schroedin bug

      Проснувшись, Тэхён не спускает с Чонгука глаз. Как бы это комично ни звучало. Он и через повязку отлично наблюдает за его неловкими движениями после трёх месяцев бездействия. Хотя и в этом есть свой поганский плюс — так Чонгук далеко не убежит. Мышцы не дадут разгуляться с нагрузками, сколько ни старайся. Реальность есть реальность, и в ней придётся подчиняться законам логики. Поэтому контрактор хоть и злится на свою беспомощность, но не может делать больше положенного. Его и так непонятно каким образом вернули к жизни. Нужно беречь самого себя, иначе можно вновь загреметь в холодную коробку. А оно ой как не хочется.       Чимина и Юнги наутро, кстати, не обнаружилось. Проснувшись в обнимочку с Тэхёном, Гук осторожно выбрался из тепла чужого тела и, прихрамывая, постоянно теряя равновесие, дополз до кухни. А там повсюду пусто. В гостиной и ванной тоже. Только в коридоре на полу обнаружились следы свежей крови. Но это опять же выглядело совсем не подозрительно: зная этих двоих, можно предположить, что они просто опять в ссоре. Хах, «в ссоре». Оно слишком спокойное обозначение для их взаимоотношений.       Буквально сразу же проснулся Тэхён. Его только начинающий развиваться посттравматический синдром находил отражение в дрожащем голосе и мёртвой хватке. «Ты опять уходишь?» — отчаянное, режущее самым тупым и ржавым ножом. «Да куда там», — только и смог ответить Чонгук, а после крепко-крепко прижал к себе Тэхёна и предложил ему проспать до самого обеда. Или даже до вечера. Как полагается самым ленивым и бесстрашным к головной боли. Кукла лишь кивнула, но глубоко погрузиться в сон так и не смогла.       Гук, который, кажется, за всю жизнь отоспался, тихонечко наблюдал за чужой тревожной дрёмой. У Тэхёна даже пот на лбу выступил от, вероятно, страшного сновидения. Только и оставалось, что взять его за руку и осторожно разбудить, акцентируя настоящее на самом себе, мол, я всё ещё рядом и не собираюсь больше пропадать, обещаю. Кукла моргала фарфором и двигалась всё ближе, хотела слиться с фоном тела контрактора, окончательно забыться и в его клетках утонуть. Потому что в одиночку тяжело и безумно страшно. Второе подобное испытание точно не вынести.       Вот так они и лежат уже который по счёту час — тёплые, печальные, потерянные и растерянные, потрёпанные пуговки старой рубашки, нуждающейся в белизне. Если подняться с кровати, то куда? Да и зачем? Пустой желудок, конечно, уже липнет к спине — и как ты вообще, дружок, такой долгий срок без единой крошки жил? — но по ощущениям кусок в горло не лезет. Бывает же такое. Тэхён тоже не торопится с завтраком. Плохие сны имеют свойство перебивать аппетит и настроение. Потому без дела валяться в кровати выглядит довольно привлекательной перспективой. Особенно для тех, кто боится сделать следующий шаг в бездну игрушечного неба. Никогда ведь не знаешь, что ждёт тебя за поворотом. Может быть, даже кот в ящике.       — Все эти три месяца ты был в каком-то странном месте, верно? — Тэ спрашивает, будто бы и так всё знает. Ясно, что ему никак не соврёшь. Впрочем, и не хочется.       — Возможно, именно это место и прозвали матрицей. Хотя, по мне, оно всего лишь холодная коробка.       — Маленькая или большая?       — Не разобрать. Но второго такого путешествия не хотелось бы.       — Тебе было грустно? — так складно, так искренне и как-то по-детски спрашивает Тэхён, нахмурившись. Сколько же чувств в тебе, оказывается, сколько эмоций…       — Скорее страшно. Вспоминать и видеть забытое наяву — очень тяжёлый процесс, — признаётся Чонгук.       — А ты видел? Правда-правда? — кукла привстаёт на локте и нависает над Гуком тучей интереса. — Своих родителей? Прошлое? Ты всё это видел?       — Было дело, — печально усмехается, ловя себя на мысли о том, что последний год жизни в шкуре человека был не настолько хорош, как того хотелось бы, как оно иногда представлялось. — Даже с тобой успел пересечься.       — Со мной? Как это так? — Тэхён в замешательстве. Ещё немного виснет над Чонгуком, а после усаживается на кровати в позу лотоса, прямит спину и слушает в оба уха. У самого-то ничего от былого не осталось, а интереса с каждым днём лишь прибавляется. Вирус, что поразил мозговые оболочки тусклой куклы, бесконечно далеко разросся, и это любой дурак сразу заметит. Оттого Чонгук понимает, о какой опасности предупреждал Хосок. Прогресс в этом мире сравним с опасностью. Особенно если этот прогресс наблюдается у детей неба — пресных, равнодушных, до страшного ровных в своих чувствах созданий.       — Да, было дело. Встретил тебя, ещё мальчишку. Думаю, ученик выпускного класса средней школы. Весь такой опрятный и улыбчивый, с наглаженной рубашкой и портфелем, увешанным кучей значков, — ни слова, конечно, о мёртвом младшем брате и ужасающей картине падающих каменных облаков. — И, на самом деле, мне хотелось бы сказать тебе кое-что важное. Возможно, не самое приятное, но, поверь, необходимое. Для всех нас. Хорошо?       Тэ, конечно, не смыслит, в чём суть. У него мысли забиты образом самого себя маленького со значками на карманах портфеля. А Чонгук понимает, что тянуть с диалогом нет никакого смысла. Он Хосоку дал обещание помочь в обмен на возврат к реальности, потому теперь это не только дело четырёх любопытных детей неба, но и кого-то пятого — очень подозрительного и загадочного. Чонгук садится на кровати напротив Тэхёна, внимательно смотрит и не даёт даже намёка на улыбку. Это напрягает, оттого кукла слегка робеет, но кивает, мол, слушаю тебя и даже ничего не боюсь.       — Будучи в совершенно другом месте, мне удалось повстречать одного человека, который, кстати, и помог мне очнуться. Он тоже ведёт охоту на небеса, попросил помощи и дал мне небольшую подсказку, — Чонгук делает паузу, набирается воздуха или же уверенности. — Он завёл разговор о твоих глазах, Тэхён. Сказал, что в них сокрыта вся правда. Не уверен, что могу ему верить. Но, возможно, тебе есть чем поделиться со мной, м?       Тэхёна от чужих слов передёргивает. Разряд тока прошибает до самого сердца. И вмиг тело ощущается, как пустая канистра бензина, которая еле-еле балансирует на краешке кровати. Он весь холодный, в сиянии синем, и, кажется, где-то справа уже начинают распускаться нити пустоты. Чонгука пугать своей реакцией не хочется, но тот всё равно пугается, оттого приходится взять себя в руки — ага, в прямом смысле накрыть ладонями, спрятаться (хотелось бы) — и расправить плечи. Мол, да, возможно, мне совсем не хочется и не можется об этом говорить, но за пробу никто по голове не ударит ведь.       — Если честно, то я сам себя давно не понимаю. Был бы у меня скальпель, то резанул бы здесь, — дотрагивается кончиками пальцев до спрятанных глаз, — чтобы заглянуть внутрь. Там совсем не мёртвая плоть. Там что-то похожее на саму Смерть. Это что-то мягкое и тёмное, словно свежий пластилин, только что выпавший из рук неумелого ребёнка. Хочется достать его и разрезать, посмотреть, какой цвет внутри, — Тэхён ненадолго застревает на последнем слове, будто бы действительно задумывается о пластилине. Хотя это всего лишь странная метафора. — Снаружи всё мягкое и дряблое, но чем глубже, тем твёрже становится. Вскрыть бы всю эту кожу скальпелем, пинцетом залезть внутрь и добраться до крошечной сердцевины правды. Она действительно была бы самой крошечной. Как ноготь младенца.       Чонгук внимательно слушал-слушал чужой монолог и понимал всё. Любой другой потерялся бы ещё в самом начале. Но, будучи ребёнком неба, ему удалось ухватиться за мысль Тэхёна и даже примерить её на себя. У всех них есть такие чувства. Просто описать их никак не получалось. А вот кукла смогла. Она разобрала по полочкам и папочкам все ощущения, выведя вперёд общую формулу непонимания. Это самое непонимание поселилось в контракторах и куклах после катастрофы. Будто им и правда внутрь подкинули какой-то грязный пластилин. Вот он там и принимает разные формы, развлекается, пока сама оболочка терпит да страдает. А страх по самому себе и осознанию лишь растёт.       — Шесть лет назад, когда меня только-только достали из-под завалов неба, я осознал, что вижу смерть, — Тэхён говорит ровным, не дрожащим голосом, хотя по его суетливым движениям пальцев, которые перебирают плед, ясно, что воспоминания эти тяжёлые. — Я не помнил прошлого, не понимал настоящего, и первой, кто попал под мой неокрепший взгляд, оказалась бабуля. Она заметила, что я всё ещё жив, и решила помочь, но стоило только посмотреть на неё в упор, то мне открылась неприятная истина. Я будто бы наяву видел, как её спустя десять лет, промозглым зимним вечером за сердце хватает чья-то костлявая рука. Из рук бабули выпадает чашка горячего чая, и кипяток разливается ожогом по ноге. Никаких вдохов и выдохов сделать не получается, лицо обезображено болью, нейронные связи мозга быстро затухают, конечности трясутся, а губы бледнеют. Бабуля тянет ко мне свои сухие морщинистые руки, а я… А меня ведь нет, Чонгук, меня рядом нет, — на повязке Тэхёна вдруг начинают проявляться мокрые пятна. Это солёные брызги моря печали. Они топят душу и заполняют глотку вязкой слюной с привкусом собственной ничтожности. Потому что «я ничего сделать не смог, даже знаючи». — Труп бабули найдут через несколько недель соседи по магазинчику. Из-за запаха. Это будущее я увидел за несколько секунд, как перебивку кадров старого фильма. И мне ничего не оставалось, кроме как закричать с испуга и спрятать взгляд за ладонями, — завершает Тэхён, а слёзы уже вовсю чертят дорожки по его фарфоровым щекам. — В Организации мои догадки подтвердились. У некоторых кукол, помимо типичных способностей, есть ещё и такие вот «дополнительные». Моё умение видеть чужую смерть выходило мне же боком, оттого пришлось завязать глаза и притвориться чудиком. И чем дольше я им притворялся, тем больше в это верил, — Чонгук не помнит отчётливо первую встречу с куклой, но теперь в ряд выстраивает некоторые яркие детали: становится понятно, отчего Тэ так сильно враждовал с дураками, желающими смеха ради сорвать его повязку. Всё это было не бредом и совсем не помешательством. Причина оказалась колючей и болезненной. Так и хочется тихонечко спросить: «А как же ты всё это пережил?» — Прошло уже чуть больше шести лет, а я так и не научился пользоваться этой поистине страшной способностью. Да и, если честно, не хочу учиться. Чонгук, я не хочу знать, как будут умирать дорогие мне люди, — обращается намеренно по имени, делает этакий акцент. Чонгук молчит, тихонечко дышит, переваривает.       Кто бы только мог знать, что существуют такие изощрённые способности? Неужели их торговцу-дарителю так сильно хотелось позабавиться, что он привлёк саму Смерть? Чонгук даже примерно не может сказать, как бы он смог распорядиться этими глазами Бога адского мира. Слишком тяжёл груз. Да и кажется, будто бы ты суёшься не в своё дело — лишний зритель с дальних рядов, который прокрался на персональный спектакль зайцем. Или даже не так — его «заставили» прокрасться. Потому нельзя Тэхёна обвинять в огромной скрытности. Тем более его нельзя заставлять становиться полностью зрячим. Чонгук понимает, что обещал Хосоку помочь, да и сам давно жаждет во всём разобраться. Но даже так — Тэ уверенно перевешивает на чаше весов выбора. (Опять, да?) Если он станет совсем несчастным, то и нет никакого смысла продолжать. Всё, сушите вёсла.       — Значит, мои глаза могут помочь Чонгуку? — кукла специально сводит интонации к нулю, чтобы был неясен её настрой. Контрактор же не хочет быть виновником чужих нервных срывов и грустных морей фатализма.       — Не глаза, но ты сам, — Чонгук нежно накрывает руку Тэхёна своей ладонью и спокойно тянет уголки губ вверх, мол, всё будет хорошо и отлично при любом твоём расположении духа, тебя винить некому и незачем — мы всё-таки не на Страшном Суде. — Каждое твоё решение будет правильным.       — Эй, Чонгук, — Тэ переплетает пальцы с чужими и склоняет голову набок, проницательно оглядывая контрактора через ткань, — а ты как-то вырос за эти три месяца.       — Ты тоже, — одобрительно кивает. — Даже волосы покрасил.       Тэхён слегка смущается и свободной рукой убирает упавшие на фарфоровый лоб прядки чуть осветлённых волос. «Это всё Чимин», — еле слышно отвечает он и, конечно же, не врёт. До него самого идея со сменой имиджа никогда бы не дошла. Зато Чимин, у которого периодически случаются страшные приступы скуки, увидел в нетронутых аммиаком волосах Тэхёна своё новое развлечение. Он предложил их высветлить на пару оттенков, распинался, каков мастер (ломастер) и первоклассный стилист («Да со мной как-то сама Донателла Версаче советовалась, правда-правда, не вру!»).       В итоге не осталось ничего, кроме как согласиться и по прошествии пары часов получить оттенок, отдающий в приятную пшеницу. Чимин был чертовски доволен результатом, опять нарядил Тэхёна в изыски и принялся за работу фотографа. Юнги смотрел на всё это издалека, пил холодный кофе с мыслью о том, что тот горячий, и, поймав взгляд растерянной куклы, лишь кивал, чуть улыбаясь: «Думаю, тебе идёт». Ну спасибо. Тэ поначалу было непривычно, но позже такое не кардинальное уместное изменение пришлось ему по душе. Ко всему в конце концов привыкаешь. Теперь ещё и Чонгук заметил такую мелочь, и сердце почему-то никак не может нарадоваться этому мелкому факту.       — Знаешь, я бы не хотел видеть то, как ты умрёшь, — шепчет, и плечи его робеют под грузом этой правды.       — Тогда не смотри на меня, — так простецки отвечает Чонгук, косит под дурачка, пытается из улёгшейся по углам дымки печали вынести остатки тёплых лучей невредимыми. Тэхён с этой чудаковатой беспечности хмурится и сильнее сжимает чужую ладонь.       — Как же мне на тебя не смотреть?       И действительно — «как?»       Чонгук его словам улыбается, находит в них что-то своё, приятное, и впервые за долгое время ощущает в себе твёрдую уверенность, которая выступит фундаментом для грядущих дней. Он смотрит на куклу с лёгким прищуром — (стрелять собрался? Ага, в самое сердце), — вычисляет координаты и не видит никаких «лучших моментов для…». Есть только здесь и сейчас. Потому что этому городу доверять нельзя. Может и так случиться, что завтра ничего не будет — завтра просто не настанет, разорвётся на кусочки и исчезнет в пространстве бытия. Тогда и говорить не получится. Значит, нужно учиться не откладывать на когда-то и, переборов сомнения, говорить о главном.       — Тэхён, на самом деле, ты мне очень нравишься, — да, говорить о главном, не краснея и не отводя взгляда. Система и Организация, услышав подобные откровения, вероятно, пришли бы в дикий ужас. Контрактор признаётся в чувствах кукле? Где такая наглость видана? Неужели поломки произошли в самом генотипе, исказили всю структуру, переписали изнанки мозговых оболочек — вернули человечность? Очеловеченный ребёнок неба. Страшная штука.       — Нравишься? Это как? — мы врезаемся в информационный барьер. Тэхён пока лишь подросток в смысле познания. Он хоть и давно отличается от типичной куклы, но всё-таки не до конца воспринимает причуды ощущений и чувств. Чонгук всё понимает, оттого совсем не теряется и не грустнеет.       — Это когда тебе с человеком очень приятно быть вместе. Я бы даже сказал, «жутко» приятно. Как Рождество, внезапный выходной в середине загруженной рабочей недели, целая упаковка жвачки в кармане, новорождённый котёнок и сразу всё вместе, — перечисляет Чонгук, замечая, как смурность на лице Тэхёна проясняется. — Это такое чувство, когда из-за одного человека, кажется, можешь полюбить и весь мир. Потому что именно в этом отвратительном и кривом мире ты смог встретить дорогое чувство. Понимаешь? — Тэ ненадолго задумывается, будто бы ждёт загрузки последней папки данных, а потом подаётся чуть вперёд и, улыбаясь, отвечает:       — Тогда, получается, и ты мне, Чонгук, очень сильно нравишься.       Вот как оно всё просто, оказывается.       