствует, как скелет вновь встаёт на место, а забитые в череп гвозди безвозвратно исчезают в небытие.       Ну хоть какие-то плюсы от ситуации, когда ты вновь не разрешаешь целоваться в губы.       Когда Чимин уютненько устроился с чашкой кофе — искреннее спасибо тому человеку, который его купил — на диванчике в гостиной и уже мечтательно подумывал о том, как примет душ и завалится спать, из спальни на цыпочках вышел Чонгук. Он был одет в свои шмотки — джинсы да футболку — и чёрный длинный трэнч, который явно был не просто элементом стиля. Хотя, Боже, какой это «стиль»? Чимин корчит рожицу, будто бы у него в кружке налита горечь. На самом же деле, горько ему смотреть на Чонгука, который прячет отличное тело за обыкновенной повседневкой. Тебя бы да на обложку Vogue, дорогой! А вообще, куда это ты собрался?       — Раз уж теперь мы работаем сообща, то никаких секретиков, — напоминает Чимин, пристально наблюдая за тем, как Гук переливает в бутылку апельсиновый сок, а после кладёт его в холодильник.       — Мне пришло сообщение от бывшего… начальника? — он действительно не знает, как бы лучше, как бы точнее обозвать должность Джина. — Знаю, что это опасно, но придётся с ним встретиться, — Чимин кивает, мол, да-да, твоё дело, парень. — Присмотрите за Тэхёном, пожалуйста. И не пускайте его за мной.       — Давайте с тобой Юнги пойдёт, — предлагает Чимин, с громким хлюпом глотнув кофе. — Используешь его как щит, если что, — ну никакого сострадания у человека.       — Нет, я должен прийти на эту встречу один, — Чонгук надевает кепку, хотя солнца на улице ни черта нет, и смотрит из-под её козырька очень серьёзно и неотступно. Чимин хмыкает. Знает он такие взгляды. Они качественно выращенные болью, набитые опытом и грехами. У него самого идентичный.       — Такой самостоятельный, — отвечает Чимин с толикой уважения. — Получается, не слабый?       От этих слов Юнги, что всё это время тихонечко стоял в стороне, прислонившись к встроенному кухонному гарнитуру, ведёт плечом. То ли от отчаянного слова «слабый», то ли от воспоминаний о том, как Чонгук (уже дважды) смог его убить. Конечно, этот контрактор бесспорно силён. Было бы в нём побольше холода и ненависти, то мог бы стать одним из эпицентров страха всего мира. Примерно к этому и стремится Чимин, кстати. Гук же всё ещё свежий, мягкий хлеб, на который легко ложится масло. Он вкусный и приятный на вид. Таких не боятся, но с лихвой уважают. В общем, далеко пойдёт.       — Я ушёл, — вот так он отвечает на чужие слова. Не хочет сразу открывать все козыри. (Хотя суть и без того уже ясна).       — Ну пока, — машет ему рукой Чимин и наигранно опускает уголки губ вниз. Никак не удаётся ему развести Чонгука на долгие беседы о самом себе. Но это «пока» не удаётся. Общая идея всегда сближает. — Эй, Юнги, — зовёт, знает, что всё это время пёс торчал на кухне, отчего-то избегал встречи с новым знакомым. (Вероятно, из-за футболки, перепачканной в сперме. Или же просто не хотел с ним по старой злости говорить?) — А ведь Тэхён кукла, — кто такой Тэхён, пока для Юнги загадка.       Нет, он туманно припоминает, что после того, как в Нижнем Городе нож пронзил ему сердце, помимо Чонгука и Чимина в комнате появился кто-то ещё. Фигура эта была слишком смазана и неясна, никаких ощущений от её присутствия не было. Словно силуэт без души, человек с пустотой вместо органов. Хотя агрессивной опасности от него не чувствовалось. Теперь становится ясно, что тогда Юнги учуял дух куклы. Видимо, какой-то совсем необычной куклы.       — Китаец Джек сказал, что кукла может помочь нам найти матрицу, — продолжает Чимин, когда Юнги подходит к нему ближе, стоит около дивана, и не думая присесть. — Но что такое эта «матрица», никому из нас не известно. Хоть бы мелкое представление иметь, понимаешь? — говорит намёком и пользуется запрещённым приёмом: меняет выражение лица на саму нежность, изображает из себя бедную, несчастную овечку, которая в одиночку заблудилась в чаще леса. Того гляди и слезу пустит для пущей убедительности. — Юнги, нам — Мне, Юнги — без тебя никак.       Юнги жалеет эту крошку-овечку на полном серьёзе.       Ласковой руки, конечно, не тянет — оторвёт ещё. Но просьбы Чимина понимает ещё с первого слова, с тона и взмаха ресниц. Он кивает, соглашается, ровной осанкой и походкой твёрдой говорит о том, что собирается вернуться исключительно с хорошими новостями. От лица бессмертного, от живодёра, от верного пса — от лица мечтающего получить искренний поцелуй Мин Юнги. Чимин ему лишь улыбается вслед, машет рукой, словно плаксивым платком, от которого так и слышишь: «Возвращайся, пожалуйста, живым!» На деле оно абсолютно не так. Ведь стоит входной двери хлопнуть, как Чимин растягивает свою самую неприятную улыбку, а в мыслях складывает кроссворд о том, какой же Юнги неисправный слабак.       Где таких только берут?       На конвейере убитой жизни, вероятно.