И не нужно бегать по всем этим лабиринтам, пытаться искать оправдания и пояснения своим же поступкам, прятаться в скорлупе и долго-долго не принимать данность. Не нужно всё это. Всегда есть более простые пути, которые ясны даже контракторам и куклам, что, вообще-то, родились бесчувственными тварями с железными сердцами и песчаными головами. Если не закрывать глаза, когда смотришь в зеркало, то можно очень многое обнаружить. Удивиться. Посмеяться с самого себя, глупого, а потом, не скача по лесам собакой-ищейкой, напрямую всё высказать. Здорово же, очень здорово.       Чонгук бы никогда не подумал, что будет счастлив от подобной простоты, от «здесь и сейчас» без планов на завтра. Он осторожно касается лбом чужого лба — измерение температуры чувств, — смотрит через ткань, видит моря и не боится тонуть (хотя плавает несносно), а после легко и терпко целует Тэхёна, чувствуя, как в груди покалывает от того, что на собственные действия находится ответ.       Кукла обнимает Чонгука за плечи, двигается всё ближе и ближе, перебирается на колени, впечатывается в грудь, будто бы хочет пробраться внутрь и залечь тихонечко около пятого позвонка. (В уголок, чтоб никто не уволок). Губы целуют другие нежно и без спешки, момент тянется, как любимая жвачка с приторным вкусом фруктов. Тэхён неумел, но старается — ещё чуть-чуть, и брови начнёт хмурить от концентрации, — Чонгук же ведёт себя интуитивно. Он, кажется, когда-то уже имел опыт в любви. Но всё оно стёрлось. Стёрлось, и к лучшему. Ведь сейчас перед ним сидит мальчик замечательных кровей, в нём кроется что-то такое — в нём что-то есть. А может, наоборот, чего-то нет. Хотя, если хорошенько подумать, то это одно и то же.       И это так здорово. Так здорово, когда не случается любовного выкидыша, когда на чувства отвечают чувствами, крепко-крепко обнимают, льнут, целуют в уголок губ и острый кончик носа, когда в момент приятной нежности с глаз случайно спадает повязка — как всегда умеет подгадать момент — и миру открываются два глубоких моря, на дне которых пляшут искры. Тэхён не отворачивается и не прячет взор, хотя поначалу болезненно привыкает к яркости мира. Через ткань всё равно не так всё радужно видишь. А тут тебе и оттенки, и луч солнца на подоконнике, и пара родинок на чужой щеке, и, ого-вау, оказывается, моя кожа такая загорелая (я уже успел позабыть), и Чонгук весь такой красивый, немного нездешний, смотрит в упор, не моргает, ничего не боится, потому что, будучи котом в ящике, перерос Смерть.       Тэхён удостаивает его лишь лёгкой оглядкой (как осторожный воришка какой-то) и сразу принимается плакать. Тихонечко так, мимоходом. А в глазах у него скапливается печаль из уголков, вероятно, самой души. Обезболом становится еле ощутимый поцелуй в солёные губы. Контрактор окружает его теплом, отводит волосы за ухо и шёпотом, без нажима спрашивает:       — Неужели недолго проживу?       — Долго и счастливо, конечно, — отвечает, а сам развозит по ресницам сырость, ещё чуть-чуть, и начнёт скулить побитой животинкой.       Чонгук хочет в это «долго и счастливо» верить, но, наблюдая за чужой реакцией, приходит к другим выводам. И нисколечко не расстраивается. Судьбу нужно принимать за данность, выверенность и не сыпать обидами. Будь что будет, да? Чонгук подмигивает грозовой туче-Тэхёну и, собрав кончиками пальцев его последние слёзы, спешит вернуть повязку на прежнее место. Моря вновь настигает тьма, и шторм успокаивается, приходит покой, кукла затягивает узел ткани позади головы и вновь обращается с грузной грустью в голосе:       — Я не знаю, как пользоваться моей способностью, и совсем не понимаю, чем могу помочь в поисках загадки катастрофы. Но одно могу сказать точно, — Тэ тянется рукой к порезу на щеке Чонгука, который ночь назад оставила бессмертная катана, — мы уже очень близко. Твоя рана не успеет зажить до конца.       Конца?       Но Тэхён не комментирует. Он только вновь набрасывается с объятиями и ещё долго сидит неподвижно, будто бы скорбит за всё грядущее в чужое плечо. Чонгук лишь нежно гладит его по спине и украдкой целует в висок.       Это очевидный штиль.