***

      Чонгук и Джин встречаются в метро. В привычном для обоих вагоне, следующим до станции Синдзюку. Как поняли о месте встрече? Оно сталось очень логичным. За шесть лет упорной совместной работы было только два места, отмеченных для общего сбора. Первое — это развалившийся от небесных плит фонтан в парке, а второе — вагон номер шесть, левая сторона, восьмое сидение или же самый дальний поручень. Поначалу Чонгук проверил фонтан. Он стоял на своём прежнем месте, убитый, грязный, со скачущими в округе птицами и тишиной. И хотя порой здесь бывали люди, сидели чуть подальше на лавочках, например, то сегодня было как-то неприятно пусто. Словно второй раз на веку человечество истребили.       Но Чонгук не стал разводить грязи размышлений, а сразу же отправился на станцию метро, сел в нужный вагон, то самое место, и просто принялся ждать. Джин никогда не сообщал остановку, на которой подсядет. Поначалу казалось, что это специальный трюк, чтобы точно никто не смог заподозрить неладное. Но вскоре стало ясно, что это просто его заскоки, желание оставаться этакой загадкой. Видимо, за столько лет службы Организации родился комплекс неполноценности. Джина ведь окружали сплошные уникальные контракторы, вот и ему захотелось быть чем-то около них. Но всё-таки чаще это приносило проблемы и забирало больше положенного времени. Чонгука не раздражало. Привычка ждать выработалась быстро. Поэтому ему было совсем не сложно вытерпеть шесть станций, прежде чем встретить взглядом фигуру статного и привыкшего курить горькие сигареты человека.       Джин, как и всегда, одет в зелёное пальто и солнцезащитные очки с забавными дужками. Его руки спрятаны в глубокие карманы, волосы аккуратно уложены, лоб открыт всем ветрам, а сапоги чуть пыльные с дороги. Он сразу увидел Чонгука, улыбнулся и, промерив широкими шагом вагон, сел рядом. И опять от него за версту несло сигаретным дымом. Хоть все окна вагона открывай. Только сейчас Чонгук относился к этой детальке совсем иначе. Ему надоедливо казалось, что оно может быть последним разом, когда его глотку так спирает от чужой никотиновой вони.       — Как ваши дела? — вот так просто и спокойно начинает диалог Джин. Чонгук немного вымалчивает момент, сплетает пальцы между собой и бурчит: «Всё неплохо, Тэхён жив, я, как видишь, тоже». Джин усмехается, но в глазах его, чуть видных сквозь стёкла очков, плещется кроткая радость.       Тут-то Чонгук и не выдерживает, в нём просыпается какая-то тяга к разговору, хочется поделиться всем дерьмом, что успело за этот короткий срок произойти с ними всеми. Вагон практически пуст: только в самом начале сидит двое женщин и мужчина в деловых костюмах, но они не обращают внимания на шёпот Чонгука, который повествует о делах Нижнего Города. Говорить всё было бы ошибочным делом, поэтому он проходится касательно лишь по всем бедам и сокрушённо мотает головой, когда заводит тему Организации и её отвратительных методов расправы с предателями. Джин на это ничего не отвечает. Лишь поджимает губы, думает о чём-то одному ему известном.       — Теперь и тебя тоже убьют? — осторожно задаёт Чонгук вопрос, ради которого и рискнул прийти на эту встречу. Что хотите делайте, а изменённая в нём жилка контрактора уже не так безразлична. Её геном отличен, из-за чего давно забытое волнение о ком-то вдруг просыпается при мысли о Джине. Но тот лишь удивлённо вскидывает брови. То ли таких вопросов не ждал, то ли в шоке от прогресса отрешённого воина.       — Меня? — переспрашивает, думает, что мог просто ослышаться. Но Гук твёрдо смотрит на него. Не шутит. — Нет. Но вот тебя — да. Вас, тем более, — Джин достаёт из кармана пачку сигарет и, не смелясь дымить в общественном транспорте, просто крутит её в руках, дёргая за края не снятой плёнки. В этих движениях проскальзывает нечто нервное, доселе для Джина ареальное. По всем показателям он искренне волнуется. И, конечно, не за себя. — Будьте осторожнее, Организация уже начинает поиски, — Джин играет в настоящего предателя сейчас. Он выдаёт своего работодателя, думая о каких-то контракторе и кукле больше, чем о собственной преданности. Сильный поступок для такого слабого человека.       — Обязательно найдёт?       — Обязательно, — и твёрже только сталь.       — Пока я всё ещё жив, то хотел бы кое-что у тебя узнать. Мне нужна информация о том, что называют «матрицей», — выражение лица Джина после этих слов меняется в секунду, он подвигается ближе, снимает очки и глазами, полными тревоги, режет спокойное лицо Чонгука.       — Совсем дурной? — переходит на шёпотный крик.       — Последствия не важны, я уже всё для себя решил.       — А что насчёт Тэхёна? — Джин знает, на какие точки давить. Он не слепым родился, а потому давно успел заметить прогресс взаимоотношений между этими двумя. Очень дикий, очень странный, занебесный прогресс.       Прогресс — есть главная причина нападок со стороны Организации.       — А что насчёт Тэхёна? — Чонгук спрашивает грубовато. Невооружённым глазом видно, как плотно его окутывает туман под кодовым названием «Ким Тэхён». Главное, чтобы в нём отравы и ядов не сыскалось.       — Думаю, ему последствия точно важны.       Чонгук молчит, не спорит. Он не знает, а потому не берётся говорить от лица куклы, быть её голосом. Тэхён сейчас претерпевает огромные изменения, и очень сложно понять его настоящее отношение ко всему происходящему. Помогать или внушать ему собственное мнение Чонгуку не хочется. Он собирается играть честно и не пытаться насильно оставить подле себя тех, кто совсем этого не хочет. Контрактор всё-таки не такой уж тиран. А о Тэхёне он вообще печётся, следит, как за родной головой, за которую вот-вот назначат цену. Чонгуку в последнюю очередь хотелось бы доставлять кукле проблем и печали. Он давно решил, что это небесное дитя создано было как минимум для солнечных лучей, а не гнёта всего мира. От своих идей и по сей день не отступится.       — В любом случае, я тебя понял, — Джин вновь надевает очки и одёргивает воротник-стойку, когда в вагоне раздаётся писк, объявляющий приближение к станции. Он поднимается с места, недолго возвышается над Чонгуком грузом тяжёлой думы и вдруг кладёт руку на его плечо, сжимает несильно. С улыбкой прощается. Гук даже слова не может вымолвить. Горечь на языке заняла всё пространство и не позволяет вязать слов. И непонятно, откуда она вообще там взялась?       Джин выходит, не оставляет после себя ничего, кроме запаха сигарет. Он стоит на перроне перед дверьми поезда до последнего писка и сообщения об отправке, через мутное окно смотрит прямиком на Чонгука, не перестаёт тянуть уголки губ вверх. Но стоит вагону тронуться, попрощаться со станцией, как он поднимает руку и указывает на часы. Чонгук не метит в отряд зорких ястребиных глаз, но ему кажется, что стрелки тех потасканных наручных часов остановили свой ход. Прямо как во сне.       Прямо как в той реальности, где чистые озёрные глаза Тэхёна немо кричат о том, как сильно скучают по пропащему Чонгуку.       И от таких совпадений ком тошноты нервно просится наружу.