***

      Вечером в квартиру возвращаются главные потеряшки. Свою внезапную отлучку они никак не комментируют, друг друга не избегают — а значит, не в ссоре, — но без прелюдий сразу переходят к сути, к тому, что за несколько часов пропажи узнали. Как оказалось, Чимин с самого пробуждения Чонгука и его словах о глазах Тэхёна был схвачен мыслью о Нижнем Городе. Он вспомнил о местной Библии и о толковании врат.       Самому, конечно, все точки в одну линию было свести сложновато, поэтому они с Юнги потащились в церковь, в которой, по информации последнего, находился вход под землю, а следовательно, и конкретные знания о мире катакомб. Чонгук сразу понял, о каком храме идёт речь. Именно из его лабиринтов они и смогли попасть в Нижний Город. Кто бы мог подумать, что придётся вновь вернуться к воспоминаниям тех бывалых дней, которые, казалось бы, никаких подсказок толком и не дали. «Казалось бы», да? Потому что Чимин спешил внести некоторые опровержения.       Им удалось очень мило побеседовать с церковным пастором и поставить несколько точек в интересующих вопросах. Поначалу мужчина был логично несговорчив, притворялся набожным глупцом и всё тараторил о том, что часы исповеди закончились. Юнги пришлось его немного припугнуть. Насколько «немного», было оставлено без уточнения, но на катане контрактора можно заметить следы крови. Потому выводы напрашиваются сами собой.       — В общем, про твои необыкновенные способности, Тэхён, всем верующим известно, — оглашает Чимин и, перелистнув несколько страниц Библии, указывает на картинку с подписями на неясном языке. — Их называют глазами Бога.       Бога.       Аж самого Бога.       Какого только, интересно: того самого, о котором весь мир когда-то говорил, или же того, кто обрушил небо и понаплодил детишек катастрофы? Этого, увы, Чимину и Юнги узнать не удалось. И хотя подземные жители чествуют вроде как самого обычного Всевышнего — ну, того самого, что за все грехи человеческие был распят на кресте, — да только Тэхён явно не от него глаза получил. Тут если и Бог замешан, то явно Смерти. Правда, никто об этом вслух, конечно, не говорит.       — Ты можешь видеть суть и сущее, — Чимин указывает на одну из иллюстраций Библии, на которой два огромных зрачка буквально просвечивают низенького маленького человека, отделяют от него все страсти и кошмары, рассматривают сердцевину и выносят приговор. Тэхён не хочет быть судьёй, да и за такие способности язык поблагодарить не повернётся. Поэтому он молчит, не зная, как комментировать всё то, что нарыли парни. — Если пастор не наврал, то при помощи твоих глаз можно и врата найти, — между делом упоминает Чимин о своей идее фикс. Он за вратами уже не первый год гоняется, а тут такая возможность. Не хотелось бы упускать. Хотя, если кукла пойдёт в отказ, то, кажется, заставить её помочь станет невозможным. И не только из-за твёрдости той, но из-за появившейся мягкости Чимина в сторону фарфора.       — Я примерно понимаю, что должен делать. Просто не хочу. Если честно — боюсь, — вот такое откровение.       — Чего же ты боишься? — хмурится Чимин. Он не видит проблемы, её не понимает. Кукле всего лишь необходимо снять повязку, а что до остального, то контракторы готовы со всех сторон от нападок защитить. Они всё-таки не слабаки какие-то, не новички.       — Я не хочу видеть смерть дорогих мне людей, — «дорогих мне», да? Множественное число. И у каждого в комнате от этой простенькой фразы в грудине что-то колко ведёт.       — Не принимай всё это близко к сердцу, — отрезает Чимин. На самом деле пытается подбодрить. — Все мы когда-нибудь умрём, — кладёт руку на понурое плечо Тэхёна, легонько сжимает и подмигивает, когда к нему через ткань обращаются два судьбоносных глаза.       — Такое чувство, что эта история без хэппи-энда. Она бесконечная. Без переломного момента, что ли, — Тэ на мгновение замолкает, поворачивает голову к окну, к городу, где давно нет неба и настоящих людей. — Возможно, только так познаются истины? — то ли риторически, то ли действительно спрашивает.       — Может быть, потому что все мы в матрице? — подаёт голос верный пёс Юнги. Тэхён старается скрыть удивление: он никогда бы не подумал, что именно бессмертный решит озвучить эту мысль вслух. Это ничем не подкреплённые догадки, которые лишь после пробуждения Чонгука получили почву. И то влажную — вот-вот провалишься. Потому кукла эту тему не заводила. А Юнги не побоялся вслух говорить о матрицах. Не понимает, что ли, что своими словами ставит под знак вопроса саму действительность…       — Дайте мне пару дней, — Тэхён нарочно игнорирует вышесказанные слова, переводит тему, — и я расскажу, что нам всем делать. Не стану врать: на сто процентов я в себе не уверен. Но больше вариантов нет. Это будет наша последняя попытка, — говорит серьёзным тоном, не пытается подыскать подходящих слов. Потому что их просто больше нет. Доигрались в жизнь, доползались. — Дальше — всё.       Потому что действительно: дальше — всё.